ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ: ИСПЫТАНИЕ ТОРТОМ

Шум в доме стоял такой, что, казалось, дрожали стёкла в окнах. Бабушка со стороны отца, захлёбываясь от восторга, пыталась рассказать Карлайлу историю про своего деда-фронтовика, одновременно накладывая ему на тарелку третью порцию селёдки под шубой. Карлайл кивал с вежливой, застывшей улыбкой, а его глаза метались в поисках спасения. Эсми попала в плен к маминой подруге тёте Гале, которая, щупая её рукав, восхищалась качеством ткани и тут же начала расспрашивать, не шьёт ли она сама. «Нет, не шьёт», — мягко отвечала Эсми, и её голос тонул в общем гомоне. В центре зала, как маяк в бушующем море, стоял Эммет. К нему пристал дед, уже изрядно поддавший, и, хлопая его по плечу, требовал «пропустить по стопочке за здоровье именинницы». Эммет отшучивался своей громовой глоткой: «Дед, я после одной такой — второй Колян из пятого подъезда, танцевать до утра буду! Лучше я за вас выпью — компотом!» И хватал со стола стакан с морсом. Дед хохотал, довольный, но не отставал. Розали заняла позицию у окна, как королева, снисходительно наблюдающая за плебсом. Её безупречный вид и холодная красота притягивали взгляды. К ней подошла тётя Люда с сыном-студентом, и начала тонкий, по её мнению, манёвр: «А вы, наверное, модель? У вас такая... фигура. А мой Костя как раз журналистику учится, пишет о культуре...» Розали смотрела на них поверх голов, словно на интересных, но немного надоедливых насекомых, и односложно отвечала, заставляя тётю Люду нервно теребить край фартука. Элис сидела на диване, зажатая между Викой, которая взахлёб рассказывала про нового блогера, и Сашей-гиком, молча красневшим до корней волос. Элис просто улыбалась своей загадочной улыбкой и кивала, изредка бросая взгляды на дверь, будто просчитывая, когда начнётся самое интересное. А самое интересное — это был Джаспер. Он вжался в угол между стеной и шкафом, сделавшись почти невидимым. Но напряжение исходило от него волнами. Каждый взрыв смеха, каждый резкий запах (духи тёти Гали, дедовый перегар, запах жареного лука с кухни) заставляли его вздрагивать. Он смотрел только на Лию. Она была его якорем. Сегодня особенно. Лия сидела на почётном месте, с бантом, который ей нацепила младшая сестра, и чувствовала себя как на иголках. Не из-за внимания. Из-за ответственности. Она видела, как Карлайл медленно умирает от селёдки под шубой, как у Эсми вот-вот лопнет терпение, как Эдвард, стоящий у стола с закусками, время от времени закрывает глаза, явно оглушённый водопадом чужих мыслей. И видела Джаспера. Его бледность. Его тихий, внутренний крик. И тут в комнату, громко хлопнув дверью, ввалился Лёха Сомов. Он пришёл с пустыми руками, с наглой ухмылкой. Увидев Лию с декоративным эластичным бинтом на рёбрах (она оставила его для солидности), он фыркнул: —О, именинница-калека. Поздравляю, выздоравливай. А то на физре без тебя скучно — не на ком силы проверять. Он прошёл дальше, к столу, не видя, как в углу Джаспер замер, став похожим на статую из белого мрамора. Не видя, как Эммет медленно, с едва слышным скрипом, повернул голову в его сторону. Но Лия видела. Она быстро, под столом, жестом — ладонью вниз — дала команду «стоять». Эммет хмыкнул и налил себе ещё морса. Джаспер не шелохнулся, только его взгляд, полный немой, древней ярости, прилип к спине Лёхи. Праздник катился дальше, набирая обороты. Бабушка, наконец отпустив Карлайла, ухватила за руку Эсми, чтобы накормить её домашним пирогом. «Ой, деточка, да ты вся холодная! Руки просто ледяные! Тебе бы к врачу, милая!» — забеспокоилась она. Карлайл,будто из-под земли, возник рядом: «Это наша семейная особенность, пониженная температура. Я, кстати, врач, всё под контролем». Бабушка ахнула: «Врач? Ой, может, вы мне давление померите?» — и потащила Карлайла к дивану. Он бросил на Лию взгляд, полный молчаливого страдания, и покорно поплёлся. Тем временем дед, отступив от Эммета, переключился на Эдварда. «А ты чего молчишь, красавец? Девушка есть?» Эдвард, едва сдерживаясь, чтобы не зажать уши от грохота его мыслей, просто покачал головой. «Как нет? Да на тебе любая полетит! Вот, познакомься с моей