Глава четвертая, в которой Ольга славит и проклинает безупречную вампирскую физиологию

      Ольга сохраняет самообладание, цепляется за него, пестует – свой остов, хребет, величайшую драгоценность, взлелеянную и взращенную оставленными за спиной десятилетиями жизни, сотканными из потерь, потрясений и бессчетных разочарований. Со змеиным хладнокровием, которым столько лет попрекал ее бывший муж, она шествует из комнаты в комнату, не зажигает света и не смотрит на часы. Каждой клеточкой своего нечеловеческого существа Ольга ощущает быстротечность времени. Не выглядывает в любимые панорамные окна, не задерживается у двери, не гадает – знает, что никто не мнется в нерешительности у ее порога. К величайшему ее сожалению, Сережино появление не станет для нее сюрпризом, настроенная на него, думающая о нем, она не сможет не почувствовать его приближения. Ольга тяжело вздыхает, подбирает полы шелкового пеньюара, неуместно-откровенного в пугающе-затягивающемся ее одиночестве, и продолжает кружить по опустевшему, такому холодному и вдруг ставшему неуютно-огромным дому.              В маетном ожидании она не находит себе места. Перед ее мысленным взором попеременно встают измазанное кровью гладко выбритое лицо Сережи, его начищенные до блеска ботинки и элегантный небесно-синий галстук. Она думает о Сережиных глазах – воспаленных, точно от непролитых слез, но все так же губительно-красивых. Хочет, но не может забыть звучавшие в его голосе мольбу и отчаяние и собственную ответную непреклонность. Удивительно ли, что он не торопится возвращаться к бессердечной, в критический момент безо всякой жалости оттолкнувшей его женщине? Можно было до бесконечности продолжать прятаться за мнимыми сомнениями от очевидного факта: Сережа не заслуживал излитого на него малодушия. Для нее этим утром он побрился и нарядился с иголочки. Ее желал удивить, назубок заучив определения из рекомендованной ею на одной из пар книги. Ради нее добрался до аудитории, невзирая на полученную где-то травму. К Ольгиным щекам приливает жар, она вспоминает, как неумолимо равнодушно звучал в тишине аудитории ее голос, думает о грязной тряпке в руках Сережи – олицетворении проявленной ею жестокости и лицемерной трусости. Ольга останавливается перед зеркалом, внимательно изучает свое отражение и презрительно хмыкает. К ее лицу накрепко приклеилась, вросла в него извечная маска, которую Жан трактовал как врожденное высокомерие и всякий раз, как видел, почитал за истину. Ольга смотрит на себя, не выказывая внешнего отвращения. Чуть вздернутые брови на расслабленном лице, слегка приподнятые уголки губ, скучающее выражение глаз. Легкий румянец на восково-бледных щеках – единственное внешнее проявление снедающей ее изнутри бури эмоций. С ненавистью, которую не в силах сдерживать, Ольга скалится на свое отражение и вдруг сгибается пополам от мучительного спазма в животе. Ее мутит от голода и волнения, пошатнувшись, чтобы не упасть, она опирается на зеркало и пальцами оставляет некрасивые разводы на идеально чистом стекле. Еще около минуты она сражается с накатывающей дурнотой, почти поддается ей, уверенная, что вот-вот повторит утренний конфуз Сережи, но дыхание выправляется, предобморочные мушки перед глазами рассеиваются, и Ольга в облегчении прислоняется лбом к остужающе-прохладной зеркальной поверхности.              Она гонит от себя тревожащие мысли о том, что обычно голод проявляет себя по-другому. Испытанная ею слабость далека от знакомых проявлений ее совершенной вампирской физиологии, но Ольга списывает всё на расшатавшиеся нервы. Наконец она позволяет себе посмотреть на часы и убеждается, что не ошиблась – вьюжный декабрьский вечер на самом деле давно перетек в лютующую непогодой ночь. Все еще неуверенными шагами Ольга проходит в гостиную и буквально падает в благословенно-мягкое кресло. Голова продолжает кружиться, живот сводит болезненными спазмами, однако от одной мысли позвонить бывшему своему супружнику ее вновь и всерьез начинает тошнить. Закусить бедным Сережей, если он все же соизволит вернуться домой, так же видится ей сомнительной перспективой. Чтó бы с ним ни случилось, он достаточно натерпелся, чтобы использовать его для усмирения терзающего ее голода. Ольга морщится, отдавая себе отчет в неразрешимости вновь вставших перед ней морально-этических дилемм, затрагивающих саму суть ее существования. Чтобы жить, ей нужна была человеческая кровь, и, конечно, живущий с ней под одной крышей человек по определению не мог не составить значимую часть ее рациона. Это было логично и удобно, но, дьявол, как же при этом эгоистично и подло выглядело!              «Как можно есть того, кого любишь? – в тысячный раз за месяц задает себе риторический – с какой стороны ни посмотри – вопрос Ольга. – Да и любишь ли?» Способно ли паразитирующее на людях существо испытывать истинную привязанность по отношению к источнику своего питания? Жан уверял ее, что не влюблялся ни в одну из имевших несчастье повстречать его на своем жизненном пути смертных женщин. Имея доступ к неиссякаемым запасам донорской крови, он не лишал себя удовольствия «посмаковать» очередную радушно раздвинувшую перед ним ноги девицу из вереницы своих похотливых больничных потаскушек. Следуя его примеру, Ольга без угрызений совести мешала постель с ужином и, утолив один плотский голод, без паузы переходила к кровавой трапезе. Но вот на Сереже хорошо отлаженный механизм дал сбой. Ольга продолжала подпитываться его жизненной силой, переживая незнакомые ей прежде душевные терзания. Испытывая гремучую смесь из стыда, жалости и злости то ли на себя, то ли на Сережу, она пользовалась моментами его временного беспамятства и от души швыряла в стену попадавшиеся ей под руку предметы. Таким нехитрым приемом пар удавалось выпустить, но вот угрызения совести оставались, разрастались до необъятных размеров, на какие бы ухищрения и заигрывания с ранее податливой и гибкой своей моралью она ни шла. Скрепя сердце Ольга признавала очевидное – Сережа стал ей по-настоящему дорог, а значит, проблема никуда не денется, не разрешится по одному ее хотению, и ей придется либо договориться с собственной совестью, либо искать альтернативный источник питания.              От мысли позвонить Жану Ольге по-прежнему становится дурно, поэтому она собирается с силами и решительно поднимается на ноги. Сменив невостребованные этой ночью шелк и кружева на почти никогда не надеваемые «в люди» брюки и толстый Сережин свитер, она утопает в его же дутой куртке, поднимает отороченный дешевым искусственным мехом капюшон и, оценив перед зеркалом подходящий под задачи образ, на весь дом объявляет себя готовой к ночной охоте.              Ольга выскальзывает в морозную ночь, на мгновение замирает под натиском непогоды, прижимает к губам заледеневшие пальцы и с отчаянным бесстрашием ныряет в эпицентр разбушевавшейся стихии. Вьюга, готовая закружить и унести ее в беззвездные небеса, с остервенением обрушивается на незащищенные одеждой глаза, лоб, нос и щеки – лупит колким снегом, щиплет, отвешивает хлесткие ледяные оплеухи. По колени утопая в сугробах, Ольга бредет по досадно безлюдным в этот поздний час улицам, не разбирает дороги, уже готова смириться с поутихшим голодом и повернуть назад, когда ее чуткий вампирский слух улавливает звуки человеческой речи. Она устремляется на голоса, не задумываясь о том, как справится сразу с несколькими людьми, но ей наконец везет, и, приблизившись к двум мужским силуэтам, Ольга слышит слова прощания. Наугад выбрав одного из свернувших в разные стороны мужчин – того, на ком, как ей показалось, было навьючено меньше теплой одежды, она нацеливается на добычу, незримой тенью след в след ступает за своим будущим «ужином», надежно сокрытая от случайных глаз плотной пеленой снежной бури. Более она не замечает ни мороза, ни болезненных пощечин, отвешиваемых буйствующей стихией. Ею владеют голод и инстинкты охотника, древние, как сама жизнь. Издалека она чувствует призывный, манящий запах живой, струящейся по венам крови. Так когда-то маленькую Оленьку влекла к себе ароматная свежая выпечка. Вопросы морали и этики в мгновение ока утрачивают значение и смыслы. Томимая почти что звериным голодом Ольга в два шага сворачивает охоту, нагоняет, окликает избранную жертву и, подобно удаву, взглядом пригвождает к месту.              – Пойдемте, укроемся от непогоды, – произносит она первое, что приходит в голову, и послушный каждому ее слову человек сворачивает за занесенные сугробами кусты. Чтобы добраться до пульсирующей жизнью заветной жилки, ей приходится размотать толстый, мокрый от снега шарф, расстегнуть пуховик и приспустить натянутый по самые уши высокий ворот шерстяной водолазки. Обнажив клыки, Ольга аккуратно прикусывает мужчину, помня о хранителях и не желая расплачиваться головой за минутные удовольствия. Едва на язык падают первые живительные капли, она сознает, что момент стоил ее страданий и затраченных на охоту усилий. Взрывами сверхновых в ее голове нарождаются, вспыхивают красочными фейерверками и, догорая, тлеют неизведанные, недостижимые и непостижимые вселенные, одна за другой ее захлестывают волны острого, почти мучительного наслаждения. Испытывая желание, сродни сексуальному сладострастию, она выдыхает через нос и вбирает в себя металлический, сводящий с ума аромат вожделенной кровавой амброзии. С сожалением, зная, что, если не остановится сейчас, увещевания разума потеряют над ней власть и ее случайной жертве не уйти от нее живым, Ольга отталкивает от себя бесчувственное тело. Отходит, утирает губы тыльной стороной ладони и без колебаний возвращается. Застегнув молнию на куртке мужчины, она обматывает его шею шарфом, на автомате делает петлю и продевает сквозь нее второй конец шарфа снизу вверх, аккуратно подтягивает оба края, отстраняется и, оценивающим взглядом изучив результат, удовлетворенно кивает. Бережно она прислоняет человека к сугробу, расчувствовавшись, зачем-то благодарно целует его в щеку и исчезает в снежной буре. На краткий миг породнившись с ним, она и в самом деле испытывает к незнакомому мужчине чувства, более всего напоминающие нежность. Его кровь, разгоняясь, несется по ее венам, наполняет энергией, безграничной мощью, проясняет разум, и Ольга понимает, что признательна мужчине не только за утоление голода и обретение свежих сил. Ей не пришлось унижаться перед Жаном, сквозь ночь и непогоду тащиться к деду или в чертов больничный вертеп, рискуя напороться на окученное бывшим муженьком бабьё. Если Сережа вернется, у нее не возникнет соблазна прильнуть к его шее, желая ранить, а не поцеловать. Оставленный в сугробе мужчина – ее спаситель, новоявленный брат по крови. Ольга улыбается милому безумию собственных мыслей и, не ощущая холода, будто на самом деле подхваченная метелью на вновь подвластной ей сверхскорости пускается в обратный путь.              Не желая даром растрачивать драгоценную энергию, она притормаживает за квартал от дома и переходит на обычный шаг, вновь увязая в наметенных сугробах. Снег застит глаза, порывы ветра кружат и уносят прочь запахи. Лишенная привычной чуткости анализаторов, впервые с начала их романа Ольга не улавливает близость Сережи на расстоянии. Чудом она успевает затормозить в шаге от него и неприятно удивляется его реакции на ее приближение. Как будто ждал кого-то другого, Сережа вскидывает на нее испуганный взгляд, резко подается назад, с громким стуком впечатывается затылком в запертую дверь дома и, как не делал уже пару месяцев, с ненавистью в голосе цедит сквозь зубы нецензурное ругательство.              Молча они замирают друг против друга на пороге дома, который еще прошлым утром Ольга пусть мысленно, но с удовольствием называла «наш» и продолжала строить глупые «бабьи» планы на первый их с Сережей совместный праздник. Запретив ему даже думать о покупке подарков, сама она очень хотела порадовать человека, который вот уже четыре месяца наполнял ее жизнь тем особым смыслом, о котором ведают только счастливо влюбленные люди. Неуверенная в сделанном выборе Ольга приготовила ему в подарок одну из самых ценных книг из своей библиотеки – стихотворный сборник Владимира Маяковского, датированный 1913 годом. Бесценный томик, завернутый в новогоднюю оберточную бумагу, уже две недели прятался в комоде между аккуратно сложенными полотенцами и постельным бельем. Ольга боялась гадать, как Сережа отреагирует на ее подарок, но не могла отказать себе в желании оставить ему на память что-то по-настоящему значимое. Она отдавала себе отчет, что скорее рано, чем поздно, ее слишком молодому для серьезных отношений «трубадуру» наскучит воспевать в стихах и балладах сложную и прихотливую в быту даму сердца, и хотела, чтобы, отправившись на поиски нового источника вдохновения, Сережа сохранил о ней светлые воспоминания. Он мог продать книгу и приобрести что-то ценное и нужное. Мог