Глава пятая, в которой Серега слушает музыку, читает стихи и получает приглашение на новогоднюю вечеринку

      Звуки. Звуки. Звуки. Звуки. Мир Сереги перенасыщен звуками – глухими, звонкими, шелестящими, чуть слышными, оглушительными. Полчища звуков атакуют его со всех сторон света – долбят, бьются, вгрызаются, не позволяют сосредоточиться, переключиться, не знают жалости, не дают и секундного отдохновения. Совершенный слух, о котором ему твердили с раннего детства, начиная с музыкального педагога в детском саду, с «легкой руки» вампирского старейшины обернулся его проклятием. Серега честно пытался свыкнуться, примириться с новым своим статусом, но модифицированный беспощадный сверхчуткий слух причиняет настолько нестерпимую боль, что обретенное вампирство воспринимается им, как тяжелая и, увы, не поддающаяся излечению болезнь.              Всевозможные скрипы и стуки, потрескивание и постукивание старых перекрытий, шумное дыхание, шаги по прогнившим половицам, трехголосое бормотание, царапанье карандашного грифеля по бумаге, клацанье клавиш клавиатуры, старческое кряхтение, ворчание, охи и вздохи, шелест газетных листов, писк и возня грызунов в подвале смешиваются в дисгармоничный назойливый и гулкий коктейль из звуков, но не привычно фоновый, а звучный, разборчивый, от которого не спасают ни закрытые двери, ни подушка, прижатая к голове. Старый дом и его жильцы живут своей еженощной бессонной жизнью. Пытка длится, длится и длится, пока на пару благословенных минут вновь разгулявшаяся за окнами непогода не заглушает все прочие шумы. Выдохнув, Серега блаженно улыбается в выщербленный потолок и прислушивается к завыванию снежной бури. Ветер колотится в стекла, остервенело плюется снегом, по-собачьи поскуливает в оконных створках, на обманчивое мгновение стихает, но только чтобы собраться с силами и с большей яростью обрушиться на стены «фешенебельной квартиры в центре непоследнего города», которую Серега возненавидел с первого взгляда. Невольно мечтается, что стихия окажется сильнее, одолеет, разнесет вампирское логово на досочки и кирпичики, обрушит на головы жильцам стены и крышу, погребет под пластами арматуры, камня и бревен и раз и навсегда отберет у него непрошенную вечность. Из соседней комнаты снова слышатся шаги, шелест книжных страниц, похожий на тяжкий вздох звук прогнувшегося под тяжестью тела кресла. Серега хватается за телефон в тщетной попытке за интернет-мемами, потешными картинками с котиками и фотками приятелей укрыться от нестерпимой, вторую ночь подряд одолевающей его какофонии, забыться, перестать роптать на судьбу и не думать об Ольге.              Котики таращатся с экрана глазами-блюдцами, цитатки по саморазвитию бьют по больному и зрят в корень, но Сереге не удается поймать волну и хотя бы на один сладкий миг выпасть из реальности, умилиться трогательному видосу об обретшей нечаянную любовь парочке, посмеяться над огребшим за пранк блогером-малолеткой: его гипертрофированный слух ловит каждое поскрипывание продолжающей ночной моцион квартиры, которая до отвращения напоминает своего владельца – вечно покряхтывающего, вздыхающего, охающего, не желающего заткнуться и угомониться древнего деда-кровопийцу. Серегу тянет на улицу, чтобы декабрьская пурга остудила голову, выдула из нее прочь все до единой мысли, закружила его, как Элли из сказки, подхватила и унесла как можно дальше от людей-нелюдей, по несчастному недоразумению названных его семьей. Чуть подрагивающими пальцами он вдавливает в уши амбушюры наушников и, заранее проверив настройки, установленные на минимальную громкость, запускает свой новый плейлист. Серега составил его днем, маясь от скуки и одиночества в чужой квартире, где ему без его просьб и согласия, выделили комнату. В плейлист он включил самые спокойные, мелодичные композиции, справедливо опасаясь за сохранность новообретенного нечеловеческого слуха и психики. В этот раз его уловка срабатывает – как всегда, музыка творит волшебство, захватывает, увлекает из загроможденной вещами проходной комнаты в изящно обставленную Ольгину