Кровь на клавишах

Рассвет над ангаром был ясным и холодным. Последние звезды таяли в разбегающемся мареве, когда тишину разорвал рев сирен. Не учебных – боевых. – «Бешеные псы»! С юго-востока! – крикнул Берлин, уже стоя у мониторов связи. – Будапешт, на позиции! Вена, жду расклад! Ангар превратился в муравейник. Ветеранские отделения занимали периметр с обкатанными движениями. Новобранцы же метались, с трудом втискивая магазины. Будапешт, как буря, пронесся по ангару: –Ты – за бетонный барак! Ты и ты – фланговый огонь! Не высовываться! Вена, бледный, но собранный, выводил на экраны тактическую карту. «БРОНЕТЕХНИКА: 2 ЕД. ПЕХОТА: 30-40. ОСНОВНОЙ УДАР – ЦЕНТР. ФЛАНГИ ОГОЛЕНЫ.» – Понял, – кивнул Берлин. – Будапешт, бьешь по флангам! Завязался бой. Грохот выстрелов смешался с криками. Вена работал как компьютер. «СЕКТОР B-4. ОДИН ВЫСТРЕЛ. ОНИ ПЫТАЮТСЯ ЗАЙТИ СЗАДИ.» Снайпер выполнил приказ. Но «Псы» были не из робкого десятки. Один из БТРов рванул прямо к ангару. «КООРДИНАТЫ 040. ПАНЦИРНИК.» – Вена печатал, когда рядом с окном разорвалась шрапнель. Стекло взрывной волной вынесло внутрь. Осколки, словно рой ос, впились в помещение. Один, длинный и острый, с хрустом вошел Вене в плечо, чуть выше ключицы. Из его трахеостомы вырвался короткий, свистящий вопль. Тело дёрнулось, но он уперся здоровой рукой в стол. Глаза закатились от шока, но он с силой тряхнул головой, сбрасывая осколки стекла с волос. Заляпанные кровью пальцы правой руки снова поползли к клавиатуре, оставляя алые, скользкие следы. «...коорд... 040... ЦЕЛЬ 1. БТР.» – Первое орудие! Цель 040! Огонь! – скомандовал Берлин. Снаряд ударил в лобовую броню, БТР задымил, но не остановился. С новой волной тошноты и боли Вена, почти не видя экрана, напечатал: «...СМЕЩЕНИЕ... 005... ЦЕЛЬ 2... ТОЧКА УСИЛЕНИЯ...» – Второе орудие! Смещение пять! Огонь! Второй снаряд попал точно в борт. БТР окутался пламенем и замер. Тем временем на позиции у Будапешта был ад. Новобранец, парень лет девятнадцати, не успев окопаться, получил очередь в упор. Пули срезали ему ногу. Другой, пытаясь оттащить его, схватил пулю в плечо. – Санитаров! ЧЕРТ, САНИТАРОВ! – рычал Будапешт, отстреливаясь. Он метался между ранеными, его внимание было распылено, он не замечал ничего вокруг. Из-за угла разрушенного склада вынырнула вражеская штурмовая группа. Они оказались в считанных метрах, начав почти в упор расстреливать позицию. – УКРЫТИЕ! – заревел Будапешт. Одним движением он сорвал с разгрузки гранату, швырнул ее в группу врагов и намертво накрыл своим телом двух ближайших раненых новобранцев. Грохот взрыва оглушил всех. Когда дым рассеялся, от штурмовой группы осталось кровавое месиво. Атака «Бешеных псов» захлебнулась. Они начали тактичный отход. Тишину после боя заполнили стоны и команды санитаров. Самого тяжелого новобранца с ампутированной ногой уже увезли в операционную. Для остальных организовали импровизированную палату в бывшей кладовке, где койки стояли вплотную. Воздух густо пах йодом, кровью и потом. Сюда принесли и Вену. Военврач, мужчина с уставшим лицом, склонился над ним. – Глубоко сидит, – констатировал он. – Кость не задел, но мышцы порваны изрядно. Подержи его. Пока санитар крепко держал Вену, врач взял хирургические щипцы, аккуратно раздвинул края раны и извлек длинный, зазубренный осколок стекла с характерным влажным звуком. Затем начал накладывать швы. Процесс был методичным: прокол, протаскивание нити, завязывание узла. Каждое движение отзывалось в теле Вены новым спазмом. Он не плакал, не дергался – просто лежал и терпел, закусив губу до крови, пока врач один за другим накладывал семь аккуратных швов. После перевязки ему ввели антибиотик и, видя бледность и признаки шока, воткнули в вену на здоровой руке катетер и подключили капельницу с физраствором. Вена лежал, покорно глядя на пластиковую трубку, по которой медленно ползла прозрачная жидкость. Именно тогда в дверном проеме возник Берлин. Его мундир был в пыли и пятнах чужой крови. Он молча стоял и смотрел на Вену, а потом на молодых солдат с перебинтованными культями. Его лицо исказилось. Он дождался, пока медик уйдет, и тогда подошел к койке. Его голос, низкий и рвущийся, заставил вздрогнуть всех в палате. – Доволен? – начал Берлин. – Устроил тут показательное выступление? Истекать кровью на глазах у всех? Эти дети, – он резким жестом показал на палату, – получили раны потому, что на них напали! А ты свою нашел сам, как последний неумеха! Вена попытался отвести взгляд, но Берлин наклонился ниже. –Ты думаешь, это героизм? Лежать тут, подключенным к капельнице? Это глупость! Высокомерная, эгоистичная глупость! Я не для того тащил тебя с того света столько раз, чтобы ты сейчас, здесь, своими руками себя угробил! Его голос сорвался, и в нем прорвалась неподдельная, животная боль. –Я не могу потерять тебя, понял? Никакие координаты, никакие спасенные позиции этого не стоят! Никогда! Берлин выпрямился, с силой сжав переносицу, и произнес уже тише, но так, что каждое слово было слышно в гробовой тишине палаты: –Ты для меня не просто тактик. Ты не просто друг. Ты – брат. Мой немой, упрямый, чертов брат. И я не позволю тебе уйти раньше меня. Это приказ. Вена лежал, не в силах пошевелиться. Он смотрел на Берлина, и в его глазах не осталось сопротивления. Он медленно кивнул. Потом его взгляд упал на планшет. С огромным трудом он вывел одно слово: «ПОНЯЛ.» И под ним, после долгой паузы, второе: «БРАТ.» Берлин сжал его здоровое предплечье, крепко, по-солдатски, развернулся и вышел. Вена закрыл глаза, слушая, как вокруг стонут его солдаты, а капельница мерно отсчитывает капли, возвращая его к жизни. Война продолжалась. Но в этой переполненной болью комнате родилось что-то новое – не просто товарищество по оружию, а клятва, скрепленная кровью и молчаливым признанием. Они были семьей. И они будут защищать друг друга до конца.