сберечь ее как раритет и передать по наследству своим будущим детям. Ольга надеялась, что Сереже достанет ума и душевных качеств по достоинству оценить масштаб ее подарка. Ее выбор не был случайным, она до дрожи обожала их «салонные» вечера, когда экспрессивно и вдохновенно, устраивая для нее одной настоящие перформансы, талантливый «трубадур» читал ее любимые стихотворения поэтов серебряного века. По ее твердому убеждению, особенно удавалось ему ухватить суть и по-своему передать ломанные ритмы поэзии Маяковского. Много жизней назад ей посчастливилось побывать на выступлении знаменитого поэта, и Ольга уже без удивления, но с прежним восхищением отмечала, как по-авторски верно Сережа расставляет акценты, выдерживает динамику неравномерных строф и идеально владеет голосом как инструментом. Ее поражало, как много сложнейших стихотворных текстов ее мальчик знает наизусть. Нравилось, как, порой спорно, но неизменно свежо и смело, он перекладывает на музыку стихи, которые она и не мыслила песнями. Ольга не собиралась впечатлять Сережу широким жестом или дорогими подарками покупать его внимание, она искренне верила, что он – один из немногих, кто заслуживает владеть сбереженным ею сокровищем, и уповала на то, что он сумеет оценить истинные ценность и значение содержания пожелтевших от времени страниц.              С ног до головы усыпанный снегом, похожий на мультяшного снеговика Сережа избегает ее пытливого взгляда, крутит головой, смотрит то вверх, то вниз, то в стороны и ни разу – прямо перед собой. Взъерошенный, как воробей, потерянный, нервный, дерганный, с заметной щетиной на покрасневших от мороза щеках он видится Ольге заплутавшим в метели странником, сбившимся с пути и потерявшим жизненные ориентиры, совсем чужим и родным одновременно. Ведомая щемящей, почти болезненной нежностью Ольга осторожно, словно всерьез боясь спугнуть, тянется к плечу Сережи, чтобы смахнуть с него самый настоящий маленький сугроб. Едва заметив ее движение, он вздрагивает, уворачивается от Ольгиной руки, делает несколько суетливых шагов в сторону и произносит категоричное и твердое «нет».              Ольга считывает страх, инстинктивный животный ужас в широко раскрытых глазах Сережи, отчаянно хочет списать все странности его поведения на алкоголь или наркотики, но он не выглядит одурманенным или пьяным. Взбудораженный, напряженный, точно натянутая струна, он вызывает у нее ассоциации с человеком, увидевшим перед собой смертельно-опасного монстра и страшившимся упустить момент нападения, отведя взгляд или повернувшись к нему спиной. На растянутое во времени мучительно-неприятное мгновение Ольга верит, что Сережа стал свидетелем ее ночной охоты, пока эмоции не стихают и до нее не доходит, что стоящий перед ней человек физически не был способен обогнать вампира и оказаться перед ее домом раньше нее. Мог ли он узнать ее тайну другим способом? Разглядел ли под маской разнеженной его вниманием женщины истинное черное нутро древней кровожадной твари? Чтó им движет – обида за ее утреннее невнимание? Усталость от ее присутствия в его жизни? Ужас перед проворонившим свою постыдную нечеловеческую тайну чудовищем?              – Ты замерз. Почему ты не вошел в дом? – Ольга задает самые невинные из пришедших на ум вопросы – как будто ступает на минное поле.              – А ты? На улице ночь и непогодь. Оля, ты где гуляла? – вместо ответа спрашивает он, и она облегченно выдыхает. Вопрос Сережи кажется ей волшебным мостиком к диалогу. Первым кирпичиком, из которых сможет сложиться каркас единодушия и взаимопонимания. В душе пробуждается робкая надежда, она улыбается и кивает на запертую дверь.              – Без тебя дома пусто, – ее ответ до предела честен, пусть и не раскрывает причин ночных блужданий в снежной буре. Губы Сережи дергаются, но так и не расплываются в ответной улыбке. Он закрывает глаза, обеими руками ерошит снежную шапку на так любимых ею черных, как смоль, волосах, шумно дышит носом, а затем, словно решившись, поднимает на Ольгу тяжелый, пристальный взгляд.              