Глава 2

Это был один из тех дней, когда на мисс Рейвен накатывало уныние. Осень в Невертауне она не любила: здесь, в провинциальном городишке, она сильнее ощущала свое одиночество и странную никчемность. Для Ленор это было время грязи под ногами, растоптанных листьев и отражающегося в лужах белесого неба. Лужи Лондона показывали совсем другие картины. Даже в самый мрачный ноябрь, когда ветер пронизывал до костей, огни витрин рассеивали тьму, а на мокрых мостовых дрожали не очертания серых облаков, а отсветы неоновых вывесок кафе. Вокруг сновали люди, а красные пятна двухэтажных автобусов вносили радость даже в самый мрачный день. Еще Ленор особенно любила, когда вместе с отцом они заходили в Гайд-парк: там листья хрустели не так безнадёжно, а огни уличных фонарей золотили еще не опавшую с ближайших деревьев листву. Отец тогда покупал ей бумажный стаканчик с горячим шоколадом, и пар от напитка смешивался с её дыханием, пока они шли вдоль Серпентайн. Иногда он цитировал строки — то Шекспира, то какого-нибудь Киплинга, или Шелли — и Ленор пыталась запомнить каждое слово. Такие прогулки казались ей вечными. Теперь же воспоминания о них были, как свет фонаря в густом тумане: тусклые, расплывчатые. А в Невертауне осень пахла сырой штукатуркой и дешёвыми сигаретами старшеклассников за углом школы. Именно потому мисс Рейвен часто пряталась в музыку. Это было волшебное ощущение из немногих доступных ей: подключить наушники к старенькому мобильнику с облупленным корпусом, но еще крепкой батареей и уйти в другой воображаемый мир. Достаточно было всего нажать несколько кнопок и дождаться, пока гитарные партии потекут по венам, проникая в самую душу и купируя боль. Ее мобильный позволял проигрывать MP3 формат, но в память помещалось около двадцати треков, которые Ленор знала наизусть, до пауз между аккордами. Особенно она любила «Bring Me to Life» и «Lithium» группы Evanescence — голос Эми Ли был настолько сродни душе самой Ленор. Иногда ей казалось, что Эми поет о ней, для нее одной. Наушники неприятно давили на уши, провод всё время норовил зацепиться за язычок на молнии сумки, но мисс Рейвен было всё равно: неприветливый мир отступал, стоило только врубить гитарные риффы любимой группы. Голос Эми оживлял в ее памяти прогулки по набережной Темзы с отцом, вечера, в которые родители готовили ей подарки к дню рождения, думая, что она спит… Но стоило нажать кнопку «стоп» — и Невертаун снова наваливался на нее всей тяжестью: мокрый асфальт, хриплый смех мальчишек за углом, и одиночество, от которого никакая песня не спасала надолго. Однако сейчас очередь в наушниках дошла до любимой «Lithium». Ленор прикрыла глаза, позволяя музыке подхватить ее и слегка покачиваясь в ритм знакомого мотива. «I wanna stay in love with my sorrow» — она подпевала шепотом, жмурясь, чтобы не растеклась подводка от внезапно нахлынувших на глаза слез. Evanescence были её лекарством — и её проклятием. С каждым прослушиванием боль глохла, но становилась привычнее, нужнее, словно Ленор училась любить собственную рану. Где-то хлопнула дверь кабинета, кто-то рассмеялся. — Вон Ворона сидит! — Опять со своим мрачняком? — Ага. Фу, ну и древность! Роли в их маленьком маскараде были неизменны: клоуны отпускали свои реплики, хор поддакивал, а случайные статисты мелькали по коридору. Ленор доставалась роль статуи — молчать и не шевелиться. Потому она не слушала комментариев. Бас пробирал ее так глубоко, что казалось, сердце отбивало тот же ритм, а голос Эми вытягивал из неё застоявшуюся горечь. Тем не менее, она и так знала: для одноклассников её музыка — просто очередная странность. Но внутри теплилось глупое, почти болезненное желание: чтобы хоть кто-то услышал в этих песнях то же, что и она. Она не знала, что в этот момент её действительно услышали. В дверном проёме напротив окна задержался высокий силуэт. Томас Хиддлстон стоял тихо, не желая нарушать её маленький мир, но уже