Глава 1

Школа стояла на самом краю Невертауна, словно уставший сторож ночного покоя британской глубинки. Когда-то это здание напоминало королевский дворец высокими окнами и резными карнизами. Однако блестевший на солнце красный кирпич потускнел со временем, приобретая депрессивно-темные оттенки. Внутри было не лучше. Стены в кабинетах и холлах казались обшарпанными, будто кто-то сдирал с них слой за слоем не краску, а саму память о днях благополучия. Местами на стенах угадывались остатки шелковых обоев в розочку, но теперь они больше походили на паутину. Окна, хоть и целые, смотрели в мир тускло, словно глаза больного. Внутри тянуло сыростью, и паркет скрипел от легчайших шагов. Всё вместе напоминало музей, где экспонаты вдруг притворились живыми, и посетители заблудились между ними. Но жизнь в школе продолжалась — звенели звонки, звучал смех, писались контрольные. И каждое утро, идя в школу, она думала: здание похоже на неё саму. Вроде бы всё ещё стоит, держится, нося остатки былого прекрасного обличья — но трещины видны каждому, кто смотрит достаточно долго. Она и выглядела чужой для Невертауна: длинные тёмные волосы с рыжиной, усталые, но дерзкие большие глаза, чёрная подводка, рваные свитера поверх простых футболок. В её облике было что-то упрямое и трогательное одновременно — словно она каждый день бросала вызов миру, который уже решил её сломать и обезличить. Но у нее в отличие от школы было имя. Вечно усталая мать, трудившаяся на двух работах, звала ее Ленор, учителя и соседи — мисс Рейвен, а одноклассники просто — белой вороной, черной овцой или чем пообиднее. Когда-то мисс Рейвен это задевало, как только она оказалась в Невертауне, переехав сюда в среднюю школу. Отец тогда умер, а у матери не было денег платить за их лондонский дом и обучение для дочери. Лендлорд не стал долго ждать — через месяц вещи стояли на улице, а они с матерью переехали в провинциальный маленький домик с тонкими стенами, где слышно было даже то, как соседи включают чайник. Какое-то время после переезда Ленор скучала по ночным огням мегаполиса, запаху подземки и маленьким книжным магазинам на Чаринг-Кросс-роуд. Теперь же её утро начиналось не с поездов и витрин, а с автобусной остановки на пустой дороге и магазина, где пахло чаем и сыростью. Лондон поначалу снился ей, как снится небо тому, кто никогда не обретёт крылья. Но она взрослела, а воспоминания, вместо того чтобы взрослеть вместе с ней, милосердно тускнели и подёргивались дымкой забвения. Мисс Рейвен давно уже не плакала об этом и даже не отчаивалась, когда одноклассники отпускали обидные шуточки по поводу ее неизменных после смерти отца потрепанных вещей в стиле подросткового бунта и темного макияжа. Она пыталась с этим бороться, не раз резко отвечая обидчикам, но после парочки засад по дороге домой от мальчишек, она перестала это делать. В один из таких вечеров она шла домой из школы, не дождавшись автобуса. Из-за угла в этот момент вывернул Бенни Фэллон — бугай на голову выше своих двух приятелей, бывших тогда с ним. По злой насмешке судьбы Бенни был одноклассником Ленор. — Ну-ка, что у нас тут? — Он вырвал у неё тетрадь, которую она прижимала к себе, и раскрыл. — О, смотрите, стишки про мрак! Ха-ха, мисс Похоронное Бюро у нас поэтесса! Один из мальчишек подкурил сигарету и стряхнул пепел прямо на страницу. Ленор резко дёрнула тетрадь к себе, но Бенни удержал ее и верхний лист с треском оторвался. — Тебе идёт запах гари. — паскудно ухмыльнулся при этом Фэллон, комкая оторванный лист и бросая его себе под ноги. Тогда она впервые поняла: спорить бессмысленно. Всё, что ей оставалось — защищать свои книги и молчать. С тех пор Ленор просто надела маску — ровное лицо, холодный взгляд, вызов вместо слёз. Маска делала её сильнее — или так ей казалось. За маской было проще прятаться, чем объяснять, почему внутри пусто, а сердце слишком легко ранить. Но любая маска со временем прирастает к коже, и однажды Ленор поняла: она уже почти забыла, каково это — быть собой. На учебе она тоже больше не отвечала. Ее успокаивало то, что на задней парте ее никто не трогал: оскорблявшие ее мальчишки приближались редко, а учителя, привыкнув к странной ученице, вспоминали о ней только во время проверочных работ. Однако у мисс Рейвен было две отдушины: чтение и рисование. Ей также очень нравилась старенькая миссис Уайлдинг, которой доверили в этом году их класс на занятия по английскому и литературе. Эта почтенная леди всегда приходила в сером пуховом платочке, тихо читала рассказы, вплотную поднося книгу к близоруким глазам. И всегда приветливо кивала тем, кто хотя бы делал вид, что слушает. Однако в каждой школе, по мнению Ленор, роли были распределены: учителя обычно служили в обществе как неподъемный авторитет, хулиганы — как клоуны и тираны, тихони — как мебель. И миссис Уайлдинг не была из первых. Это доказал один случай. Однажды на урок завалился Бенни. Чаще всего его можно было найти не на занятиях, а за углом школы, где он курил с кучкой подпевал и громко гоготал над скабрезными для их возраста шуточками. Мисс Рейвен его сторонилась после немногочисленных стычек. Но именно в этот день он решил прийти на занятия. И старенькая учительница с Фэллоном еще не была знакома. Бенни ввалился в класс, громыхая ботинками, и бросил рюкзак на первую парту, как хозяин. Миссис Уайлдинг, стараясь не обращать на него внимания, продолжила чтение вслух. Какое-то время Бенни слушал это, но внезапно надул пузырь из неизменной жвачки во рту и громко его лопнул. Миссис Уайлдинг вздрогнула и подняла глаза от книги. — Что вы нам читаете, мэм? — Фэллон нахально заполнил собой воцарившуюся тишину. — Басни? Для бабушек? Класс нестройно захохотал. Здесь никто не имел права быть живым, искренним и мягким — это считалось слабостью. Со слабого маску сорвать было легче. — Это Диккенс, — прошептала миссис Уайлдинг, ещё ближе поднеся книгу к глазам. — «Повесть о двух городах». — О, тогда вы, наверное, сами помните, как их строили! — выкрикнул кто-то с задних парт, и смех усилился. — Вы одного возраста с Диккенсом или старше? — фыркнул Тони Бланко, сидевший прямо за Фэллоном. Миссис Уайлдинг дрожащей рукой поправила сползающий с плеч платочек, потом открыла рот… и закрыла его. Голос её предательски сорвался. Класс зашумел, кто-то начал нарочно кашлять в такт её словам. А Фэллон, довольно скалясь, ткнул пальцем в книгу: — Мэм… это… вам шрифт покрупнее не нужен? Или очки побольше? У меня для сварки есть, вам принести? Внутри у мисс Рейвен всё сжалось, но сказать она ничего не смогла — язык словно прирос к нёбу. Она видела, как старушка пыталась продолжать занятие, но пальцы ее уже ощутимо дрожали. И буквы, должно быть, расплывались перед глазами. В следующий миг миссис Уайлдинг осела на стул и закрыла лицо руками. Тот урок закончился приездом «скорой». Для мисс Рейвен этот день стал символом того, как школа умеет ломать людей. И потому, когда в школу вошёл новый учитель литературы — высокий, в приталенном костюме с иголочки, блестящих ботинках Samuel Windsor и с хорошо поставленным мягким голосом, — она смотрела на него с недоверием. Он и сам, казалось, был в маске — слишком безупречной для Невертауна. Маске уверенности, за которой могли скрываться что угодно: ранимость, усталость или такая же потерянность, как у неё. «Посмотрим, сколько вы протянете, мистер Воплощение Моды», — думала она. Но в