Перестань существовать

      Эта тишина оказалась самой громкой вещью, какую только можно было представить. Она звенела в ушах фальшивой нотой, давила на виски. Казалось, что весь Лондон выдохнул и застрял в собственной задержке дыхания.       Герой города испарился, став позорным уроком для Скотланд-Ярда. Для газетчиков это оказалось пиром на целую неделю, а для Джеймса Мориарти… Для Джеймса Мориарти это было ужасно, невыносимо пусто. Мир стал плоским, словно лист бумаги, лишенным вкуса, изощрённости, которую он так любил.       Он сидел в гостиной Марселин. Точнее нет, не её, уже их общей гостиной. Смотрел в окно, но видел не улицу, а лишь отражение собственного застывшего лица на стекле. На столе стоял давно остывший и теперь отвратительный на вкус кофе. На экране ноутбука, открытого рядом, застыли последние заголовки о падении «лжегения». Он их уже прочитал. Все до одного. Каждое слово журналистов, ставших его отголоском, казалось теперь тупым и бессмысленным.       Марселин стояла у камина, скрестив руки. В ней больше не было ни восхищения, ни осуждения. Она принимала его присутствие просто как факт, как постоянную бурю в центре её некогда спокойной жизни.       В выражении лица Мориарти тоже не было триумфа, которого он долго ждал. Была измотанность, странная и чуждая, разъедающая его суть изнутри.       Он повернулся к ней. Его лицо, обычно оживленное какой-то внутренней, неудержимой энергией, казалось маской, с которой стерли все яркие краски. Глаза устремились на девушку, став почти неестественно чёрными. Было в них теперь что-то тревожное, тяжёлое.       — Знаешь, что самое интересное? — голос его звучал хрипло, он давно не говорил. Его худые, бледные пальцы подняли чашку, он покрутил её и поставил обратно с тихим стуком, мысленно отказавшись от попытки сделать глоток этой жижи, — Абсолютно ничего. Ровным счётом ничего. Он исчез. Пресса лает. Полиция молчит. А я… я сижу здесь. И мне так чертовски скучно, что хочется вырвать себе глаза, просто чтобы посмотреть, на что это будет похоже. Как думаешь, это будет хотя бы немного забавно?       Марселин промолчала. Она видела эту пустоту в нём и раньше. Но сейчас она проступила наружу, разверзаясь, как глубокая, гниющая рана. Его великая игра кончилась, задумка развалилась. И он остался наедине с самим собой. А сам с собой он, видимо, был самым тоскливым собеседником на свете.       Неделю он провёл почти в полной апатии. Он не строил планов, не звонил подчинённым. Он просто был. Слонялся по квартире, трогал её вещи невесомыми касаниями подушечек пальцев, мог часами смотреть, как она репетирует, но взгляд его был стеклянным и далёким. Словно он ничего и не видел вовсе. Словно слушал, но не слышал.       Однажды он взял её скрипку, провёл смычком по струнам, издав один резкий, визгливый звук, и положил обратно.       — Даже это не смешно, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала обида, — Раньше хотя бы смешно было.       Марселин не пыталась его развлечь, не пыталась утешить. Она просто позволяла ему это существование, не сильно похожее на реальную жизнь. Позволяла ему быть. Готовила ему кофе, который он никогда не пил. Играла, даже если он не слушал, но играла с такой пронзительной нежностью, будто звуками пыталась достучаться до живого и хаотичного остатка внутри него.       Её собственное спокойствие, казалось, злило его больше, но и чем-то цепляло. Он постоянно проверял её душевное равновесие на прочность — придёт ли день, когда она взорвётся, устанет от его мрачности, попросит его уйти, не возвращаясь? Но этот день не приходил. И изредка в нём колыхалось недоумение.       Так продолжалось ровно до того утра, когда они оба услышали стук в дверь. Он сразу подумал — не курьер и не соседи. Чёткий, отрывистый, три удара. Как в дверь кабинета начальника. Было в этом стуке что-то официальное, что-то, что он презирал.       Марселин посмотрела на Джима. Он сидел на диване, листая одну из её старых книг. Он не читал содержимое, просто пропускал страницы между пальцами, будто нуждался в ощущении чего-то настоящего. Но он анализировал, даже не целенаправленно, рефлекторно. Не выходя из своего мысленного заключения. Стук повторился, более настойчиво.       — Открыть? — спросила она.       — Как хочешь, — он пожал плечами, и губы его искривились, когда он продолжил невозмутимым тоном, — Может, это мой фанат. Наконец получу медальку за вклад в хаос.       