невольно стал его частью. Он не сказал ни слова, поначалу просто наблюдая, как хрупкая девочка с неподвижным лицом и наушниками в ушах будто уходит из школьного коридора в свой собственный мир. В этом молчании, в этой отчуждённости было что-то болезненно знакомое ему. Томас слегка нахмурился, потом опустил взгляд на папку с проверочными в руках. Один из листов он отложил заранее — и, наблюдая за ней, понял, почему она написала именно такие строки. — Мисс Рейвен, — негромко произнёс он, стараясь не спугнуть ее. Но Ленор не ответила. — Мисс Рейвен, — терпеливо произнес Хиддлстон и, приблизившись к ней, мягко коснулся рукой ее плеча. Ленор, непривычная к прикосновениям, вздрогнула, сорвала наушники и обернулась. Музыка ещё звенела в голове, и внезапное вторжение мистера Хиддлстона в ее мир не сразу помогло ей вернуться в реальность. На секунду ей почудилось, что он смотрит не просто на нее, как на ученицу, а прямо внутрь — туда, где спрятаны её лужи, туманы и неоновые огни прошлого. В этот момент он продолжал играть роль вежливого преподавателя, но его грим кажется, немного стерся, позволяя Ленор увидеть сочувствующее, проницательное и живое лицо. — Здравствуйте, мистер Хиддлстон, — она слегка приподнялась с подоконника, приветствуя преподавателя. Ведь занятий по языку и литературе сегодня в расписании не было. — Здравствуйте. Я хотел поблагодарить вас за вашу работу, — продолжил Томас, протягивая Ленор лист бумаги легким, почти театральным жестом. Он стоял слишком близко для обычного учителя. В его позе не было ни нажима, ни торопливости, лишь та мягкая уверенность, которая всегда заставляла людей замолкать. В коридоре пахло сыростью и мелом, но от него исходил другой запах — свежевыглаженного хлопка и чего-то тонкого, напоминающего Лондон, откуда они оба по-своему были вырваны. — Простите за то, что потревожил, — добавил он негромко, — Но некоторые строки нельзя оставить без ответа. Она медленно взяла лист, стараясь не коснуться его пальцев. Но прикосновение всё же случилось — лёгкое, как случайная искра. Ленор быстро отвела глаза. Слишком опасно: она знала, что стоит посмотреть на него чуть дольше — и он прочтёт в ней всё, что она годами скрывала. Лист был шероховатый, теплый от его руки. В тот миг он показался ей билетом — туда, обратно, в город огней, запахов кофеен и книжных лавок. И потому мисс Рейвен лишь кивнула, чувствуя, что от его голоса в её ушах музыка звучала иначе, будто слова Эми Ли переплелись с его баритоном. Их молчание длилось дольше, чем следовало. Казалось, даже стены прислушивались к этой хрупкой тишине. И вдруг раздался звонок — такой внезапный, будто кто-то захлопнул книгу на самой важной странице. Хиддлстон чуть усмехнулся и отступил назад на полшага. — Пожалуй, пора возвращаться в реальность, мисс Рейвен, — сказал он мягко. — Не хотелось бы, чтобы ваш следующий предмет приревновал вас к литературе. Ленор судорожно кивнула, засовывая и телефон, и листок в сумку. А потом, не поднимая глаз, она шагнула прочь. Хиддлстон смотрел ей вслед, пока она не скрылась за одной из бесчисленных дверей коридора. Эта случайная встреча словно в туман окунула ее. Слова преподавателя на последнем за день занятии звучали для мисс Рейвен фоновым шумом, а плечо все еще жгло от прикосновения Томаса. С такими же чувствами она вернулась домой. Свежий воздух прогнал легкое головокружение и заставил взбодриться. Ленор накинула на голову капюшон куртки, глядя перед собой и стараясь сосредоточиться мыслями на прогулке. А пальцы ее все еще до боли сжимали лямку сумки на плече, как будто отпусти — и листок с проверочной по литературе вылетит на обозрение всего городка. А он был как всегда тих — не шелестели даже падающие с деревьев листья, а редкие прохожие очень быстро исчезали с дорожек в домах, где зажигались первые огни. Ближе к осени день таял гораздо быстрее, чем это было летом. Мисс Рейвен невольно подумала: каким было ее