Игрушка

Больничная палата была стерильной и тихой. Вена лежал неподвижно, прикованный к койке лишь тонкой трубкой капельницы, вживленной в вену. Никаких сложных аппаратов, только она — одинокая нить, связывавшая его с жизнью. Свист воздуха, входящего и выходящего через стому в его шее, казался самым громким звуком во Вселенной. Измученный физической болью и гнетущим знанием о том, что Берлин считает его братом, он наконец провалился в сон. И этот сон был не убежищем, а ловушкой.

***

Холодный бетонный пол впивался в кости. Десятилетний Вена, прикованный за тонкую лодыжку к трубе, съежился в углу подвала. Дверь скрипнула. — Смотри-ка, наше солнышко проснулось! — просипел один из стражей. В руках он держал бумажную упаковку, из которой шел дразнящий, непереносимый аромат жареной курицы. Они уселись на ящики прямо перед ним и начали есть. Смачно, громко чавкая, обсасывая пальцы. — Вкусная штука, — причмокивал тот же голос, с наслаждением отрывая кусок мяса. — Сочная. А тебе хочется, щенок? Вена не отвечал, он только смотрел, как его слюнные железы предательски сводило от голода. — Ладно, сжалься над пацаном, — хохотнул другой и швырнул в его сторону обглоданную кость, облепленную жиром и хрящами. Она упала в лужу грязи. — Лови, кормилец пришел! Вена замер. Унижение жгло изнутри. Но голод был сильнее. Он пополз, цепь звякнула, и он, не глядя на них, начал грызть грязную кость, стараясь соскрести зубами хоть крошки. — Ха-ха! Смотри, как уплетает! Настоящая дворняга! Но так бывало нечасто. Чаще они приносили ему то, что не стали бы есть сами. Горсть сырой, жесткой крупы, которую он пытался размочить слюной и проглотить, царапая горло. Или твердые, неспелые початки кукурузы. Он грыз их, как грыз бы дерево, чувствуя, как десны воспаляются и кровоточат, оставляя алые следы на бледных, почти несъедобных зернах. Он ел, давясь и плача от боли и бессилия, под их оглушительный хохот. Иногда они кидали ему только жесткую, обожженную кожу от курицы. Иногда — ничего. Но жажда была хуже. Она выжигала разум. — Пить… — выдохнул он, его губы потрескались и кровоточили. — Жажда замучила? Сейчас поможем, — один из солдат встал, взял бутылку с мутной водой и с размаху вылил ее на пол, прямо в самую грязь. — Угощайся. Вена, теряя последние остатки достоинства, припал к полу и стал слизывать жидкую грязь. Солдаты хохотали. Но в другой раз подошел другой, с бутылкой, пахнущей резко и сладко. —Сегодня меню меняем. Открывай пасть. Вена попытался сжать челюсти, но его грубо схватили за волосы и оттянули голову назад. Ему влили в глотку несколько глотков крепкого, дешевого самогона. Огонь растекся по горлу, ударил в желудок. Мир поплыл, закружился. Его тут же начало тошнить, все тело охватила мелкая дрожь, а сердце забилось с бешеной, пугающей скоростью, пытаясь справиться с ядом. Он лежал, задыхаясь и всхлипывая, под оглушительный хохот людей, наблюдавших, как трепыхается детское сердечко. Избиения были рутиной. Они били его не для допроса, а просто потому что могли. Чтобы размять руки. — Скучно, — бурчал кто-то, надевая на пальцы тяжелый, холодный кастет. — Пора бы нашему грушу подкачать. Первый удар пришелся в живот. Вена сложился пополам, воздух с свистом вырвался из легких. Второй — в лицо. Треск. В глазах потемнело. Удары сыпались градом — ногами, кулаками с железом. Боль была всепоглощающей, белой и горячей. Он не кричал, он уже не мог. Он лишь чувствовал, как сознание ускользает, проваливается в темноту, и это было благословением. Иногда он приходил в себя через час. Иногда — через день. Однажды он не открывал глаза трое суток, и они уже думали, что потеряли свою игрушку. Но его детское, упрямое сердце продолжало биться. Они душили его, давя сапогом на горло, и смотрели, как он синеет и бьется в конвульсиях. Они использовали его как мешок для битья, когда их посещала скука или злость. Ему было десять лет. И он был для них вещью.

***

Он очнулся в больничной койке с тихим, безумным воплем, застрявшим в трубке стомы. Все тело было в холодном поту, а старые шрамы горели, как будто по ним снова прошлись кастетом. Он судорожно схватился за шею, давясь воздухом, который не хотел проходить. Призрачный вкус грязи, крови от сорванных десен и самогона стоял во рту. Рядом стоял Берлин, его лицо было искажено шоком и чем-то еще, что Вена в своем состоянии опознать не мог. Было ясно одно: Берлин все слышал. Все эти обрывки кошмара, вырвавшиеся наружу. И в глазах Вены, полных давно забытого, животного ужаса, не было прощения. Была только память. Память о том, каким бывает настоящий монстр.