Артефакты

      После ухода брата Мориарти не стал ни срываться, ни говорить об этом. Он просто замолчал на несколько часов. Сидел в кресле у окна, смотрел на серое лондонское небо и молчал, слова сейчас не имели ценности. Марселин не мешала. Она играла гаммы, потом разбирала новый концерт, потом просто читала очередную старую книгу. Привычное им сосуществование.       Только на следующее утро, когда она проснулась и пошла готовить завтрак на двоих, на кухонном столе лежал предмет, которого там раньше не было. Старый, потёртый калькулятор. Не электронный, а механический, похожий на арифмометр прошлого века. Кнопки давно пожелтели, а краска местами слезла. Рядом стояла чашка холодного кофе, будто он просто оставил это здесь и ушёл.       Марселин взяла прибор в руки. Он был холодным и слишком тяжелым в сравнении с современным калькулятором. На обратной стороне кто-то выцарапал инициалы: «А.М.»       Она не стала ничего спрашивать. Когда Джим наконец появился в квартире вечером (он уезжал куда-то днём, впервые за несколько суток), она просто кивнула на калькулятор.       — Отца? — спросила она.       Он замер на секунду, потом кивнул, проходя мимо.       — Он преподавал математику в Кембридже. Потом ушёл в частный сектор, консультировал инвестиционные фонды. Считал, что эмоции — это шум, загрязняющий разум и чистоту среды. Нас с Дьюартом и Люси он тоже рассматривал как переменные, — Джим сел на диван, расстегнул верхнюю пуговицу хлопковой белой рубашки, — У меня были отличные показатели. Дью — чуть хуже. Люси вообще выбивалась. Её он скоро перестал считать. Просто исключил из семейного уравнения.       — А ты?       — А я был его гордостью. Лучший результат. Самая высокая предсказуемость. Он говорил: «Джеймс, ты единственный, в ком нет шума», — Джим усмехнулся, — В детстве я думал, что это комплимент.       Он помолчал, глядя, как Марселин всё ещё держит калькулятор.       — Я нашёл это в его столе после его смерти. Он хранил все свои старые инструменты, — Джим склонил голову, — До сих пор интересно, знал ли он, что я вообще существую. Ну, не как результат, а как человек.       Предложение повисло в воздухе. Марселин посмотрела на калькулятор, потом на Джеймса.       — Ты до сих пор не ответил для себя на этот вопрос?       Он молчал. Только улыбнулся своей фирменной улыбкой — острой, как январское небо в крепкий мороз.       На следующий день на столе появился новый предмет. Казалось, что Джим начинает добровольно преподносить ей разные вещи из своего прошлого. То ли из тайного расчета, то ли из эмоциональной попытки заставить её понять его, черт знает. Итак, на этот раз старая, выцветшая, в деревянной рамке со сколотым углом фотография. На ней — красивая женщина в платье пятидесятых, с идеальной укладкой набок и холодными, как у Джима, черными глазами. Она сидела в кресле, позируя фотографу, а рядом с ней стоял мальчик лет семи в костюмчике. Маленький Джеймс. Он смотрел не в объектив, а на мать, с выражением, которое трудно было прочитать. То ли надежда, то ли страх. То ли уже тогда — пустота.       Оборотная сторона: «Джеймс М., 7 лет. Приём у Монтгомери».       Марселин долго рассматривала эту фотографию. В тот вечер она сама подошла к нему, держа рамку в руках.       — Расскажи мне.       Он лежал на диване, листая какие-то бумаги, казалось, отчёты. Взял фотографию и посмотрел на неё так, будто видел впервые.       — Она терпеть не могла, когда я смотрел на неё. Говорила, что у меня «странный взгляд», что я её пугаю. Однажды я сломал руку, упав с лестницы. Её первым вопросом было: «И что скажут гости на завтрашнем обеде, если ты будешь в гипсе? Что тебя бьют родители?» — он аккуратно поставил фотографию на стол, — Знаешь, что самое обидное? Я тогда искренне переживал, что испорчу обед. Думал, как бы спрятать руку под столом.       