Три слоя

Сон пришёл не сразу. Вена долго ворочался, перебирал в голове события дня — чай, конфеты, брелок «Наш», карта от «Серпа», тёплые носки от «Молота». Улыбка, которую он никак не мог стереть с лица. Тепло в груди.

***

Тьма.

Вена стоял посреди пустоты. Ни стен, ни пола, ни неба. Только он и впереди — Гончий. Тот выглядел так же, как в день смерти. Грязная куртка, шрам от уха до рта, маленькие свиные глаза. Только на груди — тёмное пятно, расползающееся по ткани. То самое отверстие от пули Вены. — Тру-у-пик, — просипел Гончий, растягивая слово. — Думал, избавился? Он сделал шаг. Кровавое пятно на его груди пульсировало, как второй рот. — Я теперь всегда с тобой. В каждой тени. В каждом вздохе. Слышишь, как дышишь? Это я. Это моя рука на твоей шее. Вена хотел отступить, но ноги не слушались. Он хотел закричать, но трахеостома не пропускала воздух. Он хотел достать пистолет, но руки были пусты. Гончий приближался. Его лицо искажалось, плавилось, как воск. Кровавое пятно росло, заливало куртку, капало на невидимый пол. — Ты убил меня, — сказал Гончий почти ласково. — Теперь я твой. Навсегда. Он протянул руку. Пальцы, пахнущие табаком и кровью, тянулись к горлу Вены, к трахеостоме, к тому месту, где тонкая кожа прятала страх. Но в этот раз Вена не отступил. В его руке вдруг оказался пистолет. Тот самый. Тяжёлый. Чужой. Но теперь — свой. Он поднял его. Не целясь. Просто на уровень лица Гончего. — Что, выстрелишь? — усмехнулся тот. — Я уже мёртвый, трупик. Что ты мне сделаешь? Вена нажал на спуск. Выстрел. Голова Гончего лопнула, как перезревший фрукт. Осколки черепа разлетелись во все стороны — белые, острые, с рваными краями. Кровь брызнула тёмным веером, смешиваясь с серыми хлопьями мозгового вещества. Всё это осело на пустоте, на плечах Вены, на его лице, на губах. Тёплое. Липкое. Мерзкое. Он чувствовал вкус крови на языке. Чувствовал, как мелкие осколки костей царапают кожу. Как мозг Гончего — серый, жидкий — стекает по его щекам, как слюна. Вена хотел закричать, но из горла вырвался только беззвучный хрип. Он стоял посреди этого кровавого месива, с пистолетом в руке, и не мог пошевелиться. Всё, что он убил вместе с Гончим, теперь было на нём. На его коже. На его одежде. В его рту. Вена резко сел. Грудная клетка ходила ходуном, воздух со свистом врывался в трахеостому. Всё тело было мокрым от пота, простыня прилипла к спине. В голове — звон. И вкус. Во рту всё ещё был этот вкус. Кровь. Мозг. Железо и смерть. Его вывернуло мгновенно. Никакого предупреждения, никакого жеста. Просто резкий спазм, и желудок подкатил к горлу. — Вена? Берлин проснулся мгновенно. Он всегда просыпался от любого постороннего звука — привычка, выработанная годами. Сначала он не понял, что случилось. А потом увидел. Вена сидел на кровати, согнувшись, тяжело дыша. Его лицо было белым, как простыня. Волосы слиплись от пота. Он сжимал одеяло так, что костяшки побелели. А потом его снова скрутило. Берлин спрыгнул с кровати, схватил пустое ведро из-под угля, и в два шага оказался рядом. Он опустился на колени перед Веной, поставил ведро на пол и положил руку ему на спину — широкую, горячую ладонь между лопаток. — Я здесь, — сказал он тихо. — Дыши. Просто дыши. Вена не мог дышать. Каждый вдох давался с хрипом, каждое движение отдавалось тошнотой. Берлин держал его за плечо, другой рукой придерживая ведро. — Я здесь, — повторил он. — Ты не один. Это просто сон. Просто сон. Ты в безопасности. Вена сжал его руку. Сильно. Почти до боли. Пальцы, тонкие и длинные, вцепились в запястье Берлина, как в спасательный круг. Потом его вырвало снова. Берлин не отодвинулся. Не поморщился. Он просто держал ведро и гладил Вену по спине — медленно, успокаивающе, как когда-то, много лет назад, его собственная мать гладила его, когда ему снились кошмары. Когда всё кончилось, Вена откинулся на спинку кровати, закрыл глаза. Дыхание всё ещё было тяжёлым, но уже не таким рваным. Губы — бледные, мокрые. Веки — синие от усталости. Берлин убрал ведро, вытер руки о штаны. Потом принёс кружку воды — тёплой, из термоса, который всегда стоял у его кровати. — Прополощи рот, — сказал он, протягивая кружку. — И пей маленькими глотками. Вена взял воду. Пальцы дрожали, но он справился. Прополоскал. Сплюнул в ведро. Сделал маленький глоток. Потом ещё один. Берлин сел рядом, на край кровати. Не спрашивал, что снилось. Не лез с расспросами. Просто сидел и ждал. — Это был он, — напечатал Вена на планшете дрожащими пальцами. — Гончий. Берлин кивнул. Он понял. — Он мёртв, — сказал Берлин. — Ты убил его. Он не вернётся. — Во сне вернулся, — напечатал Вена. — Сны — это не явь, — ответил Берлин. — Они не могут тебя тронуть. Ты здесь. Со мной. В безопасности. Вена посмотрел на него. В глазах — усталость, боль и что-то ещё. Благодарность. Страх. Облегчение. — Ложись, — сказал Берлин. — Я посижу рядом. Вена покачал головой. — Не могу. Опять приснится. — Не приснится, — твёрдо сказал Берлин. — Я не дам. Он помог Вене лечь, поправил одеяло. Сам сел на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к тумбочке. Так, чтобы Вена его видел. Так, чтобы Вена знал: он не один. — Спи, — сказал Берлин. — Я здесь. Вена закрыл глаза. Долго не мог уснуть — каждое веко тяжелело от страха. Но дыхание Берлина, ровное и спокойное, работало как якорь. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

