Глава 13

В зале было очень тихо. Ленор даже слышала, как кто-то в третьем ряду переворачивает страницу программы литературного конкурса. Со сцены тем временем зачитывали порядок выступлений и ровно, уверенно благодарили спонсоров. Однако мисс Рейвен этой уверенности не хватало, чтобы быть полностью в моменте начала мероприятия. Пытаясь немного успокоиться, она запрокинула голову и отвела взгляд туда, где под потолком над сценой колыхался баннер Young Writers’ Award — раздражающе яркий и жизнерадостный. Особенно на контрасте с тем, что происходило внутри нее самой. Ленор медленно выдохнула и опустила голову. И сразу же поймала себя на том, что снова ищет глазами знакомый высокий силуэт. Если бы он пришел, он бы обязательно сел впереди. Зная, что не должна даже думать о нем сейчас, мисс Рейвен все равно надеялась, рассматривая сидящих на передних рядах. Нет. Все-таки его не было. От этого осознания в груди девушки стало пусто и неловко, словно она пришла сюда не только читать текст, но и убедиться в собственном одиночестве. Тем временем ведущая перешла к официальной части и попросила участников приготовиться. Ленор машинально сжала лежавшую на коленях папку. Бумага внутри тихо шуршала — и это был единственный звук, на который она могла сейчас опереться. Первой пригласили на сцену Эллисон Чейз — заучку из их класса, у которой часто Стивен Ли списывал алгебру. Потому Ленор не думала, что Эллисон окажется в числе писателей, и внутри нее что-то тягостно заныло. Наверняка с мисс Чейз тягаться сложно: и по наполнению текста, и по подходу к нему. Ленор нервно побарабанила пальцами по краю папки и вздохнула. Тем временем Эллисон, поправляя очки, бодро рассказывала о тишине, как о паузе между нотами. Это звучало уверенно и почти педагогично — так обычно говорят о хорошо изученных вещах, которые никогда не ранили. Хотя очень правильно. Почему ей, Ленор, не пришло это в голову? Это такое сильное отражение краткости мгновения, что сложно и придумать лучше. И что с ней самой не так, что она выбрала все самое личное, что страшно произнести перед всеми? Ленор вдруг поймала себя на нелепой, почти постыдной мысли: а если Эллисон Чейз кто-то тоже уделял много внимания? При мысли о том, что этот конкретный «кто-то» так же проводить время с Эллисон, как и с ней, у мисс Рейвен сжалось все внутри и даже накрыло легкое ощущение тошноты. Быть такого не может, конечно же. Как только Эллисон закончила свое выступление и послышались сдержанные аплодисменты, Ленор стало легче дышать. Вышедший следом за мисс Чейз Эрик Хауз — саркастичный гений из параллельного класса, — был на удивление лиричен и прост в своем высказывании. Он произносил речь о тишине города ранним утром, когда можно побыть наедине с собой. Ленор ловила себя на том, что кивала в такт его словам — ей было просто представить сонную и серую тишину Невертауна. Даже когда на задворках памяти жил шумный и светлый Лондон, к которому она тянулась, как к лучшему из снов. Тем не менее, тема Хауза звучала немного отстраненно — словно тишина не была для него живым существом, а просто предметом разговора. Если подумать, в его тишине был своеобразный и безболезненный комфорт, в который даже тянуло… — Ленор Хеспер Рейвен, — произнесла ведущая со сцены. Это прозвучало для мисс Рейвен неожиданно скоро, и сердце отозвалось учащенным ритмом. Она поднялась, прижимая папку к груди, и медленно вышла на сцену. По дороге к микрофону зал для мисс Рейвен начал медленно растворяться: лица потеряли чёткость, звуки стали глуше, и только собственное дыхание оставалось слишком громким и живым. Ленор остановилась, положила папку на пюпитр и на мгновение закрыла глаза. Сидевшие перед сценой ненадолго притихли. Но по мере того, как пауза стала затягиваться — некоторые принялись перешептываться. «Ворона», конечно, была известна своими странностями, но не настолько, чтобы провалиться на важном выступлении, на которые ее обычно не звали. Но их опасения были напрасными. Ленор открыла глаза и