Она подошла к двери и открыла её, надавив ладонью на холодную металлическую ручку. На пороге стоял мужчина. Ему было лет тридцать, одет в безупречный серый костюм, который стоил больше, чем вся её квартира. Волосы аккуратно зачёсаны, лицо гладкое, выбритое и ухоженное, но вокруг глаз лежала сетка морщинок, выдававших постоянное напряжение. Он пах дорогим терпким парфюмом и странной тревогой.       — Марселин Фитзроу? — спросил он вежливо, но без улыбки. Его взгляд сразу же скользнул за неё, вглубь квартиры, и задержался на фигуре Мориарти на диване. В глазах гостя что-то содрогнулось, словно он увидел не человека, а призрака из самого пугающего ночного кошмара. Это был и страх, и острая, неприятная досада, — Я Дьюарт. Дьюарт Мориарти. Мне нужно поговорить с моим братом.       Марселин отступила удивлённо, пропуская его внутрь. Конечно, скрипачка слышала про брата Джеймса, но всего один раз и очень размыто. Она видела, как спина Джима, всё так же сидящего на диване, резко выпрямилась.       Дьюарт вошёл, осторожно, как будто боялся испачкаться. Он оглядел квартиру — скрипки, ноты, разбросанные вещи Джеймса, пустые и грязные чашки. Его лицо выразило лёгкое, сдержанное отвращение, как при виде бездомного, чрезмерно себя запустившего.       — Мило, — произнёс он сухо, — Я искал тебя в офисе. На твоих адресах, которые удалось найти. А ты… тут.       Джеймс с преувеличенной неспешностью закрыл книгу и повернулся. На его лице расцвела широкая, совершенно фальшивая, но по-знакомому театральная улыбка, за которой Марселин увидела скопившийся яд.       — Дью! — воскликнул он с такой радостью, словно встретил того, по кому и правда скучал, — Какими судьбами? Пришёл навестить непутевого родственника? Марселин, милая, это мой младший брат. Тот, который выбрал сторону света, заурядности и удушающе скучных галстуков. Садись, братец! Чай? Кофе? Или сразу перейдём к тому, зачем ты приполз сюда, воняющий своей нервозностью?       Дьюарт не сел. Он встал посреди комнаты, замерев и распрямившись как палка.       — Я пришёл говорить без… свидетелей, — он кивнул в сторону Марселин, отвергая присутствие незнакомки.       — О, она не свидетель, — парировал Джеймс, улыбка его стала острее, — Говори при ней. Или уходи. Мне, в общем-то, всё равно.       Брат сжал губы. Он вынул из внутреннего кармана пиджака тонкий конверт из плотной, дорогой бумаги и положил его на кофейный столик, на котором очень кстати расползлось темно-коричневое пятно горького напитка.       — Это чек. Очень большой чек. На имя, которое ты использовал пять лет назад в Цюрихе. Деньги чистые, гарантирую, что не отследят.       Джим поднял тонкую чёрную бровь, не глядя на конверт, словно его интересовала лишь игра, которую внезапно затеял самый неожиданный для него человек, а не пустые ставки.       — Это взятка? Или оплата? Хочешь, чтобы я посодействовал чьей-то смерти или составил план ограбления? О, это входит в мой прайс лист.       — Ты должен исчезнуть, — отрезал младший Мориарти. Голос его дрогнул, но он заставил себя говорить ровно, — инсценировать свою смерть. Уехать. Навсегда. В Южную Америку, на Северный полюс, в Сибирь — мне плевать. Просто перестань существовать.       В комнате повисла тишина. Не такая как раньше, не пустая, а вязкая, растягивающая ощущения этого момента. Марселин замерла у камина, наблюдая за сценой с расширенными глазами, сердце её отдавало отзвуки где-то в ушах. Что, черт возьми, происходит.?       Она видела, как пальцы Джеймса слегка подрагивали, но лицо его оставалось насмешливым. Через пару секунд он положил руку на своё колено, резко, уверенно. Жест означал то, что всё, следующее за ним, находится под полным контролем, каждое движение мышц, каждый вздох, каждое выражение.       — Интригующе, — промурчал он, смакуя слово, — И что же сподвигло тебя на такую щедрость? Внезапно вспомнил братскую любовь?       — Люси выходит замуж, — выдавил из себя Дьюарт, — За лорда Чедвика. Церемония через три месяца. Это её шанс. Шанс нашей семьи. Точнее, того, что от неё осталось. Мы можем наконец выйти из тени, в которой ты и твоё имя держите нас все эти годы. Скандал с этим детективом стал последней каплей. Если твоё имя всплывёт в СМИ, твоя связь с нами… всё рухнет. Ты уничтожишь её жизнь своими играми.       Джеймс медленно встал. Он подошёл к брату, и тот невольно отступил на полшага, инстинктивно. Джеймс этого, казалось, почти не заметил, но в уголке глаз его мелькнуло… удовлетворение? Он взял конверт, небрежно вскрыл его, взглянул на цифры и свистнул.       — Действительно, щедро. Вы с Лу, должно быть, продали фамильное серебро. Или… О боже! Неужели бабушкины бриллианты?! Те самые, что она завещала «тому, кто пойдёт по стопам деда, а не станет позором рода»? — он рассмеялся, — У меня есть деньги, братец. У меня есть всё.       — Это не просьба, — голос Дьюарта окреп от отчаяния и накопившейся горечи, — Это требование. Если ты не исчезнешь по-хорошему… у нас есть кое-что на тебя. Не на твою… кхм-кхм, деятельность. Мы не идиоты, чтобы лезть туда. Но на тебя. Лично. Старые истории. Твоё настоящее имя. Твои медицинские карты из того… заведения.       Слово «заведение» повисло в воздухе тяжёлым, неприятным звоном. Лицо Джеймса не изменилось, но что-то в нём погасло окончательно. Глаза стали мёртвыми, будто красивые, но безжизненные камни обсидиана.       — Какое трогательное проявление семейной заботы, — прошептал Мориарти, — Шантаж. Как по-семейному. Это прямо наша традиция.       — Это самозащита! — взорвался наконец младший, и наружу хлынула вся его желчь, — Ты всегда был чертовым эгоистом! Чёрной дырой, которая засасывает всё вокруг! Мать с отцом сломал, себя уничтожил, а теперь хочешь добить и Люси? Она ни в чём не виновата! Она просто хочет нормальной жизни!       — Нормальной, — повторил Джеймс, как будто пробуя слово на вкус. И вдруг он снова рассмеялся. Коротко, резко, без единой нотки веселья, — Типо как у вас? О, нет, типо как у тебя, Дью. В твоём прекрасном доме, с твоей прекрасной женой, твоими двумя прекрасными детьми, которых ты фотографируешь для миленьких рождественских открыток. Которые боятся тебя, хотя и не знают, почему. Ты знаешь, что самое весёлое? Я скучал по этому. По семейным разборкам. В них есть… пафос.       Он сделал шаг вперёд, и брат отпрянул к двери, спина ударилась о косяк.       — Передай Люси, что я желаю ей всего наилучшего в её браке по расчёту. Пусть её дети будут такими же серыми и правильными, как твои. А чек свой забери и засунь себе в задницу. О, хотя лучше купи на него себе новую совесть.       Дьюарт побледнел еще сильнее. Он понял, что ничего не добился. Только разбередил старые раны брата, которого всегда видел не более, чем монстром. Он кинул последний взгляд, полный животной ненависти, на Джеймса, на Марселин, молча наблюдавшую эту сцену с лицом, застывшим от удивления, и выскочил за дверь, не прощаясь. По-английски.       Дверь закрылась. Джеймс стоял, глядя на неё. Его плечи были неестественно оттянуты назад. Потом он медленно повернулся, подошёл к столу, взял изящную хрустальную пепельницу, принадлежавшую Марселин, и со всей силы швырнул её в камин.       Стекло разбилось с оглушительным треском, рассыпавшись на тысячу осколков.       Он стоял, тяжело дыша, спиной к скрипачке, плечи его теперь содрогались в такт каждому вздоху.       — Самое ужасное насилие — не избиение. Это когда тебя не видят. А они никогда меня не видели. Даже когда я разбивал всё вокруг, чтобы они посмотрели… они видели только беспорядок. Не того, кто его устроил. А просто беспорядок.       Он наконец повернулся к ней. На его лице не было ярости. Теперь там открылась рана, тоскливая и детская. Как ни странно, что-то внутри Марселин всколыхнулось не от жалости, а от одной мысли. Наконец это не пустота.       — Они предлагают деньги за моё несуществование, Марселин, — он усмехнулся, звук резанул его собственные уши, — Знаешь, что самое ироничное? После всего, что я сделал… после Холмса, после всего этого хаоса… они по-прежнему считают меня своей проблемой. Своим позором. Не мировой угрозой. Не гением. Не художником. Просто… уродливым, неудачным родственником.       Он подошёл к окну, оперевшись лбом о холодное стекло. На пару секунд девушке показалось, будто он хочет просунуть голову насквозь, туда, где есть чем дышать.       — Я устал. Опять, — прошептал он, и в этих словах действительно сквозила усталость. Она её уже слышала и знала — ничего хорошего после этого ждать не стоит, — Я так чертовски устал быть для них шумом на заднем плане.       Она не знала, что сказать. «Жалко» было запретным словом. Это слово использовать для кого угодно, но не для него. «Поняла» — было бы ложью. Она просто стояла, впитывая в себя эту боль, понимая, что этим всё не закончится. Грядёт буря. Новая. Полная внутренней ненависти и обид.       Его младший брат, столь непохожий на него, только что открыл дверь в прошлое, откуда теперь потянуло холодом и вечным одиночеством. А Джим стоял на пороге этой двери, и впервые за всё время он выглядел не демиургом, не гением, а просто… мальчиком, которого снова не увидели.