Шавка

Будапешт редко говорил о прошлом. Вена знал его уже достаточно давно, но всё, что он мог сказать о жизни Будапешта до базы — это «было всякое». И молчание, за которым чувствовалась не боль, а какая-то спокойная закрытость. Как у человека, который перевернул страницу и не хочет в неё заглядывать. Но иногда, в редкие вечера, когда работа была сделана, чай допит и Берлин уже начинал клевать носом, Будапешт позволял себе чуть больше. Слова приходили медленно, обрывками, как будто он сам ещё не решил, стоит ли их выпускать. В этот вечер Вена сидел над картами, но работа не шла. Он смотрел на Будапешта, который чистил оружие — ровно, методично, как всегда. Но в движениях было что-то другое. Медленнее. Глубже. Вена отложил планшет. Напечатал: — Ты сегодня тише обычного. Будапешт поднял взгляд. Посмотрел на него — и вдруг усмехнулся уголком рта. — Вспомнил кое-что. Давнее. Вена ждал. Он умел ждать. Будапешт отложил ветошь, положил автомат на стол. Взял кружку с остывшим чаем, но пить не стал. Просто держал в руках, глядя сквозь неё куда-то в свою память. — Меня нашли на улице, — начал он. — Не в смысле «подобрали» — нашли, как бродячую собаку. Я был мелкий, тощий, в обносках. Жрать хотел всегда. Спать — в подворотнях или на чердаках, где тепло. Вена слушал, не двигаясь. — Я был не один. Нас было несколько — беспризорники. Кто откуда. Меня родители выкинули, когда мне было лет шесть. Может, семь. Не помню. Помню только, как дверь закрылась. И всё. Он говорил ровно, без надрыва. Как о чём-то, что случилось с другим человеком. — Я научился воровать быстро. Руки у меня всегда были хорошие — мелкие, цепкие. Мог вытащить кошелёк из кармана так, что никто не заметит. Мог стащить хлеб с лотка, пока продавщица отвернулась. Мог открыть замок, если надо. Это было моё главное умение. Выживать. Вена смотрел на его руки. Длинные пальцы, спокойные, уверенные. Те самые, что сейчас раскладывали боеприпасы с хирургической точностью. — А ещё я кидал камни, — вдруг сказал Будапешт, и в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Точнее, метал. Любой предмет, что под руку попадётся. Это был мой способ... ну, не дать себя в обиду. Когда ты мелкий и один против троих старших — надо уметь попадать с первого раза. И быстро. Иначе — отлупят и всё отнимут. Он поднял глаза на Вену. — Я мог камнем сбить яблоко с дерева за двадцать шагов. Мог попасть в бутылку с тридцати. Мог так кинуть, что у человека кровь из носа пойдёт, а он даже понять не успеет, откуда прилетело. Вена почти улыбнулся. Он представил себе этого тощего, злого мальчишку, который швыряет камни во взрослый мир, который его вышвырнул. — Так и жил. Потом... — Будапешт замолчал. Потом взял кружку, сделал глоток остывшего чая, поморщился и продолжил: — Я тогда стащил не то. Не хлеб, не мелочь. Стащил армейскую флягу у какого-то военного. Думал, там вода или ещё что. А там была карта. Схема какая-то. Я не понял, что это, просто сунул в карман и побежал. Он отставил кружку. — А этот военный оказался не простой. Он меня выследил. Шёл за мной три дня, как тень. Я его чувствовал, но поймать не мог. А когда наконец поймал — я в него камнем запустил. В лоб. Метко. Вена поднял бровь. — И что он? — Он меня скрутил, — Будапешт почти улыбнулся. — Я орал, вырывался, кусался. Кричал, чтобы он отстал, что я ничего не брал, что я сам по себе. А он держал и не отпускал. А потом... потом просто сказал: «Пойдём со мной». — Это был Молот? — напечатал Вена. Будапешт кивнул. — Он привёл меня на базу. Я думал, в тюрьму. А меня... умыли. Накормили. Впервые за много лет я спал не на чердаке, а на настоящей кровати. С одеялом. С подушкой. Его голос чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Потом была медкомиссия. В «Серпе» меня проверили — здоровье, зрение, реакции. Сказали, что я слишком мелкий, но живучий. Дали форму. Из «Ангара» пришло разрешение — отец Берлина тогда ещё командовал. Подписал бумаги, что я теперь часть базы. Вена знал эту историю. Берлин как-то обмолвился, что его отец «подбирал всякий сброд». Но сейчас, из уст Будапешта, это звучало иначе. — Я не умел читать, — продолжил Будапешт. — Не умел писать. Не знал, как держать вилку. Меня учили всему. Как солдата. А потом... оказалось, что я умею учить других. Проще, чем учиться самому. В шестнадцать меня поставили инструктором к новобранцам. Некоторые были старше меня на два-три года. Но я был жёстче. Я знал, что такое выживать. Он замолчал. В комнате стало тихо. Вена смотрел на него — на этого спокойного, выдержанного человека, который никогда не повышал голос, не лез в драку без нужды, но прикрывал их спины в бою. И думал о том, сколько слоёв под этой броней. Будапешт вдруг усмехнулся, но невесело. — Знаешь, что я понял? Меня выкинули, как шавку. А Молот подобрал. И теперь я здесь. И я... — он запнулся на секунду, — я благодарен. Не за форму, не за крышу. За то, что поверили. Что не дали сдохнуть в подворотне. Вена взял планшет. Напечатал медленно, тщательно подбирая слова. — Ты не шавка. Ты — надёжный. Ты — тот, на кого можно положиться. Я таких раньше не встречал. Будапешт прочитал. Посмотрел на Вену долгим взглядом, в котором промелькнуло что-то тёплое, почти уязвимое. Потом кивнул и взял автомат обратно. — Ладно, — сказал он обычным голосом. — Засиделись. Завтра рано вставать. Вена кивнул. Но про себя отметил: сегодня он узнал о Будапеште больше, чем за все предыдущие месяцы. И это знание делало их ещё ближе. Когда они уже гасили свет, Вена напечатал ещё одну фразу и повернул экран к Будапешту: — Ты не один. И теперь у тебя есть дом. Будапешт прочитал. Уголок его рта дрогнул в полуулыбке. — Да, — сказал он тихо. — Теперь есть.