гостиную, где дорогими его памяти вечерами, которые хозяйка с неизменной улыбкой называла «нашими салонными», они наслаждались нестареющими мелодиями Шумана, Моцарта, Вивальди и Шуберта. Серега забывается настолько, что в кульминационный момент скрипичного соло с его губ едва не срывается запретное имя. Мучительное осознание себя в моменте и времени увлажняет глаза непрошенной влагой, которую он устал стыдиться. Серега сжимает кулаки от бессильной и бесполезной ярости – на себя, на судьбу, на злополучного деда, одарившего его бессмертием и лишившего смысла жизни. Он не был фанатом «Сумеречной саги», но, будучи щуплым, часто болеющим подростком, бывало, грезил о суперсиле, неуязвимости и собственной избранности. В другое время он многое отдал бы за принадлежность к тайному сообществу, чьи секреты оберегает похожая на секту или древний орден группа людей, именуемая эффектным, невольно вызывающим душевный трепет словом «хранители». Какой мальчишка, пусть и разменявший третий десяток, откажется от шанса променять осточертевшую роль NPC на самую что ни на есть героическую, главную и на деле протестить недоступные простым смертным фичи – суперслух, суперсилу, сверхскорость и некую, пока непроявившуюся у него уникальную способность, на которую туманно намекал презрительно поглядывающий на него «дядя» Жан? Серега был бы счастлив стать всемогущим бессмертным «королем ночи», если бы не цена, которую потребовало его перерождение. Да и сама вампирская реальность оказалась далека от подростковых грез и тиражируемой в фильмах и сериалах эстетики. Быть вампиром для Сереги значило согласиться проживать на чужой захламленной жилплощади, смириться с запретом самовольно выходить за пределы дома, мучиться от болезненно-чуткого слуха и терпеть выгрызающий внутренности голод, совсем непохожий на знакомый ему человеческий. Одолевающий его голод вампира буквально выворачивал наизнанку, заглушал голос разума, лишал воли, напрочь искоренял, по счастью или несчастью, оставленную ему человечность, обращал в смертельно-опасного для окружающих кровожадного монстра. Потенциальный убийца, напуганный предупреждениями Жана, Анны и деда он боялся самого себя и, получив вожделенный стакан крови, как мог, растягивал удовольствие, чтобы «на подольше» умаслить сводящий его с ума голод.              Серега оглядывает все еще непривычные очертания комнаты, с особой ненавистью смотрит на полчища оккупировавших стены и поверхности часов, чье назойливое оглушительное тикание он слышит даже сейчас, когда, казалось бы, его уши надежно защищены наушниками и звуками музыки. Он хочет домой. Всем существом тянется назад – во времени и пространстве. Слово «дом» для него всеобъемлющее, особое, светлое, как и воспоминания с ним связанные. Мысленно произнося его, Серега не думает о комнатушке в родительском доме, о спальне на троих в универской общаге. Перед его глазами появляется образ Оли – а домом становится всё, что ее окружает. Ему не были нужны принадлежащие ей хоромы, он знает, что был бы рад пресловутому шалашу, лишь бы рядом с ней, его единственной, ни на кого не похожей милой.              Музыка вновь подхватывает, уносит мыслями в недавнее, пронзительно счастливое его прошлое. Серега думает об Олечке, видит ее глаза, шелковистые волосы, слышит переливчатый, будто перезвон серебряных колокольчиков, смех. Если бы можно было повернуть время вспять! Он вернулся бы в прошлую ночь, вновь улизнул от следящих за ним домочадцев, не останавливаясь, пролетел до дома Оли, дождался ее и, нарушив еще один дедов запрет, признался в постигшем его несчастье. Серега представляет, как Оля пугается его жутких даже для него самого клыков и неизбежное отвращение на ее лице. Но несмотря ни на что, ему хочется рассказать ей правду. Даже зная, что признание повлечет за собой неотвратимое расставание, инициатором которого будет уже не он, а она, Серега мечтает расставить точки над «i». Он оставлял ее не потому что разлюбил, а потому что любовь не позволяла ему остаться. Серега вспоминает, как боялся прикоснуться к ней, зайти в дом, позволить голоду