лето? Вся ее жизнь в Невертауне была будто промозглое межсезонье и мало что могло ее украсить. Этот город не принимал её, и всё же здесь она жила, возвращалась каждый вечер в дом с тонкими стенами и мирилась со всеми неудобствами. Ленор достала ключ, повернула его в замке и толкнула дверь их с матерью жилища. Под ногами скрипнул паркет, точно жалуясь на нелегкую жизнь. Мисс Рейвен включила свет и осмотрелась: на вешалке еще не висел плащ матери, но старенькие часы показывали уже время ее прихода. Потому она осторожно отерла ноги у входа, потом оставила сумку на стуле в маленькой гостиной и зашла на кухню поставить чайник. В кухне немного потеплело. Впору было сбросить куртку и начать готовить нехитрый ужин, но Ленор вспомнила о сумке и метнулась в гостиную. Она бережно перенесла сумку в свою комнату, а потом начала выкладывать из нее книги и тетради. Лист с проверочной она положила совсем в другую сторону, особняком от всех, словно боясь, что его что-то измажет. За стеной смежного с их домом жилища глухая миссис Эндрюс опять включила радио на полную громкость — позывные BBC бодро разряжали общую унылую обстановку. Ленор не прислушивалась к этому. Сколько бы она ни двигала книги, взгляд всё равно возвращался к проверочной. Будто это был не просто лист бумаги, а кристалл, который слишком ярко светился среди тусклых стекляшек в ее темной комнате. Наконец мисс Рейвен решилась. Осторожно развернув проверочную, она увидела свои неровные строки. Но чуть ниже темнела чужая приписка. Строго очерченные, чуть вытянутые буквы складывались в фразу: I am large, I contain multitudes. Ленор перечитала ее и сердце вдруг пропустило удар. Она вспомнила, как однажды отец зачитывал ей строки из сборника «Leaves of Grass» американского поэта Уитмена. «Человек — это целая вселенная, — говорил он, — в нас помещается больше, чем мы думаем». И теперь Томас Хиддлстон заставил эти строки ожить в ее памяти, будто ответил ей лично — не классу, не миру, а именно ей. Это отдавало некоторой запретностью — и все же, было так драгоценно. Ленор провела пальцем по словам, словно надеясь ощутить тепло его руки, которое ещё оставалось на бумаге. В груди предательски больно защемило: её заметили. Поняли. Услышали. Но вместе с этим пришёл страх — а вдруг он и правда видит её насквозь? Вдруг уже знает больше, чем она хотела бы открыть? Чайник на кухне вскипел и противно загудел, возвращая её в Невертаун, в холодный затхлый дом с тонкими стенами. Но лист так и остался перед глазами, будто это была не просто бумага, а обещание… Входная дверь стукнула. — Ленор, ты дома? — позвала из прихожей мать. Мисс Рейвен вздрогнула, точно ее застигли с чем-то абсолютно неприличным — письмом от тайного возлюбленного, например, — быстро сложила лист и сунула его в одну из книг в самом низу стопки на столе. — Ленор? — голос звучал уже ближе. Коралина Рейвен заглянула в комнату дочери, устало вздохнула и отправилась на кухню. — не ела еще? — Только пришла, мам, — мисс Рейвен вздохнула и поплелась за матерью следом на кухню. Та положила на стул пакет из Sainsbury’s (скорее всего, там были неизменный тостовый хлеб и бутылка молока), сняла пальто, снова вернулась. — Ну и денек сегодня был… Ты слышала? В Tesco подняли цены, уже невозможно купить нормальные овощи без лишних трат. — Да, мама. А когда их не поднимали? — отсутствующе отозвалась мисс Рейвен, потянувшись за жестяной коробкой с печеньем, в которой, кажется, еще что-то болталось. — Ох да, я же купила твое любимое печенье с заварным кремом, — мать оставила банку мармайта, который Ленор терпеть не могла, и полезла снова в пакет. Мисс Рейвен невольно улыбнулась: в простой упаковке печенья было больше домашнего уюта, чем во всём Невертауне вместе взятом. Вскоре скромный ужин был готов и мать с дочерью сели за стол. Коралина еще что-то говорила о том, что заскочила в Boots посмотреть подводку, что в доме для престарелых, где она работала, ей