Потом он усмехнулся.       — Она умерла, когда мне было пятнадцать. Рак. Я не плакал. Отец сказал, что теперь «шума стало меньше». И мы сели ужинать, — мужчине поднял глаза на Марселин, —Всё ещё не считаешь меня монстром?       — Я считаю тебя тем, кто смог выжить, — ответила она, — Хотя вопрос в том, действительно ли ты жив, еще имеется, — девушка посмотрела на его грудь, будто пытаясь рассмотреть сердце сквозь одежду, кожу и ребра.       Он же долго смотрел на неё, а потом отвернулся.       — Достаточно умный ответ.       Через три дня появился третий артефакт. Не на столе, а на её подушке, когда она вернулась из душа. Старая школьная тетрадь в обложке из плотной синей бумаги. Потрёпанная, с загнутыми углами, кое-где залитая чем-то — то ли чаем, то ли слезами, хотя… слёзы вряд ли. Не в его случае. Однако, это явно было чем-то очень личным, даже более личным, чем все предыдущие преподношения. Страницы тетрадки исписаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Математика. Интегралы, уравнения, логарифмы. Идеально, безупречно, гениально. Но между формулами, на полях, карандашом, были каракули. То маленькие рисуночки — в основном глаза и фигуры, то один и тот же текст, повторяющийся снова и снова: не шум. Не шум. Не шум. Не шум. Не шум. Не шум.       Строчка за строчкой. Страница за страницей. Иногда буквы становились крупнее, нажим сильнее. Иногда это было написано так мелко, что почти сливалось с красной строкой. Но всегда одно и то же.       Марселин села на кровать, держа тетрадь в руках, и впервые за долгое время почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не заплакала, но долго и безмолвно смотрела на эту мантру.        Девушка ничего не скзаала, когда Джим вошёл в спальню. Просто протянула тетрадь. Он взял, пролистал, закрыл.       — Самая интересная часть, — сказал он без выражения, — Раньше думал, что выбросил эту тетрадь. А недавно нашёл. Всё, что могло доказать, что я был «проблемным». На случай, если понадобится меня сдать в клинику.       — В клинику?       — Была такая мысль у них. Отправить меня куда-нибудь, где остатки «шума» уберут. Лекарствами, током, чем там ещё лечат странных детей… Не отправили. Побоялись скандала. Аристократы не сдают детей в дурки. Они просто… не замечают их достаточно долго, чтобы те «починились» сами.       Он положил тетрадь на комод и вышел из комнаты.       Марселин осталась сидеть. В голове крутились эти строчки: «Не шум. Не шум. Не шум». Она вдруг поняла суть того, что он говорил, поняла, что вся его жизнь — это попытка докричаться. До отца с его цифрами, до матери с её важными связями. До брата и сестры, которые его боялись и стыдились. До мира, который видел в нём только монстра.       Он не хотел быть монстром. Он просто хотел, чтобы его увидели. Но по-хорошему это никогда не работало.       Месяц после визита Дьюарта прошёл в странном, тягучем затишье. Мориарти не строил грандиозных планов. Он работал. Много, сосредоточенно, но без обычного театрального блеска. Марселин наблюдала, как его империя функционирует сама собой — люди звонили, отдавали отчёты, получали короткие распоряжения и исчезали. Всё было отлажено до автоматизма, происходило на разных языках, многие из которых Джим знал в совершенстве. Механизм работал, но создатель, казалось, потерял к нему одержимый интерес.       Скрипачка поняла, каждый артефакт, который он выкладывал перед ней, становился не просто исповедью — он был доказательством. Доказательством того, что семья, решившая стереть его из своей жизни, сама была построена на лжи и бесчеловечности.       