глубине души — там, где всё ещё жили запах лондонской подземки и книжные лавки Чаринг-Кросс, Ленор хранила надежду: может быть, он окажется другим. Может быть, он выдержит. Может его маска не слетит раньше времени. Он, кажется, жертвой становиться не торопился. На ближайшую неделю уроки литературы заменили другими предметами, и он оставался для класса чужаком. Но в коридорах Ленор видела его часто. Его шаги звучали гулко по старому паркету, и даже самые громкие мальчишки замолкали, когда он проходил мимо. В его осанке было что-то слишком правильное, слишком столичное для провинциальной школы, и именно это раздражало её больше всего. И эта же уверенность и обманчивая мягкость привлекали Ленор. Как будто чужак был осколком той жизни, которую она потеряла. Первое их настоящее знакомство состоялось только через неделю, когда в расписание наконец вернулась литература. Ожидая ее, класс гудел, как встревоженный улей. Мальчишки перешёптывались, споря, кто первым «поставит на место нового франта в костюмчике». Девчонки подхихикивали: «Интересно, а он женат?» Ленор устроилась на своём месте, за самой последней партой класса, и ждала. Когда дверь открылась, и он вошёл — светловолосый, высокий, статный, в новом клетчатом костюме лавандового цвета, — в классе повисла тишина. — Доброе утро, — сказал он в эту тишину подчеркнуто вежливо и мягко. — я Томас Хиддлстон, ваш новый преподаватель по литературе. С этими словами он поставил на край стола щегольски новый кожаный портфель, а потом достал оттуда пачку чистых листов. Но, прежде чем раздать их, Хиддлстон подошёл к доске и мелом вывел всего одно слово: silence. — Шекспир закончил «Гамлета» этой строчкой: the rest is silence. Остальное — тишина. — Он на секунду замолчал, глядя в класс. — Что, по-вашему, страшнее: смерть или тишина после неё? Несколько учеников неловко переглянулись, кто-то хмыкнул. — Сегодня вы напишете о том, что для вас значит тишина, — продолжил он. — Цитаты классиков только приветствуются. — А если я не хочу писать? — лениво подал голос Тони Бланко, развалившийся на третьем ряду. — мы же не на экзамене. Кто-то из девочек сдержанно хихикнул, а мальчишки за первой партой у окна посмотрели на нового учителя с любопытством. Томас неторопливо подошел ближе к говорившему и, наклонив голову набок, отчетливо произнес: — Тогда вы сдадите чистый лист. И все увидят, что вы сдались раньше, чем начали. Смех стих. Тони скривился, словно готов был бросить в ответ что-то презрительное, но вдруг заметил, что на него смотрят все. Во всем его виде в этот момент мелькнула растерянность. — У вас тридцать минут, — продолжил мистер Хиддлстон, не повысив голоса. — Начинайте писать. Класс замер. Бумага зашуршала уже по-настоящему: ручки коснулись строк. Даже Тони что-то нацарапал — скорее всего, бессмысленное, но сам этот факт был поражением для него. Ленор невольно улыбнулась, наклонившись над своим листом. Да, он не миссис Уайлдинг и возможно, он выдержит больше, чем она могла предположить. Тем временем Томас вернулся к учительскому столу. Оставшиеся листы бумаги опустились вновь в щегольский портфель, а тот, в свою очередь, занял место у стола мистера Хиддлстона, точно послушный пес. Сам же Томас устроился не за столом, а на его краю. В этой позе не было ни страха, ни суеты — он сидел так, словно обшарпанный кабинет с облезлыми обоями был не классом, а его личной театральной сценой. Мисс Рейвен сжала ручку крепче, до того, что подушечки пальцев начали неметь и, бросив на учителя еще один взгляд, стала что-то выводить на своем листе. В это время оглушительно бабахнула входная дверь комнаты, словно ее открыли ногой. На пороге стоял Бенни. Щёки его ещё горели от