взять верх, учуять биение ее пульса, захотеть обнажить клыки, ранить хрупкую белоснежную шею, причинить ей непоправимый вред, не суметь вовремя остановиться. Жан убеждал, что Серега не готов себя контролировать. Со временем, уверяли его опостылившие мнимой заботой «родственнички», он научится справляться со своим естеством, свыкнется с новой физиологией, перестанет обращать внимание на посторонние шумы, а в людях – видеть расхаживающие перед ним, будто заигрывающие со снедающим его голодом деликатесы. Серега мог попросить Олю подождать, попытаться уговорить ее принять его влюбленным в нее чудовищем, если бы не перевернувшее его мир предостережение деда Славы.              По словам главы вампирского клана, зловещие вездесущие хранители, рассказ о которых Серега поначалу воспринял, как страшилку, призванную удержать его в русле дозволенного, не только оберегали вампиров как своих идолов, но и выполняли функции не знающих жалости карателей. «Захочешь перед какой девчонкой хвастануть, разом перечеркнешь ее будущее», – без экивоков заявил ему дед Слава. «Людей, узнавших нашу тайну, обкалывают лекарствами и на годы изолируют от общества», – с напугавшим Серегу равнодушием раскрасил непрошенными подробностями изречение «дедули» «дядя» Жан. В сказанные таким тоном слова невозможно было не поверить. Богатое воображение тут же нарисовало пугающе реалистичную картину: его признание материализует бесчисленные полчища безликих неумолимых существ, в его представлении похожих на посланников ада из старого голливудского фильма «Приведение», которые отбивают у него Олю, уволакивают ее, кричащую, напрасно сопротивляющуюся, в земные филиалы адского чистилища – с зарешеченными окнами, мягкими стенами, отупляющими уколами и смирительными рубашками. «Гляньте-ка на него! Испужался за кралю какую-то, аж пятнами пошел!» – заметил и верно оценил его состояние дед, и Серега почувствовал себя неуютно под буравящими его глазами названного семейства. Для него не являлось неожиданностью или секретом, что «семье» он был так же не нужен и неинтересен, как и они ему. «Вот и хорошо, что испужался», – кивнул Жан и повернулся за поддержкой к предпочитавшей отмалчиваться Аннушке. «Вот и хорошо. Мы с тобой тут не шутки шутим, братик», – ухмыльнулась «сестрица», а Серега едва сдержался, чтобы не оттолкнуть ее от себя. Они были ему противны, все трое – с их утрированно сочувствующими лицами, понимающими интонациями, нескрываемым превосходством и презрением в таращившихся на него глазах. Он хотел к Оле. Не мог бросить ее без слов прощания, не попросив прощения. Упасть бы перед ней, расцеловать совершенные белые колени, обнять их и не выпускать, наплевав на карикатурно-жутких хранителей, которыми его застращали, словно малыша бабайкой, и на все идиотские запреты этих посторонних ему людей! Послать их по матери, на три буквы, заорать в голос, сорваться с места, от души хлопнуть дверью и без машины, на неопробованной еще сверхскорости, о которой ему пару часов назад поведал Жан, рвануть к драгоценной его Олечке, сделать вид, что ничего не случилось, прижать к себе, крепко, бережно, зарыться лицом в облако белокурых волос, вдохнуть несравненный ее запах и… боже его упаси выпустить клыки! Удержав проклятия, Серега отвернулся от рассматривающего его, будто препарируемую лягушку, вампирского семейства и на самом деле сбежал, но в ванную. Заперся и, остудив мысли ледяной водой, принял самое трудное решение в жизни.              