посмотрела в зал. — Тишина никогда не бывает пустой и безликой… — начала она тихо. Голос ее постепенно становился четче и увереннее. — У нее есть вкус, вес, цвет и запах. А еще она умеет говорить громче, чем любой голос, который я когда-либо слышала. Поэтому, когда вам говорят, что тишина тиха — не верьте, ваш собеседник просто не умеет слушать. Мне случалось оставаться наедине с собой бесчисленное множество раз и я знаю: тишина может лечить… На этих словах дверной замок в конце зала щелкнул с почти извиняющейся интонацией. Дверь приоткрылась и за ней показался Томас. Он вошел в зал, так же тихо притворил за собой дверь и на мгновение замер, словно проверяя, не слишком ли шумно существует в этом пространстве. Потом, с необычной для него осторожностью, прошёл к последнему ряду и сел. Ленор не заметила этого появления. Однако на какое-то мгновение голос ее стал ровнее, точно приобрел дополнительную глубину и силу. А Хиддлстон… он смотрел и слушал. На последних рядах небольшого зала почти никого не было, и это его даже радовало. Но вскоре он забыл и об этом. Осталась только она — девушка, едва шагнувшая в первую весну своей юности. В ее облике, в движениях фигуры, спрятанной под бесформенным черным платьем было что-то хрупкое и угловатое, словно строки из черновика, который вскоре станет прекрасным стихотворением. И тем не менее, с ее губ — с тех самых губ, которые касались его когда-то неумело и осторожно, — слетали взрослые слова, наполненные взрослой болью и взрослым одиночеством. Одно с другим было несовместимо. Но он чувствовал, что Ленор не играет во взрослость. Что она болезненно честна в своей исповеди. Слова, которые она читала, Томас хорошо знал — и все же, они звучали для него сейчас новым, болезненным откровением. Он ощущал ее тьму, практически кожей чувствовал ее тоску, и понимал — эта девушка даже сама не осознавала, насколько сильное произвела впечатление тем, что просто жила и была собой. Ленор закончила свою речь и в зале ненадолго повисла пауза. В первом ряду кто-то неловко уронил очки и заскрипел, креслом в поисках важного предмета. Мисс Рейвен тем временем опустила взгляд в папку. Конкурсный текст был аккуратно отмечен закладкой, но дальше, за ним, лежал другой лист, без пометок и правок. Она осторожно вытащила его и положила поверх остальных. — Простите, — сказала она при этом. — Это… не по программе. И, не поднимая глаз, начала читать. I take it to my heart, on bended knee, The blessed chords of sacred, silent sound. My soul is weeping — and it sings in me, And drinks the silence as the rain-soaked ground. There in the hush, all things are soft and clear, No roar of engines, no resounding din. And heaven’s dome grows brighter, drawing near, Its tender blue unfolding from within. Then poems born — so gentle, pure, and free, So full of thoughtful sweetness, calm and true. And once again, on humble, bended knee, I listen to the chords of silence through and through. Хиддлстону внезапно стало неудобно в кресле. Он наклонился вперед, оперевшись локтями о колени и слушая. Так обычно сидят люди, которые боятся пошевелиться, чтобы не выдать себя, но он меньше всего думал о том, чтобы держать лицо. Он не сразу понял, что произошло, когда на третьей ее строке у него перехватило дыхание. На четвертой — он сжал руку так, что ногти впились в ладонь. Ленор никогда не показывала ему эти строки и не ждала его одобрения на них. Казалось, эти строки были не для него — но написаны именно о нем, о тишине без него. Он помог ей обрести ее собственный голос — и вместе с тем оберегал от слишком сильных чувств, которые она могла озвучить. И потому эти чувства были пережиты ею в одиночестве. Думая об этом, Томас не испытывал гордости. Он называл такую бережливость «осторожностью», Ленор — «тишиной» и «одиночеством». И в этой тишине сейчас ему не было места. Стена, которую он возвел между ними, начала тяготить его самого. Он вдруг понял: если он останется, то займет место, которое ему сейчас не принадлежит. Он