И когда он наконец заговорил о своём плане, она не удивилась.       — Знаешь, Люси всегда была любимицей матери, — сказал он однажды вечером, не отрываясь от экрана ноутбука, — Красивая, покладистая, удобная. Но глупая. Никогда не спорила, не задавала вопросов. Идеальная девочка для светских мероприятий. Мать лепила из неё себя.       Марселин молчала, давая ему говорить.       — Она выходит за Чедвика… Лорд Чедвик. Ты представляешь? — он поднял глаза, в них мелькнуло что-то похожее на насмешку.       — Нет, кто он? Казалось, твой брат говорил о нём с уважением.       — Ему пятьдесят два. Она на двадцать пять лет младше. У него двое взрослых детей от первого брака, которые ненавидят его и всё, что с ним связано. И состояние, которое он умудрился просадить наполовину за последние десять лет. Остальное он спрятал, чтобы кредиторы не нападали. Так что это Люси — его спасение, не наоборот.       — Ты собираешься им помешать?       — Я? — он приложил руку к груди с притворным возмущением, — Оскорблён самим предположением.       На следующее утро к ней в квартиру привезли три коробки документов. Мориарти разложил их на полу гостиной, превратив комнату в филиал своего офиса.       — Смотри, — сказал он, протягивая ей тонкую папку, — Это досье на его светлость Старого Идиота. Тут всё: от финансовых отчётов до интимных фотографий из Америки, за которые таблоиды отдали бы годовой бюджет. Видишь это?       Он ткнул пальцем в цифры. Марселин смотрела, но видела не цифры, а его лицо в отражении. Оно было спокойным, почти расслабленным, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь, которого она не видела со времён охоты на Холмса.       — Чедвик должен трем крупным казино в Монако. Берёт в долг, чтобы закрыть предыдущие долги. Схема, знаешь ли, не самая устойчивая. Ещё немного, и он лопнет как мыльный пузырь. Кредиторы ждут, когда можно будет спустить на него всех собак.       — И что ты сделаешь?       — Я? Ничего. Просто… сделаю так, чтобы эти пираньи узнали, что он собрался жениться. И что у его невесты есть солидное приданое, которым можно заткнуть дыры. Рыночная экономика, милая. Спрос и предложение.       — А Дьюарт? — спросила она.       — Ах, дорогой Дью, — Джим улыбнулся, и выражение его лица было заговорщическим, — Дью заслуживает особого внимания. Он ведь юрист. У него своя фирма. Порядочность, репутация, безупречные рекомендации. Я подумал, что будет забавно, если один из его крупных клиентов вдруг окажется… не совсем тем, за кого себя выдаёт.       — Подставишь его?       — Я просто создам условия. У Дьюарта есть партнёр по имени Фарнсворт. Милый человек, семья, трое детей. И одна маленькая слабость — он любит играть на скачках. Немного, в пределах разумного. Но если кто-то подкинет ему информацию о стопроцентном фаворите, который на самом деле сломает ногу на старте… — Джим развёл руками, — Долги растут быстро. А Фарнсворт отвечает за финансы фирмы.       — Ты хочешь разорить собственного брата…?       — Я хочу, чтобы он увидел, — ответил Джим, и в голосе его проскользнула та самая детская нотка, которую она слышала в тетради, — Чтобы он понял, с кем имел дело, когда приходил сюда с чеком, как к мошеннику. Я не мошенник, Марселин. Я архитектор. Пусть увидит мою работу.       Она могла бы попробовать остановить его. Могла бы сказать что-то. Но в конце концов, она просто кивнула.       — Ты хочешь, чтобы я смотрела?       — Я хочу, чтобы ты была рядом. Не одобряла, не осуждала. Просто была. Этого достаточно.       В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как он ходит по квартире. Его шаги были тихими, почти бесшумными, но она научилась их различать.       