свежего унижения: полчаса назад куратор класса поймал его с сигаретой и пригрозил исключением. Но ярость Фэллона была направлена не на куратора. Она требовала выхода — здесь и сейчас. Класс затих. Хиддлстон вздрогнул от неожиданности и на миг задержал дыхание, словно прикидывал, не обернётся ли это дракой. Потом поднялся со своего места. — А, мистер Фэллон. Проходите, сэр. — произнес он, чуть медленнее, чем хотел, — Остальные пишут, и я рассчитываю на вашу работу тоже. Или у вас есть более важные дела, чем учёба? — «Проходите, сэр», «садитесь, сэр» — глумливо передразнил его Бенни, — может, сядешь сам и заткнешься, козел? — Спасибо за предложение, мистер Фэллон, но урок веду я. — спокойно ответил Томас, — Ваш стул — вон там. Если вам нечего сказать о тишине, можете сдать пустой лист. Но тогда вы ясно покажете, что никак не можете себя проявить кроме агрессии. В классе кто-то прыснул, несколько девчонок прикрыли ладонями рты, пряча улыбку. Фэллон почувствовал, что смех — над ним, и щеки его ещё больше налились жаром. — Ты думаешь, ты лучше нас, да? — процедил он, ища глазами, за что зацепиться. — да иди ты нахрен, мистер умник! Его взгляд упал на портфель преподавателя, аккуратно стоявший у стола. Новая кожа блестела так вызывающе, будто насмехалась над ним без слов. В следующую секунду Бенни со всего размаху пнул его носком ботинка. Портфель глухо стукнулся о ножку ближайшей парты и опрокинулся. Класс невольно ахнул, как один человек. Мисс Рейвен на своем месте сжалась — ей подумалось, что учитель вот-вот сорвется… Бенни же прошел к парте Тони Бланко, и плюхнулся на свободный стул. — Эй, мистер Хиддлстон, у вас там листочки для черкашей есть, или мне прямо на столе писать? — протянул он, видимо, немного поостыв после вспышки ярости. Его слова сопроводил чей-то смешок. Подружки, сидевшие в параллельном Бенни ряду, переглянулись между собой, мол, сейчас зануду препода взбесят. Томас молча сложил руки на груди и посмотрел на парня с такой спокойной уверенностью, что смех в классе начал стихать. — Да, именно в портфеле и были листочки для вашей работы, — сказал он тихо и подчеркнуто мягко. — Так что теперь вам придётся поднять его, иначе писать будет не на чем. Бенни застыл, будто не веря, что «мистер Умник» проговорил это так спокойно. — Чего?! Том чуть склонил голову: — Поднимите портфель. В портфеле папка с листочками. Пронесшийся смешок был уже несколько напряженным — все ждали развязки. Бенни нахмурился, но встал, послушно подобрав портфель Хиддлстона и, вытащив оттуда папку. Из нее он достал лист бумаги, после чего кинул и папку, и портфель на стол преподавателя. — Благодарю. — Том улыбнулся так лучезарно, точно ему только что предложили кофе, — А теперь — проверочная. У вас осталось двадцать минут. Смех окончательно стих. Даже те, кто привык к насмешкам, вдруг почувствовали: в этом человеке есть стержень, с которым не шутят. А с задней парты мисс Рейвен облегченно вздохнула: она увидела — вот он, учитель, который не ломается. Тот, кто может выстоять. С этими мыслями она достала из своей сумки карандаш и что-то отрывисто дописала на полях. В классе тем временем воцарилась тишина. Даже самые отчаянные и грубые не спешили заговорить первыми. Томас воспользовался этим мгновением: обошёл ряды, собрал листы и, вернувшись к столу, заговорил снова. — Что ж… посмотрим, как вы справились с тишиной на бумаге. Он взял со стола очки, надел и снова зашелестел бумагой, читая первый случайный ответ: — «Тишина — это когда ты вырубаешь колонки на вечеринке. На пять минут. Потом включаешь снова.» Кто-то из подростков фыркнул, но в целом в классе по-прежнему было тихо. — Вечеринка и тишина… любопытное сочетание. — Томас