Второй

— Твой отец совершил ошибку, — мягко, почти мелодично отвечает подросток, ведя кистью по раскрашенному холсту. На нем — завораживающая взгляд зима, белые покрывала с голубовато-серебрянными тенями, обнимающие склонившиеся в приветствии сосны, и один-единственный силуэт вдали. Кисть аккуратно оставляет за собой небрежный мазок, позволяя волосам силуэта развеваться на ветру бледно-золотыми кудрями. Анарья улыбается, даже не оборачиваясь на дальную кузину, продолжая отрешенно мешать краски на палитре, — Это нормально. Любой эльф способен на то, чтобы оступиться. То, что его ошибка родилась и выросла, не делает его обязанным следить за тобой.       Ровесница эльфийки стоит поодаль, то сжимая, то разжимая кулаки — ее русые волосы завязаны в небрежную косу, перекинутую через плечо, а зеленые глаза горят отчаянием. С ресниц одиноко свисает первая гневливая слеза. Она только открывает рот, чтобы что-то сказать, как пару мгновений рассматривающая картину Анарья продолжает: — То, что ты еще здесь — это недоразумение, а не его целенаправленный выбор, — еще один мазок масляной краски по холсту — и силуэт обретает знакомое молочно-белое платье. Едкий запах разбавителя красок ударяет в нос обеим еще сильнее, слегка вскруживая голову, — На его месте я бы прогнала тебя прочь, раз уж ты ему ни к чему, уж будь благодарна, что он любезен. А на твоем месте, — она с отрешенной теплотой улыбается, приближаясь к картине еще ближе, почти касаясь носом уже застывших красок, и аккуратно вырисовывая еще один локон, — Я бы повесилась. Или спрыгнула с ближайшего обрыва. У твоего отца и так множество проблем — зачем нагружать его еще больше?       Анарья оборачивается, светло улыбаясь полуэльфийке, а уже подсохшие пятна краски на руках и, каким-то образом, лице, добавляют улыбке какой-то странной детскости. Платье, в котором эльфийка рисовала каждый раз, уже и без того раскрашено самыми разными цветами — и это явно не было задумано дизайнером. — Кстати, как тебе? — и кивает на картину.       У Лириен под ногами как будто земля расходится — в груди все холодеет, горло сжимается от жгучей обиды, от пронизывающего каждую клеточку унижения. — Как ты можешь такое говорить… — срывающимся голосом шепчет она, отводя стыдливо взгляд и чувствуя, как слова проникают глубоко в сердце, обхватывают подрагивающую душу точно плющ, и сжимают. Сжимают больно, удушающе.       Но что она может сказать в ответ? Она всегда была обузой для своего отца — тяжелой ношей, давящим бременем на его эльфийской крови. Это позор для него. А для нее? Это ярлык. Ярлык грязи, ярлык низости. Даже в глазах кузины, с которой они, казалось бы, ладили с детства, Лириен — просто неприятный нюанс в жизни.       Терпимый, но неприятный. — Лириен? Ты тут? — беспечно-шутливым тоном интересуется Анарья, аккуратно постукивая другой стороной кисточки по кончику покрытого редкими веснушками носа дальней родственницы. Лириен моргает в ответ, выниривая из пучины мрачного, обжигающего осознания.       Кивает. — Да. Мне… просто нужно побыть одной, — с полузадушенным, трепещащим вздохом шепчет она, спешно вытирая вот-вот готовые накатиться слезы, резко разворачиваясь и выходя из комнаты. Ей обидно — ведь все сказанное бьет по душе сильнее, чем она хотела бы показать, ей страшно — ведь сказанное может оказаться чистейшей правдой. Ей больно — ведь, скорее всего, правдой это и является.       Анарья с блеклым интересом склоняет голову к плечу и равнодушно хмыкает — она не хотела расстроить ту или обидеть. Просто давала совет.

***

— Ох.       Это первое, что срывается с губ, после того как Анарья, сделав последний штрих на своей картине, отправляется искать дражайшую родственницу. Эльфийка заглядывает везде — ее ладонь нерешительно приоткрывает дверь в кабинет отца, памятуя, что произошло в последний раз, как она там была; толкает ручку, заглядывая в свою спальню, где все, от пола до подвязанных штор кричит «дочь семьи Ребелис»; и наконец выходит на улицу. Вдыхает зимнюю прохладу полной грудью, чувствуя, как та щекочет ее изнутри, прежде чем двинуться в лес за домом — возможно, в порыве своих хрупких эмоций, Лириен отправилась на небольшую прогулку? Проветриться, прочистить голову.       Анарья ожидает увидеть Лириен у небольшого ручейка, у которого она обычно сидит, когда что-то особенно сильно ее расстроило; у одного из деревьев — лесок редкий, от пальмы до пальмы несколько шагов, и заприметить знакомый силуэт как будто бы легче легкого.       Но Лириен нет ни на берегу у журчащей воды, ни под нежно шелестящей листвой — ее нет нигде.       Пока совсем неподалеку не раздается глухой стук, будто что-то тяжелое, — тяжелее случайного камушка или ветки, — упало с огромной высоты, при этом еще болезненно хрустнув. Анарья прикладывает ладонь к груди, в ее голове уже роем жужжат подсказки — что сказать о падении, как спросить о самочувствии, какой тон использовать и какой вздох издать. Она заворачивает за возвышавшийся подле небольшой холмик с обрывом. — Ох, — срывается вместо этого с ее губ, когда она видит разлетевшиеся по траве русые волосы, когда видит неестественно вывернутую шею и разорвавшую кожу выпирающую кость, когда видит изломанные руки и ноги, и захлебывающуюся в собственной крови девчонку. Пару мгновений удивленного молчания, перывистых вздохов и негласной мольбы в еще горящих зеленых глазах.       А дальше все подергивается дымкой странного восхищения и восторга. Захлебывающийся девичий вдох, шелест листвы, несмелый шаг. Шорох платья, окропленная уже впитывающейся в землю кровью смуглая кожа. Несмелый, трепетный выдох и мазок подушечками пальцев по изломленной руке. Анарья смотрит — смотрит своими широко распахнутыми голубыми глазами, ловя каждый предсмертный хрип Лириен, каждый задушенный всхлип, каждое вздрагивание раскрошенной грудной клетки. На губах танцует неосознанная улыбка — искренняя, живая. Тишина. Отражение в зеленых глазах, последний раз вздрогнувшие ресницы.       Стекленеющие глаза.       Покидающий тело опьяняющий восторг.       Опускающаяся на тропический лес тишина.       И накатившее осознание.