Невольный солдат

Рев мотора разрезал утреннюю тишину «Ангара», заставив новобранцев, занимавшихся строевой подготовкой, в испуге отпрянуть. Пыльная тучка поднялась у главных ворот, и из нее вынырнул мотоцикл. На нем был тот самый, легендарный среди своих, заляпанный грязью шлем «Молота». Мотоцикл с визгом тормозов развернулся на месте, подняв еще больше пыли, и замер в метре от Вены и Берлина. Двигатель заглох. Воцарилась звенящая тишина, в которой был слышен только треск остывающего металла. Рука в черной перчатке поднялась и сняла шлем. И под ним оказался не хмурый ветеран, а молодой парень с короткими, выгоревшими на солнце рыжими волосами и веснушками на носу. Он небрежно тряхнул головой, огляделся по-хозяйски, и его взгляд скользнул по новобранцам, Берлину... и наконец остановился на Вене. Его глаза, ярко-зеленые и живые, на мгновение задержались на хирургической повязке на шее Вены, на планшете в его руках. В них мелькнуло мгновенное удивление, даже шок — ведь в последний раз, когда они виделись, ничего этого не было. Но уже в следующую секунду его лицо расплылось в широкой, знакомой ухмылке. Ни одного вопроса. Ни единого слова о случившемся. — Ну что, сослуживцы! — крикнул он, спрыгивая с мотоцикла и расстегивая куртку. — Давненько не виделись. А вы тут, я смотрю, салон красоты открыли? — Он кивнул в сторону шокированных новобранцев, затем его взгляд снова вернулся к Вене и Берлину, став серьезнее. — Дела какие? И зачем я, собственно, понадобился? Вена медленно поднял планшет. Электронный голос прозвучал ровно, без эмоций, констатируя факты: — Они не умеют воевать. Не умеют убивать. Не умеют выживать. — Вена кивнул в сторону новобранцев. — Мы пытались. Не получается. У нас нет времени на долгую подготовку. Он сделал паузу, глядя на Будапешта, словно взвешивая его реакцию. — Ты выжил в «Молоте». Три года. Знаешь, как из таких... — Вена снова кивнул на новобранцев, — ...сделать бойцов. Быстро. Жестко. Эффективно. Научи их. Научи их не бояться. Научи их убивать. Берлин, стоявший рядом, мрачно хмыкнул: —Да, сделай из них таких же отчаянных головорезов, как ты сам. Иначе через неделю мы все будем молиться о пощаде. Будапешт выслушал, его лицо стало серьезным. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на дрожащих от страха новобранцев, потом на Вену, потом на Берлина. — Понял, — коротко бросил он. — Задача ясна. Значит, будем ломать и строить заново. — Он уже поворачивался к новобранцам, но на прощание добавил: — Только не жалуйтесь потом на методы. Вы сами попросили «как в Молоте». Затем его выражение лица сменилось на хищное, и он снова повернулся к новобранцам, потирая руки. — Ну, вы слышали приказ! — крикнул он, и его глаза весело сверкали. — С этого момента ваша святая задача — стать такими же идиотами, как я! А я, как известно, в этом деле большой специалист. Приготовьтесь, детки, сейчас будем отключать вам инстинкт самосохранения! Это немного больно, но зато весело! Его взгляд, веселый и насмешливый, скользнул по их белым от напряжения лицам. — Ладно, красавчики, — его голос прозвучал почти невинно. — Сначала проверим азы. Скажите-ка мне, вы вообще в курсе, с какой стороны за ствол автомата браться? Хотя бы раз держали в руках что-то тяжелее ложки? Он обернулся к Вене, поднимая брови в немом вопросе. Вена медленно покачал головой, и на его планшете появилось одно слово: — Нет. Этого было достаточно. Будапешт закатил глаза с таким драматизмом, будто ему только что сообщили о конце света, а затем раздался его громкий, раскатистый смех. Он смеялся так искренне и заразительно, что некоторые новобранцы невольно улыбнулись, хотя и не понимали шутки. — Ах, как же я люблю свою работу! — выдохнул он, вытирая несуществующую слезу. — Чистый лист! Нет ничего прекраснее! Резко сменив настроение, он хлопнул в ладоши, заставив всех вздрогнуть. — Так, отличные новости! Мы начинаем с самого интересного! — Он повернулся к Берлину, его палец уверенно указал в сторону арсенала. — Старина, принеси-ка нам всё, что у тебя есть! Всё, что стреляет, пилит, режет и бьёт! И мишени! Все мишени, которые найдешь! Консервные банки, старые каски, ящики — всё сгодится! Он уже повернулся к новобранцам, потирая руки от предвкушения. — Не волнуйтесь, детки, — сказал он, и в его глазах плясали озорные огоньки. — Сначала я научу вас бояться громких звуков. Потом — как их самим создавать. А там, глядишь, и до главного доберемся. Веселье начинается!

