Цена одиночества

День был долгим и унизительным. Новобранец, на которого они делали ставку, снова не смог — его вырвало от страха после первой же учебной тревоги. Берлин с силой швырнул свой шлем о землю. — Ничего не выходит! — его голос был хриплым от бессилия. — Они не железные. Мы не «Молот», чтобы ковать их в горне! Вена стоял неподвижно, наблюдая, как медики уводят очередного сломленного парня. Его лицо было каменным. Он поднял планшет: — Значит, позовем того, кто умеет. Берлин резко обернулся: —Буду? Серьезно? Ты хочешь, чтобы этот сумасшедший пацан устроил здесь цирк? — Его «цирк» дает результаты. Он знает, как выживают. Решение было принято. Запрос ушел в «Молот».

***

Ночь опустилась на «Ангар», тихая и глубокая. Вена сидел на подоконнике в их комнате, прислонив лоб к холодному стеклу. За окном тьма была почти абсолютной, лишь где-то вдалеке мерцали редкие огни вражеских позиций. Его пальцы бессознательно водили по поверхности планшета, лежавшего на коленях, но экран оставался темным. Он просто смотрел в никуда, растворяясь в тишине и тенях. Берлин, лежавший на кровати, наблюдал за ним через полумрак. Вид застывшей спины друга казался ему особенно хрупким в этот момент. Он видел, как огни снаружи на мгновение отражались в стекле, пересекая лицо Вены словно шрамы из света. — О чем думаешь? — тихо спросил Берлин, нарушая молчание. Вена не шевельнулся, лишь его дыхание через стому на секунду участилось. Он медленно поднял планшет, и мягкий свет экрана осветил его лицо. — О том, что огни вдалеке похожи на те, что я видел в детстве из окна больницы. — Электронный голос прозвучал приглушенно. Берлин приподнялся на локте. Он не ожидал такого начала. —Больницы? Почему? — После пожара. Я пролежал там три месяца. — Пальцы Вены замерли, будто ощущая давнюю боль. — Смотрел на огни города и думал, что у каждого из них есть дом. А у меня его больше не было. Он перевел взгляд с окна на Берлина, и в его глазах стояла та самая, давно закопанная боль десятилетнего мальчика. — Я пришел в «Ангар», потому что здесь был единственный огонь, который мог сжечь мою боль. Огонь мести. — Он снова посмотрел в окно. — Но он сжег все. Даже меня самого. Берлин молча встал и подошел к окну, встав рядом. Он смотрел на те же огни, что и Вена. — А сейчас? — спросил он так же тихо. — Что ты видишь в этих огнях сейчас? Вена долго смотрел в темноту, прежде чем ответить. Свет планшета поймал влажный блеск в его глазах. — Пустоту. Просто... пустоту. И понимание, что та боль была хоть чем-то. А это... это ничто. Когда Вена замолчал, Берлин решил сменить тему — на что-то более живое, настоящее. — Знаешь, — сказал он, стараясь говорить легче. — А ведь на тебя многие засматриваются. Из медчасти особенно. Рыжая так вообще глазами тебя ест. С такими-то данными... — Он сделал паузу, изучая черты лица Вены в лунном свете. — Красавец, черт возьми. Шрамы только добавляют харизмы. Вена тихо усмехнулся, но в его глазах не было радости. Его пальцы заскользили по экрану: — Девушка? Нет. И не надо. — Почему? — настаивал Берлин. — Неужели тебе приятнее одному с этой... — он кивнул в сторону планшета, — ...с этой штукой разговаривать? Вена посмотрел на него, и в его взгляде была страшная, выстраданная ясность. — Так проще. Если умру, никто не будет плакать. Никто не сломается. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Солдат не должен ни к кому привязываться. Не должен оставлять после себя слез. Я — идеальный солдат, Берлин. Потому что моя смерть никому не принесет боли. Кроме врагов. Он снова повернулся к окну, к ночи, к одиноким огням вдалеке. Его фигура в лунном свете казалась одновременно и монолитом, и призраком. Берлин, сидевший на краю кровати, покачал головой. В его голосе не было шуток, только твердая, братская настойчивость. — Это ложь, и ты сам это знаешь, — тихо, но четко сказал он. — Ты построил эту крепость из одиночества и думаешь, что защитил себя и всех от боли. Но подумай. Подумай о Буде, который, получив наше письмо, бросит все и помчится сюда, не задавая вопросов. Потому что ты ему дорог. Он сделал паузу, глядя на неподвижную спину друга. — Подумай о той рыжей медсестре. Она не просто смотрит. Она видит тебя. И ей не все равно. А я? — Голос Берлина на секунду дрогнул. — Если ты умрешь, мне будет больно. Такой боли ты мне не пожелаешь. Так что не рассказывай мне сказок про «идеального солдата». Идеальный солдат — это миф. А мы с тобой — живые люди, которые ошибаются, боятся и... дороги друг другу. Цена твоего одиночества — это не только твоя боль. Это и наша. Вена не повернулся. Но его плечи, бывшие до этого напряженно-неподвижными, медленно обмякли. Он не поднял планшет, чтобы ответить. Он просто сидел, глядя в ночь, и впервые за долгое время его одиночество в тишине было не абсолютным. Оно было оспорено. В него ворвались голоса тех, кто, оказывается, был готов плакать на его могиле. И это пугало куда больше, чем любая вражеская атака. Он долго молчал. Так долго, что Берлин уже решил, что разговор окончен. Но вдруг Вена медленно повернулся. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из бледного мрамора, а глаза были слишком яркими. Он поднял планшет, и его пальцы, обычно такие точные, теперь двигались почти неуверенно. — Хорошо, — начал электронный голос, и в его ровном звучании вдруг появилась едва уловимая трещина. — Допустим, ты прав. Он замолчал, подбирая слова, которые, кажется, жгли ему пальцы. — Но если... если это все же случится. Если я умру. Даже самой тупой, нелепой смертью... от случайной пули, поскользнувшись, не важно... — Он снова остановился, чтобы перевести дух, которого на самом деле не было. — ...то сделай мне одолжение. Похорони меня не как солдата. Не с оружейными залпами, не с воинскими почестями. Вена посмотрел прямо на Берлина, и в его взгляде не было ничего от «идеального солдата». Только усталость и какая-то обретенная, горькая ясность. — Похорони меня как лучшего друга. Просто положи в землю. И пусть на моей могиле не будет звезды. Пусть там будет что-то... живое. Дерево. Или просто цветок. Он отложил планшет, и его голос, уже без электронного посредника, прошелся по коже тихим, беззвучным шепотом, который Берлин прочел по губам: «Потому что им я и был на самом деле. Всего лишь другом». Больше ничего не нужно было говорить. «Идеальный солдат» был мертв. А человек, который боялся быть тем, кому не будут плакать, только что отдал свой последний и самый важный приказ — помнить его не как боевую единицу, а как человека. И это была единственная битва, в которой он по-настоящему победил.