уже был частью её пути, но не имел права быть частью этого момента. Поэтому, не дожидаясь последнего слова, он тихо поднялся и покинул зал. В спину ему дышало безмолвие, рассыпавшееся осколками нерешительных аплодисментов. А вот в коридоре было тихо и прохладно. Томас шел вперед, ощущая, как голос Ленор по-прежнему звучит внутри, как будто она не желала отпускать его. Он миновал коридоры, лестницы и, толкнув дверь, вышел из школы. I take it to my heart, on bended knee… Строка всплыла внезапно, без разрешения, как чужая мысль, застрявшая слишком глубоко. Хиддлстон провел рукой по лицу, пытаясь стереть её, и вместе с ней — наваждение. Машинально он свернул на тот путь, которым прежде провожал Ленор домой. Невертаун был пуст и привычен до прозрачности, и именно это раздражало сильнее всего. Мысли в голове растревоженно гудели, не складываясь в ясные руководства к действию, удерживая его в напряжении, словно он всё ещё находился в зале и слышал ее голос. В своей преподавательской деятельности Томас всегда считал осторожность формой уважения. По его мнению, любой преподаватель должен был не навязываться, не путать роли и не использовать свое положение неверно по отношению к девушке. Тем более, ученице. Он прошел внутренний дворик, в котором впервые заступился за Ленор и спас ее от унижений Бенни. Тогда он действовал без паузы и без расчёта — и именно там его осторожность впервые дала трещину. Томас остановился, зашел во дворик и присел на корточки, прислушиваясь к давно ушедшему происшествию. После произошедшего он ощущал себя защитником — а роль защитника не предполагала близости. Он вошёл в её мир добровольно — привлечённый её обречённой храбростью, странно глубокой манерой рассуждать и чувствовать. И всё же, укрывая её от чужой жестокости, не решился защитить от своей любви. Томас медленно поднялся, разминая затёкшие ноги. Вдруг в кармане завибрировал телефон. — Напоминаю: съёмки через месяц, — голос Люка Виндзора, агента Хиддлстона, звучал ровно и без приветствий. — Я полагал, что ты уже в Лондоне. Ты всё ещё в Невертауне? Томас на секунду задержал взгляд на мокром камне под ногами. — Закрываю одно дело. Пауза была короткой. — Хорошо. Тогда держи меня в курсе. Нам нужно подтвердить даты. Связь оборвалась. Томас задумчиво подкинул телефон в руке, а затем опустил его в карман. Времени до выпускного у него ещё оставалось достаточно, но внезапно стало ясно: самое важное он хочет сказать Ленор не потом и не «когда будет удобно». Сейчас. Пока её голос всё ещё звучит в нём, пока тишина не успела снова сомкнуться над ними. Он вдруг понял, что не представляет свою будущую лондонскую жизнь без неё. Без этой тихой, застенчивой девушки, чьё присутствие меняло саму плотность его мыслей. В Лондоне было бы проще. Там исчезла бы их прежняя расстановка ролей. Там он сумел бы защитить её от ненужной публичности, от лишних вопросов, от поспешных выводов. Он знал, как это делается. Но всё это имело смысл лишь при одном условии: если она захочет того же. Прежде чем сделать шаг, Томас немного помедлил, прислушиваясь к себе. И с неожиданной ясностью понял: он идёт к ней не для того, чтобы убедить. Не для того, чтобы удержать. Он идёт, чтобы спросить — и быть готовым услышать любой ответ. Вот только это решение не принесло ему облегчения. Отгоняя от себя ощущение тяжести, Хиддлстон вышел из дворика и пошел быстрее. Невертаун постепенно темнел, немногочисленные витрины гасли одна за другой, а взамен им зажигались фонари и теплели огни в окнах домов. А там, где небо встречалось с землей, постепенно рождались серые тучи, расползаясь дальше. Дождь включился одновременно со вспышкой молнии, озарившей все, как днем. Первые капли привычно забарабанили по деревьям, крышам, дороге, покатились по его волосам и плечам. Томас не ускорился. Почему-то ему было важно дойти до ее двери так — без зонта и защиты, пропитавшись насквозь дождем и мыслями о ней. У её дома всё было так же, как всегда: калитка, мокрая дорожка, куст, о который