***

Вечер опустился на «Ангар», принося с собой долгожданную тишину после дня, оглушенного выстрелами и криками инструктажа. Новобранцы, совершенно вымотанные, уже разошлись по казармам. Вена, который провел весь день на ногах, наблюдая за тренировкой, уже сдался и лежал в своей кровати, погруженный в тяжелый, немедленный сон. Берлин и Будапешт стояли у открытого окна в общей комнате. Прохладный ночной воздух врывался в помещение, смешиваясь с запахом пороха и пота, который они принесли с собой. Берлин молча смотрел в темноту, его лицо было усталым и задумчивым. Будапешт, прислонившись к косяку, зажигал сигарету. Оранжевая точка огня на мгновение осветила его молодое, но серьезное лицо. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в ночь и, не глядя на Берлина, тихо спросил: — А это что за ерунда у него на шее? — Он кивком указал в сторону спящего Вены. — И планшет этот... Раньше ничего такого не было. Как это называется и что за хрень случилась? Берлин не повернулся, продолжая смотреть в окно. Его голос прозвучал глухо, но четко: — Это трахеостома. Дыра в горле, если по-простому. Через нее он дышит. Будапешт помолчал, переваривая информацию. Дым от его сигареты вился в лунном свете. — И голоса у него больше нет? — уточнил он, и в его тоне не было ни жалости, ни паники, лишь суровая констатация факта. — Нет, — коротко ответил Берлин. — Связки и нервы повредили. Безвозвратно. Теперь он говорит только через это. — Он кивнул в сторону планшета на тумбочке. Будапешт снова затянулся, его взгляд был прикован к спящей фигуре Вены. — Как вышло-то? — спросил он на выдохе, выпуская струйку дыма. Берлин наконец повернул голову и посмотрел на Будапешта. В его глазах стояла вся тяжесть того дня. — Случайность. Глупая, идиотская случайность. — Он провел рукой по лицу. — В пылу ссоры... я бросил в него нож. Попал в горло. Будапешт резко выдохнул дым. Он не стал спрашивать, кто бросил. Возможно, догадался. Возможно, ему было не важно. Он смотрел на Вену, на этого сильного, несгибаемого человека, который теперь был прикован к пластиковой трубке и электронному голосу. — Жестко, — тихо произнес он, и в этом одном слове было больше понимания и уважения, чем в любых соболезнованиях. Берлин, все так же глядя в ночь, после паузы задал вопрос, который давно вертелся у него на языке. Его голос прозвучал тихо, без упрека, скорее с долей усталого понимания: — Слушай, Буда, — начал Берлин, глядя на него пристально. — По тебе видно, что не рвешься ты здесь быть. Ни в «Молоте», ни здесь. Так зачем пришел? Не похоже, чтобы ты горел желанием служить. Будапешт медленно повернулся к нему. Его обычная ухмылка не появлялась. Вместо этого на его лице была какая-то усталая откровенность. — А куда деваться-то было? — тихо спросил он, пожимая плечами. — Родителям я, видишь ли, на фиг не сдался. Мешал под ногами. — Он коротко, беззвучно усмехнулся, но в глазах не было веселья. — А тут — контракт, деньги. Они меня, как вещь, сдали. Думали, проблему решили. Сдохну где-нибудь в канаве — и хорошо. Он отвернулся, глядя в темноту за окном. — Привезли меня сюда, сунули в руки автомат. А я взял, и не сдох. Вот уже три года бегаю. — Он снова горько усмехнулся. — Смешно, да? Хотели избавиться — а я тут как тут, все живой и здоровый. Ну, почти. Берлин молча слушал, и в его глазах не было осуждения, лишь понимание. — Так что я не «пришел» служить, Берл. Меня привели. А обратной дороги нет. — Будапешт вздохнул и выпрямился. — Ладно, хватит болтать. Завтра ваших салагужников снова учить придется. Спать пора. И, оттолкнувшись от стены, он ушел вглубь комнаты, оставив Берлина одного с тяжелыми мыслями. За бравадой и озорством этого пацана скрывалась пропасть такого же одиночества, что и у Вены. Просто Будапешт выбрал бороться с ней иначе — не молчаливым упрямством, а громким, яростным, отчаянным весельем, за которым пряталась давняя, недетская боль.