внучкой, Надей!» — и дед попытался подтолкнуть к Эдварду хихикающую Надю. Эдвард отступил на шаг с такой грацией и скоростью, что это выглядело почти сверхъестественно. «Я... лучше помогу на кухне», — прошептал он и растворился в коридоре. Лёха, тем временем, обосновался у стола с напитками и, запивая лимонад, громко рассказывал похабный анекдот Вике и паре других гостей. Специально — чтобы Лия слышала. Эдвард, проходя мимо с подносом грязных тарелок, на секунду остановился и посмотрел на него. Не зло. Не угрожающе. Просто посмотрел. Как смотрят под микроскопом на неинтересный, но мерзкий образец. Лёха запнулся на полуслове, сглотнул и, пробормотав «ладно, не смешно», отошёл к окну. Ему вдруг стало не по себе. Кульминацией, как и положено, стал торт. Когда погасили свет, и мама внесла его со свечами, в тесной, набитой народом комнате запах горящего воска, сладкого масляного крема, пота, духов и выдохшегося алкоголя достиг критической массы. Для Джаспера это стало последней каплей. Он стоял в своём углу, и Лия видела, как его колени чуть подрагивают. Он смотрел на неё, и в его глазах была уже не ярость, а чистая, животная паника. Он был на грани. Ещё секунда — и он либо бросится прочь, либо... случится что-то необратимое. И тогда Лия, прежде чем задуть свечи, громко и чётко, глядя прямо на него, сказала: —Желаю всем нам... тишины. Хотя бы ненадолго. Она задула свечи. Комната взорвалась аплодисментами, криками «ура!» и общим движением к столу. Но для Джаспера её слова и её взгляд стали якорем, брошенным в самую бурю. Он глубоко, с усилием вдохнул и выдохнул. Он устоял. После торта, когда гости разбрелись, а родственники уселись пить чай, Каллены получили передышку. Лия загнала их всех на кухню под предлогом «помочь помыть гору посуды». Там, среди запаха моющего средства и жира, они стояли — семеро бессмертных, потрёпанных и измученных, как после долгой битвы. — Никогда, — тихо сказал Карлайл, опираясь о столешницу, — даже во время Великой Чумы, не было так... интенсивно. —Я предпочту драться с медведем голыми руками, — хрипло выдохнул Эммет, с наслаждением разминая шею. — Медведь хоть понятен. —Твоя бабушка, — обратилась Розали к Лие с ледяным достоинством, — имеет очень вульгарные представления о современном искусстве. Она назвала мой подарок «красивой картинкой для интерьера». —Зато никто не заподозрил, что вы не люди, — парировала Лия, заворачивая остатки торта. — Вы справились. Все. Даже Джаспер. Джаспер, стоявший у раковины и смотрящий в стену, обернулся. Он был всё ещё бледен, но в его глазах уже не было паники. Была глубокая, бездонная усталость и... что-то вроде уважения. —Твоё желание, — тихо сказал он. — Оно помогло. — Это была не магия, — пожала плечами Лия. — Это был приказ. А вы его выполнили. В этот момент в кухню заглянула Надя, обвешанная, как новогодняя ёлка, дешёвыми браслетами и брошками. —Лиза, твои странные друзья ещё тут? — Увидев их у раковины, она фыркнула. — О, моют посуду. Молодцы. А то ты вечно одна всё делаешь. — И, хлопнув дверью, убежала. В кухне воцарилась тишина. Настоящая. Не от напряжения или страха. От... странного, нового чувства. Они прошли через это. Вместе. Они выдержали проверку не на силу или сверхспособности, а на простую, бытовую человечность. И не провалились. — Значит, — сказал Эммет, разбивая молчание, — мы теперь официально твои друзья? Которые приходят на дни рождения и моют посуду? —Официально — странные, но воспитанные городские знакомые, которые помогли имениннице разобраться с последствиями её же праздника, — поправила Лия. Её губы дрогнули в подобии улыбки. — И теперь у вас есть алиби на все будущие... совещания. Вы были на дне рождения. Мы «дружим». Всё логично. Она посмотрела на них — на этих сильных, древних, запутавшихся существ, стоящих в её тесной, заляпанной праздничными пятнами кухне. Они прошли через ад бабушкиных расспросов, дедовой водки, тётиного сватовства и хама-одноклассника. И не сломались. Не сорвались. Потому что она попросила. Потому что они — теперь команда. Странная, невозможная, но команда. И это, как прекрасно понимала Лия, было куда ценнее любого подарка, любого торта и любой, даже самой чистой, крови.