***

Вена проснулся от того, что кто-то осторожно поправил одеяло на его плече. Открыл глаза. Берлин сидел на полу в той же позе, что и ночью. Глаза красные, взъерошенный — видно, что не спал. Но когда увидел, что Вена проснулся, кивнул: — Всё хорошо? Вена кивнул. Потянулся к планшету. Напечатал: — Спасибо. Что остался. Берлин прочитал, фыркнул, встал, разминая затекшую спину. — Ерунда. Вена снова кивнул. Гончий был мёртв. Навсегда. Он сел на кровати. Тело ломило, голова гудела, во рту всё ещё был тот мерзкий привкус — кровь, мозг, железо. Он откинул одеяло, взял трость и пошёл в ванную. Вошёл, прикрыл дверь, но не запер — никогда не запирал. Подошёл к раковине. Открыл кран. Холодная вода потекла по пальцам. Зубы чистил механически — щётка ходила взад-вперёд, пахло мятой и чем-то лекарственным. Он смотрел в зеркало. На своё бледное лицо. На синие круги под глазами. На белые волосы, слипшиеся после ночного пота. Потом он отложил щётку, вытер губы и взял косметичку. Взгляд зацепил стому. Он смотрел на неё в зеркало. На эту дыру в горле. На трубку, через которую он дышит. На тонкую красную кожу вокруг, которая вечно воспаляется, вечно болит, вечно напоминает. Пальцы привычно отстегнули старый ремешок — тот самый, который ему подарили на день рождения. Кожаный, с компасом. Вена аккуратно протёр кожу вокруг стомы влажной салфеткой. Сменил трубку. Обработал края специальным кремом, чтобы не натирало. Движения отработанные, почти бессознательные. Он мог делать это с закрытыми глазами. Но сегодня он замер. Рука застыла у шеи. Он смотрел на стому в зеркало. На эту дыру. На тонкую красную кожу. На маленькую трубку, которая заменяет ему голос. Он не отпускал руку. Не мог. Пальцы вцепились в край пластины, будто он боялся, что если уберёт — она исчезнет. Или он исчезнет. Он смотрел. И не видел ничего, кроме этой дыры. А потом его глаза наполнились. Чем-то тяжёлым, что копилось внутри годами и наконец прорвало. Он не плакал. Не всхлипывал. Слёзы просто текли сами. По щекам. По подбородку. Капали в раковину. Тихо. Беззвучно. Как вода из переполненной чаши. Он стоял перед зеркалом, сжимая край стомы, и плакал. Впервые за много лет. Не от боли. Не от страха. От того, что устал. От того, что эта дыра в горле никогда не заживёт. От того, что он никогда не сможет говорить. От того, что внутри всё так же больно, как в тот день, когда нож вошёл в шею. И в этот момент в дверь тихо постучали. — Вена? — голос Будапешта. — Ты как? Вена не ответил. Не мог. Пальцы всё ещё сжимали пластину. Слёзы текли по лицу. Будапешт заглянул — дверь была не заперта. Увидел Вену, стоящего перед раковиной, его руку у горла, его мокрые щёки. И замер. — Что случилось? — спросил он, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — Вена, ответь. Вена медленно опустил руку. Повернулся. Посмотрел на Будапешта — устало, прозрачно, беззащитно. Потом взял планшет и напечатал дрожащими пальцами: — В душе всё так же больно. Из-за стомы. Не проходит. Будапешт прочитал. Сжал челюсть. Он не умел утешать. Не умел подбирать слова. Он умел стрелять, учить, защищать. Но слёзы? Чужие слёзы? Это было не его оружие. — Ты обижаешься на него? — спросил он осторожно. — На Берлина? Вена покачал головой. Напечатал: — Не обижаюсь. Не верю, что он хотел. Но болит. Всё равно болит. Будапешт молчал. Он смотрел на Вену — на этого беловолосого парня с дырой в горле, который никогда не жаловался, никогда не плакал при других. И сейчас не плакал. Слёзы просто текли сами. Без звука. Без истерики. Просто вода. — Ладно, — сказал Будапешт тихо. — Умойся. Я рядом. Он вышел, прикрыл дверь. Оставил Вену одного. Но не ушёл — встал у двери, прислонившись спиной к косяку. На случай, если понадобится. Вена повернулся к раковине. Открыл кран. Холодная вода потекла по лицу, смешиваясь со слезами. Он умывался долго, методично, пока лицо не онемело от холода. Потом вытерся полотенцем. Посмотрел в зеркало. Красные глаза. Мокрые волосы. Стома, которую он так и не дочистил. Вздохнув, Вена взяль необходимые, заканчивая процедуру.