***

Дверь за ним закрылась мягко — он всегда закрывал её тихо, без щелчка. В этом было что-то от старой привычки: не привлекать внимания, не оставлять следов. Комната Будапешта была маленькой, но своей. Кровать у стены, тумбочка, на ней — старые часы с громким механизмом. Шкаф. Стол. Ничего лишнего. Всё, как он любил. Он стянул форму, повесил аккуратно на спинку стула — завтра снова надевать. Достал из шкафа старые, растянутые штаны, мягкую кофту, которая помнила ещё его первые годы на базе. Домашнее. Своё. Он забрался на кровать, подтянул колени к груди, натянул одеяло до подбородка. В комнате было тихо. Только часы тикали — мерно, успокаивающе. Тик-так. Тик-так. Будапешт закрыл глаза — и невольно усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и он сам не понял, отчего. Просто вдруг вспомнил. Тогда Его притащили на базу силком. Буквально. Он помнил, как Молот — тот самый суровый мужик, который выследил его после кражи, — держал его за шкирку, пока он вырывался, кусался, бил ногами. Помнил, как орал: «Отвали! Не трогай меня!» Помнил, как его завели в какое-то помещение, как Молот сказал кому-то: «Умойте его. Накормите. И форму подберите». Он тогда был тощий, грязный, злой. Как шавка, которую поймали на помойке и притащили в дом, где она не просилась. Будапешт усмехнулся этой мысли сейчас, лёжа в темноте. Шавка. Точно. Он провёл рукой по лицу, потёр глаза, переносицу. Выдохнул. И уставился в. Он помнит их первую встречу. Вена позвал его сам. Будапешт уже был в «Молоте» своим — мальчиком на побегушках, но уже не беспризорником. У него была форма, имя, крыша над головой. А потом пришёл приказ: его отправляют в «Ангар». Кто-то там попросил учителя для новобранцев. — Кто? — спросил Будапешт у Молота. — Стратег Вена, — ответил тот. — Говорят, гений. Сам захотел, чтобы ты пришёл. Будапешт тогда удивился. Он не понимал, почему какой-то стратег, о котором ходят легенды, вообще знает о его существовании. Но поехал. В штабе «Ангара» его встретил белый парень с тонкими пальцами и странной штукой на горле — трубкой, через которую он дышал. Он сидел за столом, заваленным картами, и его пальцы летали по планшету быстрее, чем у любого, кого Будапешт когда-либо видел. Это был Вена. Он поднял глаза, посмотрел на Будапешта — долго, изучающе. Потом вывел на планшете: «Ты тот, кто нужен. Обучишь новобранцев?» Будапешт, всегда открытый, говорит то, что думает, тогда с интересом рассматривал не только Вену, но и Берлина, так вот какой он, генерал Ангара, Будапешт тогда усмехнулся про себя, так вот кто управляет тремя базами. Так началась их первая встреча. Спокойная, деловая. Без выстрелов, без крови. Просто два парня за столом, заваленным картами. Будапешт тогда ещё не знал, что этот белый, тихий стратег с дырой в горле станет для него кем-то большим, чем просто начальником. После той миссии Будапешт остался в «Ангаре». Уже не как учитель для новобранцев — как свой. Берлин сам позвал его в команду — Вена о тебе хорошо отзывается, — сказал он однажды. — Говорит, ты надёжный. Хочешь быть в моей команде? — Да, — ответил Будапешт, не думая. И они стали своими. Не в один день. Это случилось где-то между совместными ночами над картами, между боями, между молчаливыми завтраками и кружками чая. Будапешт поймал себя на том, что знает, как Вена дышит, что он всегда ложится на левый бок, что он вздрагивает, когда громко хлопает дверь. Будапешт, восемнадцати летний солдат-учитель, с большим опытом, что учить новобранцев стрелять, копать, прятаться, уклоняться. И каждый раз, глядя на новичков, он вспоминал себя. Тощего, грязного мальчишку, которого притащили на базу силком. Теперь, лёжа в своей комнате, слушая тиканье часов, Будапешт думал о том, как всё сложилось. Он вспоминал свою первую встречу с Веной — в штабе, за картами, когда стратег сам позвал его учить новобранцев. И как он из мальчика на побегушках стал учителем. Как из шавки, которую выкинули на помойку, стал человеком, которого уважают. Часы тикали. Тик-так. Тик-так. Будапешт повернулся на бок, подтянул одеяло выше. За окном было темно, база спала, и только в его комнате горел маленький ночник — привычка с детства, когда свет означал, что ты в безопасности. Он закрыл глаза. И подумал: я больше не шавка. У меня есть имя. Есть форма. Есть дом. Есть они. Моя семья. Сон пришёл быстро — тихий, без снов, как всегда, когда ты знаешь, что утром проснёшься не в подворотне, а в своей комнате, и за завтраком тебя будут ждать свои люди. Перед тем как уснуть, Будапешт улыбнулся. Самую чуть-чуть. Впервые за этот день.