он постоянно цеплялся рукавом. Хиддлстон остановился под фонарём, но потом сделал несколько шагов в тень. Если я скажу это сейчас — будешь ли ты чувствовать себя обязанной сделать предложенный выбор? Он повторил шепотом эту фразу и поморщился. Она показалась ему слишком правильной и оттого… какой-то хрупкой. Перебирая в памяти другие фразы, Томас понял, что все они еще более тусклые и неподходящие. Осталось просто преодолеть путь до двери и позвонить. Подойдя к двери, он устало смахнул воду с лица, а потом было поднял руку к звонку — но остановился и постучал. Ленор открыла дверь не сразу, но уверенно, даже не спрашивая, кто пришел. Наверняка такая уверенность происходила от того, что она ждала его, даже когда убеждала себя, что нет. И все же, увидев его промокшего на пороге дома, она не справилась с собой — и с тихим возгласом удивления прижала руку к губам. Томас сделал успокаивающий жест. — Прости, я поздно. Девушка вздохнула, держась за дверную ручку, как за спасательный круг. — Ты слишком поздно… На этих словах ветер обдал ее пригоршней дождевых капель, заставляя болезненно вздрогнуть. — Знаю, — Томас кивнул, не осознавая, что и сам начал дрожать под дождем, — потому я не мог не прийти… — Когда я уже научилась говорить с тобой, а потом — молчать без тебя? — горько оборвала его девушка. — Послушай, Ленор, ты имеешь право злиться… — начал Хиддлстон не сдаваясь. Мисс Рейвен зажмурилась и потерла пальцами переносицу. Томас осекся и сердце его екнуло: он распознал невольно унаследованный ею жест. Он внезапно понял, как глубоко проник в ее существо, даже не касаясь ее. — Ты так говоришь, будто можешь уйти, если я откажусь говорить с тобой, — тихо отозвалась наконец она. — Уйду, если откажешься, — Хиддлстон бессильно прижался к дверному косяку со своей стороны. — ведь это будет твой выбор и я обязуюсь его уважать. — Я боюсь сказать «да», — Ленор вздохнула, опуская глаза. — Тогда не говори, — Томас поднялся на пару ступенек ближе к порогу. К ней. Ленор подняла взгляд. Он был слишком близко. Настолько, что она различала капли воды на его ресницах. Она тоже покачнулась вперёд — и тут же замерла, словно проверяя, не отступит ли он. Томас шагнул через порог и практически неосознанно подхватил её на руки. Жест вышел таким резким и порывистым, будто он боялся, что если остановится, то не решится вовсе. А тормозить на полпути оказалось физически невозможным. Его губы нашли её — так жадно, что у обоих сбилось дыхание. Еще один миг, еще немного времени вместе — а дальше будь что будет. Обнимая Ленор, он прошелся ладонью по ее спине вдоль лопаток. Потом — учиться жить дальше, затыкать дыры в плотине сдержанности, делать вид, что все можно разложить по полочкам. Сейчас — просто знать, что он нужен ей, что она нужна ему. И при этом ничего не объяснять, не решать. Ленор ахнула от его настойчивости и обвила его шею руками, почти судорожно притягивая ближе. Холод промокшей ткани лип к её коже, распространяя по телу резкую дрожь, и это только усиливало ощущение его присутствия. От этого голова пошла кругом и девушка зажмурилась, прижимаясь к Томасу всем телом, отвечая на поцелуй всё увереннее — так, словно в этот миг единственным, что удерживало её от падения, были его руки и его губы. Он ощущал, как её тело дрожит от перенапряжения, от слишком резкого столкновения с тем, чего они оба так долго избегали. И все же, ненадолго прервал поцелуй, не отстраняясь от нее и переводя дыхание. Ленор дышала так тяжело, словно вместе с ним пересекла этим вечером промокший под дождем город и не чувствовала больше, где кончается дорога и начинается он. Дыхание Томаса постепенно выравнивалось. Внезапно он уткнулся носом в щеку девушки и глубоко вдохнул. Он не смог сразу определить, чем от неё пахнет — и именно это заставило его сделать более глубокий вдох. Это был не парфюм — скорее запах ее горячей кожи с лёгкой пудровой нотой и чем-то древесным, спокойным. Так пахнет человек, к которому находишься слишком близко, чтобы остаться