***

В комнате Будапешт быстро заправил кровать Вены — уголки простыни подогнул по-армейски, одеяло расправил без единой складки. Потом достал из шкафа свежую рубашку — серую, мягкую, ту, которую тот любил носить в штабе. Вена вышел из санузла. Волосы мокрые, лицо чистое, но глаза всё ещё красные. Он взял рубашку, начал надевать, но пальцы не слушались — дрожали, соскальзывали с пуговиц. — Дай сюда, — сказал Будапешт без тени раздражения. Он подошёл, аккуратно, как учил когда-то новобранцев застёгивать бронежилеты, начал застёгивать пуговицы. Вена стоял неподвижно, опустив руки. Позволял. Доверял. Будапешт застегнул последнюю пуговицу, одёрнул рубашку, расправил воротник вокруг стомы. Воротник — всегда чуть выше, чтобы не натирал. Будапешт знал это. Запомнил давно. — Готов, — сказал он. Вена кивнул. Сел на кровать, взял расчёску, начал приводить в порядок свои белые волосы. Движения медленные, уставшие, но уже спокойнее. Будапешт молча ждал. Потом Вена встал, взял планшет, проверил — заряжен, работает. Посмотрел на себя в маленькое зеркало на стене. Кивнул сам себе. И пошёл к двери. — На работу, — напечатал он. Будапешт пошёл следом.

***

Вена заперся в своём кабинете. Небольшая комната в одноэтажном здании штаба. Стол, заваленный картами. Планшет на подставке. Книжный шкаф с папками. Окно выходит на плац. Ничего лишнего. Он работал молча, сосредоточенно. Пальцы летали по экрану, чертили маршруты, просчитывали вероятности. Иногда он выходил к Берлину — уточнить данные. Берлин в такие моменты замолкал, смотрел на него внимательно, но не задавал лишних вопросов. Увидел красные глаза? Заметил? Не подал виду. — Всё в порядке? — спросил он один раз. Вена кивнул. Показал экран: — Данные с северного сектора нужны. Берлин кивнул. Развернул монитор. Они работали дальше.