Она встала и вышла в гостиную. Теперь он сидел в кресле у окна, не зажигая света. Лондон за стеклом светился тысячами огней, но комната была тёмной. В руках он держал что-то маленькое, поблёскивающее. Марселин подошла ближе. Это был старый серебряный медальон, потёртый, с трудом открывающийся.       — Что это?       — Бабушкин, — ответил он тихо, — Единственный человек в семье, который… ну, не то чтобы любил. Но хотя бы замечал. Она умерла, когда мне было двенадцать. После неё стало совсем тихо.       Он щёлкнул медальоном, открывая его. Внутри была крошечная фотография — пожилая женщина с добрыми, усталыми глазами, и черноволосый мальчик, прижимающийся к ней. Мальчик улыбался. По-настоящему.       — Это я, — сказал Джим, и в голосе его впервые проскользнуло что-то живое, — До того, как… ну, ты понимаешь.       Марселин опустилась на подлокотник кресла рядом с ним. Они сидели в темноте, глядя на этот медальон, на эту маленькую честную улыбку, которой больше не существовало.       — Я иногда думаю, — проговорил он после долгой паузы, — что если бы она не умерла… если бы кто-то продолжал меня видеть… может быть, я бы не стал тем, кем стал.       — Стал бы, — тихо ответила Марселин, — Может быть, чуть позже. Но стал бы. Ты слишком умный, чтобы не заметить, как устроен мир. И слишком чувствительный, чтобы это не разорвало тебя изнутри.       Он посмотрел на неё. В темноте его глаза казались бездонными большими ямами.       — Ты что, меня жалеешь?       — Нет. Я тебя вижу.       Он долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд обратно на медальон.       — Теперь это хуже, чем жалость.       — Знаю.       Они просидели так до рассвета. Не говоря ни слова. Снова сосуществуя в одной темноте.       Месяц спустя лорд Чедвик объявил о переносе свадьбы на неопределённый срок. Причина — «финансовые трудности, требующие урегулирования». Газеты писали о долгах, о казино, о том, что жених, мягко говоря, не так богат, как представлялся. Кто-то слил информацию о его любовнице в США. А Люси Мориарти, образцовая невеста из хорошей семьи, оказалась в центре скандала, которого не заслуживала. Она приехала через две недели. Марселин открыла дверь и увидела женщину, очень похожую на ту, что была на одной из старых фото. Та же мягкая красота, те же глаза. Но сейчас в этих глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.       — Где он? — спросила Люси. Голос дрожал.       Марселин молча посторонилась. Джим сидел в гостиной, разумеется. Он ждал.       — Зачем? — выдохнула Люси, останавливаясь перед ним, — Зачем ты это сделал? Чедвик… да, он не идеален, но он давал мне шанс на нормальную жизнь. На семью. Ты всё разрушил.       — Я спас тебя, — спокойно ответил Джим, — Он разорился бы через год. Ты осталась бы с долгами и сломанной репутацией.       — Ты не спасал! Ты мстил! Потому что Дью пришёл к тебе с деньгами, а ты…       — А я что? — Джим поднялся, и Люси отшатнулась, — А я напомнил вам, что существую. Что я не просто неудачный родственник, которого можно скрыть с помощью денег и угроз. Я ваш брат.       Люси смотрела на него с ужасом. Потом перевела взгляд на Марселин.       — Ты… ты с ним? И ты знаешь, кто он? Что он делает?       — Знаю, — ответила Марселин.       — И ты не пытаешься его остановить?       — А ты пыталась когда-нибудь? — вопрос прозвучал тихо, но Люси побледнела ещё сильнее, — Вы просто хотели, чтобы он исчез. Чтобы не мешал вашей нормальной жизни. А теперь, когда он решил напомнить о себе, вы удивляетесь.       — Уходи, Люси, — сказал Джим, и в его голосе вновь не осталось ни злости, ни торжества. Только усталость, — Ты получила, что хотела. Ты увидела меня. Теперь можешь идти и рассказывать всем, какой я монстр. Это ничего не изменит. Может хотя бы запомнишь моё лицо.       