равнодушным. Он прикрыл глаза, смакуя этот вкус — и его ресницы скользнули по коже Ленор. Прикосновение было таким лёгким, что мисс Рейвен не сразу поняла, почему её тело отозвалось резкой, но приятной и теплой дрожью. Это ощущалось так, словно она сделала выбор, еще не успев его осмыслить. — Нам надо… поговорить, — произнёс Томас негромко, и в его голосе впервые за вечер прозвучала плохо скрытая растерянность. Ленор только коротко всхлипнула, и на мгновение прижалась к нему сильнее, будто её покидали последние силы. Но не отстранилась. Не ушла. При этом в глубине дома скрипнули половицы. Звук был обыденным, почти домашним — и оттого необратимым. На пороге появилась Коралина Рейвен. Её взгляд задержался на паре всего на несколько мгновений — и она успела отметить, как близко Томас держал ее дочь. Слишком близко, чтобы происходящее между ними было шуткой. Запоздало напомнив о себе, Ленор дернулась и попыталась высвободиться. Движение вышло неуклюже, но Томас всё ещё удерживал её так, будто это было единственное, что могло удержать их обоих в равновесии. И она устало льнула к нему. Тем не менее, Хиддлстон первым ослабил хватку — медленно и осторожно, позволяя девушке обрести почву под ногами. В тишине, повисшей между ними, стало ясно: всё самое важное уже произошло, как будто они оба прожили полжизни за это время наедине. И опоздали с объяснением примерно на столько же. — Ленор, — произнесла Коралина, глядя на дочь, — ты промокла и дрожишь. Иди переоденься. — Мама, — в глазах мисс Рейвен зажглось упрямство. — Я не ребенок. В ответ на это мать даже бровью не повела. — Вот потому ты и должна идти, — отозвалась она, не повышая голоса. Ленор сжала губы. На мгновение показалось, что она сейчас скажет «нет». — Я хочу… — начала она и осеклась, не найдя продолжения, которое не прозвучало бы признанием. Томас отступил на шаг, освобождая пространство между ними. — Ленор, — сказал он негромко. — Ты правда промокла. Она резко обернулась к нему, бросив упрекающий взгляд. — Ты тоже, — прошептала она. — Я знаю, — ответил Томас просто. Коралина покачала головой. — Иди, — повторила она твердо. Ленор задержалась ещё на секунду — и только потом направилась в свою комнату. Когда за ней закрылась дверь, Коралина бросила взгляд на Томаса. — Не зайдете, мистер Хиддлстон? — осведомилась она, — вы проделали путь под дождем. — Благодарю, но мне надо идти, миссис Рейвен. — Томас говорил спокойно, однако, скрестив руки на груди, точно ушел в глухую защиту. Но Коралина и не собиралась его осуждать. — Ленор очень впечатлительна, — проговорила она вдруг, будто невзначай. — И очень упряма. — Я заметил, — тихо ответил Томас. — Потому вы должны понимать, что она слишком отчетливо запоминает любой шаг в свою сторону. Хиддлстон выдержал паузу. — Я не делаю шагов, за которые не готов отвечать. — произнес он. — и не прошу вашего доверия. Лишь возможности доказать то, что чувствую. Миссис Рейвен кивнула, бросив взгляд в том направлении, куда скрылась дочь. Этот поворот головы и выражение взгляда до боли напомнили Томасу Ленор — он даже невольно зажмурился. — Тогда уходите, — Коралина понизила голос, — уходите прямо сейчас. И возвращайтесь когда угодно — но не под дождем и не в порыве эмоций. Она достойна твердой почвы под ногами. За дверью комнаты, где скрылась Ленор, на этих словах раздался глухой вздох и стук, точно уронили тяжелую книгу. Хиддлстон вздрогнул от неожиданности — а потом провел рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Вы правы. Прощайте, миссис Рейвен. И простите за вторжение. Сказав это, он вышел и притворил за собой дверь. Дождь тут же обнял его, увлекая за собой. Томас же шел так быстро, будто боялся передумать и вернуться. На перекрёстке он всё же остановился. Дом Ленор остался за спиной — тёмный, с тускло светящимися за пеленой дождя окнами. Томас не обернулся — потому что понимал: если позволит себе даже взгляд, то перестанет быть тем человеком, которым только что решил быть. Он сделал вдох и пошёл дальше.