Губы Сереги беззвучно повторяют неумолимо отражающие его реальность строфы: «Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссеча́сь». В ушах звучат скорбные переливы Бетховенской сонаты для фортепиано № 14 до-диез минор, для «не испорченных» музыкалкой – сонаты лунной. Ему больно. Больно слушать. Больно думать. Весь его мир и он сам будто сотканы из непреходящей, всепроникающей неописуемой словами боли. «Кроме любви твоей, мне нету моря», – продолжают артикулировать губы. Волнами накатывают, терзают слух фортепианные аккорды, само олицетворение разъедающей нутро горечи расставания. Наконец-то он понимает, почему Ольга отказывалась слушать эту красивую пьесу. «Когда-нибудь и ты дорастешь и поймешь», – отмахивалась она от его расспросов. Так вот он – дорос, понял, думает Серега, вспоминая, как смотрела она на него вчера, прочитавшая несказанное по его глазам и не позволившая себе ни грубости, ни пошлой истерики. И он, который только и мечтал обнять ее, извиниться, успокоить, признаться в любви – как давно собирался, но откладывал, как последний идиот, до красивой даты. «Я хотел, чтобы ты навсегда запомнила», – думает Серега о неслучившемся их совместном праздновании Нового года. «Вместо тоста, в полночь», – беззвучно артикулируют губы. Он не боялся, что признание испортит праздник. Чтó бы она ни ответила, как бы ни отреагировала, Серега был бы счастлив – от того лишь, что он разделяет с ней этот момент. От слов любви требовалось одно: быть произнесенными и услышанными. Он не мог, не хотел таить то, что и так казалось ему очевидным. Он любил Олю, как не любил никого и никогда. Любил, обожал, боготворил – ее глаза, лицо, волосы, каждый пальчик, смех, улыбки, любил ее силу, стойкость, очаровательную легкость, острый ум, манеры, привычки, подкупающе-доверчивую нежность. Как же у него получилось ее оставить?! Он так боялся ранить ее, что невольно оскорбил недосказанностью. Ему было стыдно произнести вслух слово «прости», а язык отказался выговаривать страшное слово «прощай». Он не знал, как объяснить, почему бросает ее. Почему не заходит в дом. Отчего боится, шарахается от ее прикосновений. Ее – самые красивые на свете! – глаза до последнего смотрели на него с надеждой. Он не представлял, как переиграть унизительную для Ольги сцену расставания, чтобы сделать его менее обидным, объяснить ей свой поступок, который не смог оправдать даже перед самим собой. «Нет! Я не разлюбил! Не устал от тебя!» – едва не прокричал он, когда она подобрала выроненные им ключи и отперла дверь, намереваясь навсегда вычеркнуть его из своей жизни. Но вот Ольга развернулась, совершенная до кончиков ногтей, родная, очаровательно забавная в его слишком большой для нее дутой куртке, а затем сделала то, чего он никогда не сможет забыть. Серега не сдерживает протяжный стон. Перед его глазами белая грудь, словно из снега вылепленная, с потемневшими на морозе безупречными ореолами изящных, как у юной девочки, сосков. Идеальная. Бесподобная. Более недоступная. Сами собой руки тянутся к пульсирующему, в секунды затвердевшему члену. Он знает, что будет услышан, но не может, не хочет останавливаться. Они отняли у него Олю, так пусть наслаждаются его одиночеством! Музыка в наушниках близится к кульминации, дыхание сбивается, лихорадочные движения пальцев подлаживаются к ускоряющемуся ритму. «Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем», – громким шепотом проговаривает он слова признания умершего много десятилетий назад поэта, так странно перекликающиеся с тоской и сумятицей на его душе. Оргазм, не человечески яркий, не приносит желанного облегчения. Серега прижимает к лицу подушку, чтобы заглушить прорвавшиеся из груди рыдания. «Всё кончено», – осознание накрывает его бескомпромиссной бесповоротностью. Ольга не вернется к нему. Не забудет предательства. Не простит. Он потерял ее – ту, ради кого просыпался по утрам, дышал и жил. Какая ирония! Впереди у него целая богом проклятая вечность, а всё, о чем он может молить – небытие, желанная благословенная пустота, без мыслей и боли, черное беспросветное ничто!              – И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа, – вслух проговаривает Серега, тянется за салфеткой, с отвращением вытирается, комкает ее, сдергивает наушники и, застегнув ширинку, вскакивает на ноги.              – Ты куда? – высовывается из своей комнаты встревоженный Жан, которому явно не улыбается роль Серегиной дуэньи.              – Продышаться! – зло бросает в ответ Серега, хочет спросить, а как выживают эти люди-нелюди, навеки лишенные сна, в чем находят успокоение?! Чем скрашивают растянутые в вечности ночи? Но он смотрит в недовольное лицо «дядюшки» и молча выходит в прихожую.              – Я с тобой! – доносится до него окрик Жана. Зло шаркая ногами, он нагоняет Серегу у самой двери. – Рано гулять одному. Начнешь пить кровь, не остановишься. Думаешь, один такой самоуверенный? Никто за тобой подчищать не станет. Хочешь лишиться головы? Пожалуйста! Но не в мою смену.              – Вы и на смены разделиться успели? – Серега сменяет гнев на милость и дожидается, пока Жан завяжет шарф и застегнет на пальто все пуговицы.              – Никто тебя, обалдуя, в семье не ждал, – усмехается тот, запирает входную дверь и, выпустив изо рта пар, подлаживается под шаг Сереги. – Но раз уж свалился на нашу голову, да еще аккурат к Новому году, грех не попытаться сделать из тебя человека.              – Человеком я и до вас был, – беззлобно огрызается Серега, а Жан натягивает перчатки и возводит очи к беззвездным небесам.              – А хочешь в гости сходим? – вдруг предлагает он, оживившись, и с откровенной надеждой на положительный ответ поднимает на Серегу просветленное лицо.              – Три ночи, – не желая сходу «обламывать» потеплевшего к нему родственничка, мнется Серега.              – А то вчера тебя что-то остановило! – с укором говорит Жан и отвечает на незаданный Серегой вопрос. – Тебя представили не всем членам нашей семьи. Есть еще один… одна… женщина…              – Погоди, Жан! – перебивает Серега, ухватив из рассказа взволновавшую его суть. – То есть можно быть частью семьи и не жить в вашей фешенебельной, набитой жильцами, как семечки в арбузе, хате?!              – Тебе – нельзя, – с явственной обидой в голосе откликается Жан. – Вот научишься контролировать себя. Станешь приличным человеком… экскюзе муа, вампиром, и катись на все четыре стороны! А пока – мы за тебя отвечаем. И за всё, что ты можешь натворить тоже.              – Так что за женщина? – без интереса, собрав в кулак остатки вежливости, спрашивает Серега. Жан взмахивает руками, будто пытаясь объяснить жестами то, что невозможно передать словами, мгновение жует губами и только потом отвечает.              – Моя бывшая жена, – коротко говорит он, смотрит на Серегу, ожидая следующих вопросов, но тот лишь пожимает плечами.              – Не поедем мы ночью к твоей бывшей, – мягко, но категорично заявляет он и разворачивается обратно к дому. – Ты не обижайся, но в такое время я не поехал бы и к своей бывшей. Вчера был… особый случай. Я бы ушел раньше, но вы с меня глаз не спускали до самой ночи.              – Ну как скажешь, – с сожалением соглашается Жан и догоняет Серегу. – Наверное, ты прав. Для представлений нового члена семьи не самое подходящее время. Ольга взбесилась бы. Жаль, что не поехали!              «Тоже Ольга», – мысленно отмечает Серега. Интересно, как давно они с Жаном расстались, раз для него все еще важно задеть свою Олечку?              – Холодно, пойдем домой, – вслух проговаривает он, приберегая вопросы на более располагающую к откровениям ситуацию. – Я и не думал, что вампиры мерзнут.              – Крови попьешь и согреешься, – снисходительно улыбается Жан и достает из кармана ключи. – Я приберег с ужина.              На кухне, разлив по стаканам немного волшебно пахнущей рубиновой жидкости, он протягивает один Сереге и предлагает чокнуться.              – За твое благоразумие, – с легкой усмешкой произносит Жан. – Тостуемый пьет до дна!              – Говно вопрос! – отзывается Серега и с наслаждением залпом осушает стакан. Демонстрирует Жану клыки и откидывается на стуле, ощущая, как растекается по телу тепло и восхитительное чувство сытости.              – Ты вот что пойми, – повеселевший после возвращения и кровавых возлияний Жан понижает голос до доверительного шепота, – сейчас тебе страшно, непонятно, хочется назад к мамочке или к девочке, но тебе выпал шанс – один на миллион – прожить не одну жизнь, а десятки! Если будешь слушать, что тебе говорят, сможешь увидеть, как сменяются столетия. Не веришь… Потом поймешь, что я прав. Благо, времени у тебя предостаточно. Так что? Девочка? Из-за нее у тебя лицо страдальца?              – Женщина, – легко поправляет его Серега, не хочет вступать в полемику и вновь с сожалением думает о более недоступном ему сне.              – Даже так? Ну что ж. Женщины, мон ами, приходят и уходят. Правда, некоторые, к счастью или к несчастью, остаются. Тебя всё-таки нужно представить Ольге. Слушай! А завтра же Новый год!              – Предлагаешь в полночь в костюмах дедов морозов ввалиться к твоей бывшей?              – Зачем? В кои-то веки можем отметить праздник. Купим елку. Украсим квартиру. Фешенебельную, в непоследнем городе, всё, как ты запомнил.              – Дед же сказал, что человеческие праздники у вас не в почете.              – Я же сказал – в кои-то веки! Тебе-то что не нравится? Еще вчера сам был человеком. Новый год – праздник семейный. Соберемся по-домашнему. Я принесу крови. Позовем Ольгу, – будто между прочим, договаривает Жан и напускает на себя равнодушный вид.              Сереге хочется возразить, сказать, что ему нечего праздновать – ни по-семейному, ни по-домашнему, но он смотрит на загоревшегося идеей организации праздничного вечера Жана, понимает, как неймется тому позвать незабвенную свою Олечку, и заставляет себя улыбнуться.              – А какого лешего?! Все равно не спим! Так хоть будет, чем скоротать время, – говорит он, и с удовольствием отмечает, как просияло от радости лицо Жана.              – Ты правильно сказал – все равно не спим! – энергично Жан вскакивает со стула и, выхватив у Сереги стакан, принимается намывать выпачканную кровью посуду. – Позовем дедулю и Аню. Эту квартиру нужно привести в божеский вид.              – Только дедуле не говори, что для тебя она недостаточно фешенебельная, – смеется Серега и неожиданно для себя заражается энтузиазмом Жана, которого даже в шутку больше нет желания называть «дядей».              – Мой юный друг, за двести лет у меня было время освоить азы дипломатии, – присоединяется к его смеху Жан и, вытерев руки, устремляется в гостиную собирать не подозревающих о предстоящих хлопотах домочадцев.              День для Сереги проходит в приятной предпраздничной суете. На какое-то время ему удается забыть о своем несчастье. С новыми родственниками, как выясняется, можно сладить. Серега без возражений отправляется на елочный базар и по пути, забывшись, прикупает в ближайшем супермаркете сладкое шампанское, думая о том, что оно понравится дамам.              – Дебил ты, – дед Слава отвешивает Сереге звучный подзатыльник, – выпьешь эти пузырики и всю ночь проведешь в объятиях с унитазом.              – Ну что ты как маленький?! – отбирает у него бутылку проходящий мимо Жан. Принарядившийся, приосанившийся он поправляет на столе хрустальный графин с рубиновой жидкостью, и только тогда Серега понимает свою ошибку.              – Вашу ж мать, – извиняющимся тоном проговаривает он, но Жан хлопает его по плечу, показывая, что ничего страшного не случилось.              – Успеешь привыкнуть, – понимающе улыбается он и украдкой бросает взгляд на наручные часы.              – Ой, ну явится твоя графиня, маркиз, явится! Что ж ты не угомонишься, окаянный? – с показным раздражением бросает дед, а Серега не успевает сформулировать вопрос об упомянутых титулах, так как со стороны прихожей раздается удивительно знакомый перестук каблучков. Слух и чуткое вампирское обоняние не позволяют ему обмануться.              – Позволь представить, – выступает вперед Жан, не замечая изменившегося лица бывшей супруги, – новый член нашей семьи. Серж.              – Оля, – глухим шепотом произносит Серега. Выпавший из его ослабевших пальцев – по счастью, пустой – стакан со звоном разлетается на осколки.              Будто в замедленной съемке, Оля делает шаг вперед и, протянув руку для пожатия, неожиданно меняет траекторию и с громким хлопком влепляет Сереге увесистую пощечину.              – Добро пожаловать в семью, Серж, – мелодичным своим голосом объявляет она, и оба они хохочут, как ненормальные, пока домочадцы пытаются осознать и примириться с новой для вампирского клана реальностью, в которой ничто уже не будет, как прежде.