криво усмехнулся, — Пять минут — и вам уже невыносимо? А ведь Гамлет у Шекспира проживает последние мгновения, за которыми его ждет вечность тишины. А теперь взвесьте — пять минут и вечность. Что больше? Что страшнее? В классе кто-то прыснул. — О, началось, Шекспир, блин, — пробормотал с задней парты Стивен Ли. — Гамлет — это тот который череп таскал? — гоготнул Тони. Но двое учеников на первом ряду переглянулись: они не засмеялись. В их глазах мелькнуло что-то вроде удивления — будто им впервые стало интересно, что вообще может значить тишина. — «Тишина — это когда училка ноет, а мы делаем вид, что слушаем», — прочитал дальше Хиддлстон. — Забавно. Хотя я бы сказал иначе: это не тишина, а пустой шум. И он куда страшнее. Кто-то с задних пар вздохнул, мол, что за занудство. — Да, — протянул Бенни вполголоса, — сейчас ещё про свои ботинки расскажет. По классу вновь пробежал смешок, но уже короткий, неловкий. Потому что Томас даже не отреагировал — только поднял взгляд поверх очков, и этого хватило, чтобы умолкли самые дерзкие. В первом ряду Клэр поправила тетрадь и наклонилась ближе к парте, внимательно слушая. Даже Стивен, любитель грубых реплик, больше не отпускал комментариев. И вдруг Ленор отметила про себя: он держит их. Даже тишина теперь принадлежит ему. Хиддлстон перелистал еще несколько работ и замер, словно решая, читать то, что увидел или нет. Внутри него мелькнуло странное ощущение — будто строки, написанные неровным подростковым почерком, заговорили прямо с ним. И всё же он прочёл: — «Тишина — это проверка. Она показывает, кто выстоял, а кто сдался. Большинство людей не выдерживает, они прячутся за шум и слова. Но есть такие, кто могут молчать и при этом не падать. И именно они сильнее всех.» Дальше на полях следовала карандашная приписка: «Be silent in that solitude, which is not loneliness.» «Пусть дух молчание хранит: Ты одинок, но не забыт.» — эти строки из стихотворения Эдгара По «Духи мертвых» внезапно прозвучали как ободрение для Томаса. Он замолчал, и тишина вдруг стала другой — не напряжённой, а наполненной. Это читалось так, словно кто-то осторожно коснулся плеча и сказал: «Ты не один». — Ленор Рейвен, — он поднял глаза, — кто из вас Ленор Рейвен? По классу прошёл шепоток, кто-то прыснул со смеху, кто-то хмыкнул: — Ну конечно, мисс Черная Овечка! — А я думал, она только чёрным ногти красит… Но Томас смотрел не на них — только на неё. Ленор хотелось спрятаться под парту, исчезнуть. Но взгляд учителя был таким ровным, спокойным, и она чувствовала его всей кожей, даже когда не смотрела в его сторону. — Я — Ленор Рейвен, — она все-таки решила поднять руку, по-прежнему избегая встречи взглядами с Хиддлстоном. — Это сильные строки, мисс Рейвен, — произнёс он мягко, словно подтверждая, что услышал её по-настоящему. А потом Томас положил исписанные листы на стол и снял очки, слегка потерев переносицу. Класс наблюдал за ним: кто с уважением, кто — хищно, словно ища трещину в его броне. — Это написала ваша одноклассница. — наконец проговорил он, — И пока вы смеялись, она сказала больше, чем многие из вас осмелились бы произнести вслух. Урок окончен. В следующий раз мы начинаем говорить об Эдгаре По. Прошу вас подготовиться и прочитать больше о писателе. Подростки стали расходиться, громко передвигая стулья. А Хиддлстон, оставшись один, снова взял её работу в руки. Несколько секунд он разглядывал неровные буквы, будто пытаясь угадать саму руку, что их написала. Потом достал карандаш из подстаканника и медленно вывел под цитатой: «I am large, I contain multitudes.» Он задержал руку на бумаге чуть дольше, чем нужно, словно хотел этим жестом сказать: «Я понял тебя. И ты не одна.»