Люси выбежала, не оборачиваясь. Джим стоял у окна, глядя ей вслед. Марселин подошла и встала рядом.       — Ты не получил удовольствия, — сказала она. Это был не вопрос.       — Нет, — признал он, — Я думал, будет… не знаю. Сладко. Торжественно. А получилось просто пусто.       — Потому что ты не мстил, Джим. Ты доказывал, что существуешь.       — А если я существую только тогда, когда разрушаю? Если без этого я действительно просто… шум?       Марселин взяла его руку. Просто сжала пальцы, ничего не говоря.       Через три дня Дьюарт Мориарти был арестован по подозрению в финансовых махинациях. Партнёр Фарнсворт признался во всём и указал на Дьюарта как на организатора. Дело было громким, грязным и абсолютно сфабрикованным — с той идеальной точностью, которая отличала почерк Мориарти.       Когда Марселин прочитала новость, Джим сидел на диване и чистил яблоко длинным тонким ножом. Аккуратно срезал кожуру одной непрерывной лентой.       — Ты мог бы его просто предупредить, — сказала она, — Просто показать, что ты можешь. Не доводить до тюрьмы.       — Мог бы, — согласился он, не отрываясь от яблока, — Но тогда бы он не понял. Он бы испугался, откупился ещё раз и продолжил жить свою скучную жизнь. А так… так он наконец узнает, каково это — не чувствовать себя в безопасности ни минуты.       — Ты его совсем сломаешь. Разве он того стоит?       — Он уже сломан, Марселин. Просто я дал ему знать.       Он разрезал яблоко пополам и протянул одну половину ей.       — Знаешь, что самое смешное? — спросил он, глядя, как она берёт яблоко, — Я думал, что будет облегчение.       Марселин откусила яблоко. Скулы свело от кислоты.       — Может быть, потому что ты кричал не тем, кому нужно, — сказала она, — Ты хотел, чтобы тебя услышали родители. А их уже нет. Остались только дети, которые боятся тебя так же, как боялись их.       Джим долго смотрел на неё. Потом отложил яблоко, взял её руку и поднёс к губам. Поцеловал костяшки пальцев. Это жест, который мог бы быть нежным, если бы это делал не он.       — А ты? — спросил он тихо, — Ты меня слышишь?       — Я пытаюсь, — ответила она.       Он кивнул, отпустил её руку и снова уставился в окно.       — Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, — сказал он, не оборачиваясь.       — Что?       — Можешь сыграть ту мелодию? Твою. Из тетради.       Марселин замерла. Она знала, о чём он. О той самой мелодии, которую она сочинила в детстве, когда пряталась от криков из отцовского кабинета. Которую никогда никому не играла. Которая была её самым сокровенным, самым стыдным, и по-детски напуганным.       — Откуда ты…       — Я много чего знаю, — перебил он, — Я знаю, что ты играешь её, когда думаешь, что ты одна. Знаю, что после неё ты всегда плачешь.       Она молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Я не прошу её просто так, — продолжил он, — Я хочу… услышать.       Марселин долго стояла, глядя на него. Потом медленно подошла к скрипке, взяла её в руки, прижала к плечу. Закрыла глаза. И заиграла.       Мелодия была простой, детской. В ней не было виртуозности, не было сложных пассажей. Только тоска маленькой девочки. Звук, который она прятала от всего мира и вдруг решилась открыть ему.       Она играла, и слёзы текли по её щекам — впервые за много лет она не пыталась их скрыть.       Когда последняя нота замерла, в комнате повисла тишина. Джим подошёл к ней, взял её лицо в ладони, вытер слёзы большими пальцами.       — Теперь квиты, — сказал он тихо.       Человек, способный разрушить всё вокруг, превратив всю страну в хаос, принёс ей единственное, что у него было настоящим. Свою боль. И попросил взамен её собственную.