***

Вена спустился в столовую, когда основная толпа уже рассосалась. Взял поднос с кашей и компотом, сел в углу, у окна. За соседним столом сидели трое солдат — из новобранцев, недавно прибывших. Они не заметили Вену. Говорили громко, размахивали руками, всё ещё переваривая утреннюю тренировку. — Ну и денёк сегодня, — простонал один, массируя ногу под столом. — Будапешт нас с утра гонял — я уже счёт потерял. — Он вообще монстр, — подхватил второй. — Я думал, сейчас отдохнём, а он: «Ещё круг». И так десять раз! — Десять? — усмехнулся третий. — Ты сбился. Я насчитал тринадцать. — А помнишь, как Марков перед ним упал? — заржал первый, чуть не поперхнувшись компотом. — На ровном месте, плашмя! Прямо перед Будапештом. — Я чуть не сдох от смеха, — признался второй. — Марков лежит, пыль глотает, а Будапешт стоит над ним, смотрит. Молчит. Потом говорит: «Товарищ новобранец, вы решили поцеловать мне ботинки? Я польщён, но в уставе такого упражнения нет». — Ой, не напоминайте, — простонал третий, закрывая лицо руками. — Это был я. Все трое заржали. Даже сам Марков — тот самый третий — улыбнулся, хотя и смущённо. — И что Будапешт? — спросил первый, вытирая слёзы. — А что Будапешт? — Марков вздохнул. — Заставил меня сесть и перешнуровать ботинки. Прямо на плацу. При всех. Проверил каждый узел. Сказал: «Если шнурки завязаны плохо, ноги путаются. Если ноги путаются, вы падаете. Если вы падаете, вы уязвимы. Не позорьте «Ангар» кривыми узлами». — И что, перешнуровал? — спросил второй. — Перешнуровал. Три раза. Пока не одобрил, — Марков покачал головой. — Зато теперь я мастер по шнуркам. Могу с закрытыми глазами. Солдаты снова засмеялись. Но смеялись уже не над Марковым — над ситуацией. Уважительно. Будапешт был суров, но справедлив. И это чувствовалось. — Будапешт зверь, — сказал кто-то из солдат. — У него выучишься, — ответил другой. Вена сидел в углу, медленно жевал кашу и слушал. На его лице не было улыбки — но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Будапешт заставляет перешнуровывать ботинки. Будапешт гоняет их до седьмого пота. Будапешт учит выживать. А сегодня утром этот же Будапешт застёгивал ему пуговицы. И сидел с ним на полу ванной. И молчал, когда не нужно было слов. Вена доел кашу. Сделал глоток компота. И подумал: а ведь они даже не знают, какой он. Настоящий. Не монстр. Не зверь. Просто человек, который знает, что такое падать. И учит подниматься. Он убрал поднос. Вышел из столовой. На плацу уже строились новобранцы — Будапешт стоял в центре, руки скрещены на груди, лицо спокойное. Вена задержался на секунду, посмотрел. Марков — тот самый — бежал в первой шеренге. Шнурки завязаны идеально. Будапешт даже не взглянул на них. Проверил один раз — и больше не надо. Вена отвернулся и пошёл в штаб. Работа ждала.

***

Вена стоял у ограждения и смотрел на тренировку. Будапешт гонял новобранцев по кругу. Десятый раз. Одиннадцатый. Двенадцатый. Они пыхтели, ругались, падали, но вставали и бежали дальше. Будапешт не повышал голоса. Просто стоял в центре и смотрел. Иногда кидал короткое: «Ещё круг». Он не смотрел в сторону Вены. Не подходил. Но Вена знал — видит. Всегда видит. Солдаты пыхтели, кто-то останавливался, кто-то, бежал дальше. Вена смотрел, как его друг — тот, кто утром застёгивал ему пуговицы и заправлял его кровать, кто сидел с ним на холодном полу санузла, — гоняет здоровых парней, пока у них ноги не подкашиваются. И думал: а ведь он мог быть таким же, как они. Или хуже. Но он стал другим. Учителем. Надёжным. Он улыбнулся. Совсем чуть-чуть. И пошёл в штаб — доделывать карты.

***

В комнате горел только экран ноутбука. Сериал про детективов — старый, чёрно-белый, с медленными диалогами. Берлин выбрал. Сказал: «Там стреляют мало, можно думать». Они сидели на кроватях. Берлин — в изголовье, подложив под спину подушку. Вена — рядом, чуть впереди, чтобы видеть экран. Будапешт — на стуле, который притащил из штаба, потому что «на кровати неудобно спину держать». На экране детектив курил трубку и говорил что-то про улики. Берлин комментировал: «Да он же тупой, улика вон где!» Будапешт молчал, но иногда хмыкал. Вена читал субтитры и почти не слушал — просто смотрел на тени, танцующие на стенах. И вдруг его голова стала тяжёлой. Он не заметил, как закрыл глаза. Не заметил, как начал клониться в сторону. А потом его голова мягко опустилась на плечо Берлина. Берлин замер. Он не пошевелился. Только повернул голову, посмотрел на белые волосы, рассыпавшиеся по его плечу. На лицо — спокойное, без боли, без страха. На губы — чуть приоткрытые, дышащие ровно и тихо. — Уснул, — сказал он шёпотом. Будапешт посмотрел. Кивнул. Тоже шёпотом: — Выключи. Пусть спит. Берлин медленно, чтобы не разбудить, потянулся к ноутбуку. Закрыл крышку. Экран погас. В комнате стало темно. Они сидели в темноте. Вена спал, положив голову на плечо Берлина. Берлин не двигался — боялся потревожить. Будапешт смотрел на них и думал о том, как утром этот беловолосый парень плакал в санузле, а теперь спит спокойно, потому что знает: он не один. — Я пойду, — сказал Будапешт тихо. — Ага, — ответил Берлин. Будапешт встал, бесшумно вышел. Прикрыл дверь. В комнате остались только двое. И тишина. Вена вздохнул во сне, чуть подвинулся, уткнулся носом в плечо Берлина. Берлин опустил голову, коснувшись щекой белых волос. Закрыл глаза. И они так и уснули — вдвоём, на одной кровати, под тихое дыхание друг друга.