сократили часы — придется искать что-то еще, ведь счета сами себя не оплатят. И много чего другого. Ленор отчасти машинально кивала, управляясь с едой, но мыслями, кажется, находясь далеко. За окном тяжело вздохнул проезжавший мусоровоз, и это немного вернуло ее в настоящее. — Как твоя школа? — спросила вдруг мать, — я слышала, миссис Уайлдинг недавно стало плохо на уроке. — Да, ее забрали парамедики, — Ленор вздохнула. Ей было жалко старенькую учительницу, а где-то в глубине сердца еще скреб стыд. Она тогда не вступилась за миссис Уайлдинг, ничего не сказала. Хотя… получить от Бенни или Тони Бланко в присутствии класса — еще хуже, чем за стенами школы. — Бедная… жестокие сейчас дети, — мать отпила чаю, — приняли уже нового преподавателя? Ленор почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и быстро отставила чашку. — Да, мама. — Не строгий? Хотя с такими как Бенни Фэллон, я бы надзирателя из тюрьмы ставила. Мисс Рейвен грустно улыбнулась — в словах матери прозвучало то, о чем и она сама думала. — Да кажется, он строже миссис Уайлдинг, — проговорила она и сделала паузу, колеблясь, рассказать ли о проверочной и ответе мистера Хиддлстона. — Вот и славно, — мать поднялась со стула, забирая грязные тарелки и принимаясь за мытье. Кажется, она просто не могла остановиться после тяжелой работы отдохнуть, и по инерции продолжала крутиться и дома, — еще будешь чаю? — Нет, спасибо, мам, — тихо ответила мисс Рейвен, глядя в свою чашку. На донышке остывший чай отражал её лицо — и ей показалось, что в этом отражении оно было совсем чужим, как будто она дома забыла снять свою «школьную» маску. — Хорошо, тогда иди за уроки. Только не долго сиди, отдыхать же надо, — проговорила мать, ставя тарелку в сушку к ее соседкам. — Спасибо, мама, — мисс Рейвен кивнула и тихо удалилась в свою комнату. Там она поставила мобильник на зарядку, а потом достала книгу. Толстый том по математике с задачами и графиками навевал сон одним своим видом. Ленор села с ним в кресло, уставившись в формулы, но в голове было совсем другое. Она вновь вспомнила, как мистер Хиддлстон стоял рядом и протягивал ей лист. Её пальцы едва коснулись его руки — и это воспоминание теперь жгло, как будто в кармане лежал уголек прямо из камина. В Томасе как-то удивительно уживались сила и мягкость, сочувствие и твердость — и именно это сочетание заставляло ее ладони влажнеть при одной мысли. — Глупо, — шепнула Ленор равнодушно таращившемуся на нее числу П со страниц учебника. — Он взрослый, чужой, он никогда не посмотрит на тебя так… И тем не менее он уже посмотрел. Так, как никто. Она захлопнула книгу и перевела взгляд на дверь. В полутьме ей почудилось, что Томас стоял в дверях её комнаты — высокий, статный, но удивительно изящный. Брови его были слегка нахмурены, будто сам он нес на плечах груз, который не показывал никому. Она представляла, как он снимает очки, медленно произносит её имя… и это звучание в её голове сливалось с голосом Эми Ли из любимой песни, превращая её боль в странное тепло. Она закрыла и отложила учебник по математике, затем достала из стопки книгу, в которую вложила проверочную с посланием от Хиддлстона и положила ее под подушку. После этого почти ритуального действа Ленор быстро умылась, переоделась и юркнула в постель. Сон почти сразу обнял ее, унося из реальности прочь. Но, только проснувшись, она тревожно сунула руку под подушку. Книга вместе с вложенным в нее листом была все еще там, и это согрело мисс Рейвен получше любого одеяла. Она села на кровати, решаясь вылезти в неприветливый серый мир. Тело охватило осенней прохладой сквозняков, а на глаза попался томик стихов По, оставшийся от отца и лежавший на тумбочке у ее узкой кровати. Ленор задержала взгляд на обложке, провела пальцем по выцветшим буквам и вдруг решила: сегодня он пойдёт с ней в школу. Пусть будет её оберегом, её немым свидетелем — рядом с тем листом, что уже изменил её «вчера».