Она знает, чтó происходит, и подавляет желание зажать рот рукой. Как ни хотелось бы ей обмануться, собственный жизненный опыт не оставляет пространства для маневра – непреклонно он разрушает каждую из иллюзий, создаваемых ее близким к отчаянию разумом, не подпитывает зря напрасных надежд. Всё это с ней уже было. Было не раз, не два и не три. За прожитую бесконечность ее бросали, ее обманывали, ее предавали, пока однажды и навсегда она не запечатала свое сердце, не запретила себе проявлений эмоций на публике – особенно в присутствии виновника ее боли. Сережа не увидит ее слез, не услышит мольбы или криков. Ольга внутренне собирается, радуется сковавшему ее холоду – снаружи и изнутри. С ледяным спокойствием смотрит на ссутулившегося перед ней не решающегося подать в отставку «трубадура» и чуть приподнимает брови в знак внимания. Мысленно торопит его, просит рубануть с плеча, не оставлять ложных шансов на возвращение, не терзать душу оскорбительной жалостью.              Сережа мнется, облизывает пересохшие губы, вновь решается, но отступает назад и с карикатурным отчаянием прижимает руку к переносице.              – Твои ключи, – наконец ему удается заговорить, и, обрыв карманы, на раскрытой ладони он протягивает ей связку, которой три недели назад обрадовался, как ребенок.              – Вот так, хороший мой? – не сдерживается Ольга, с нескрываемым презрением разглядывает ключи и не торопится забирать их из рук Сережи. – Вне аудиторий потеряли дар красноречия? Сергей, признáюсь, была о вас лучшего мнения.              Она сознает, что звучит театрально и пафосно. Расставание, одной мысли о котором противится всё ее существо, их общими усилиями превращается в жестокую насмешку над непрожитой и неотболевшей утратой. Ольга вспоминает о припрятанном для Сережи подарке и от души хохочет над собственной глупостью.              – Сама придумала, сама поверила. Будь посмелее, Сереженька. Omnia fluunt, omnia mutantur. Страсти корь сойдет коростой, – вслед за Гераклитом цитирует она любимого Сережиного поэта и неожиданно для самой себя бьет по протянутой к ней руке. Громкий звон упавших к ее ногам ключей тонет в завывании ветра. Приблизившись почти вплотную, она ловит взгляд Сережи, и в этот раз у него нет шансов уклониться. Растерянный, он выглядит на удивление беззащитным, смотрит исподлобья с застенчивой робостью, как будто не он бросает, а она злобной хищницей вонзила когти в его истерзанное хрупкое человеческое сердце.              – Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек... Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг, – сбивчиво шепчет он строки, переворачивающие происходящее с ног на голову. Тянется к ней, как всегда тянулся – доверчиво, с подкупающе-искренней нежностью, почти касается ее губ, но в последний момент с громким стоном подается назад. Вновь отводит взгляд, укрывается за чужими словами, не произносит ничего вразумительного. Отшатывается от нее, откровенно хочет, но боится сбежать.              – Там твои вещи, – с филигранно отыгранным равнодушием произносит Ольга и кивает на дом, к которому никак не прирастает притяжательное местоимение «наш». Нестерпимо хочется зареветь в голос, отвесить пощечину, упасть в снег и зайтись в раздирающем душу крике. В груди становится тесно, неимоверных сил ей стóит удерживать подступающие к глазам слезы. Она нуждается в объяснении, до физической боли жаждет понять, за что с ней так? Отчего ее бросают перед самым любимым человеческим праздником, которого впервые за последние пятьдесят-шестьдесят лет она ждала вместе с людьми? Когда-то Жан оставил ее в рождественский сочельник, и с тех пор Ольга ненавидела Рождество – без разницы православное или же католическое. Новый год с «легкой руки» Сережи, кажется, удостоится той же участи. Она растягивает губы в улыбке, ждет от стоящего напротив нее человека хотя бы немного пресловутой человечности, но он трясет головой, точно припадочный, и вновь повторяет короткое, всеобъемлющее «нет».              Ольга вглядывается в лицо паренька с бегающим взглядом и тремором в руках, которого несколько месяцев наивно принимала за мужчину. Ей кажется, что постигшему ее разочарованию нет пределов, она видит перед собой труса, жалкого мальчишку, не решающегося честно озвучить причину своего ухода. Как быстро она ему надоела! Как жестоко мальчик поиграл с ней в любовь! Ольга чувствует прилив тошноты, жадно хватает ртом воздух, отталкивает от себя вдруг протянувшиеся к ней руки Сережи и, наклонившись, выуживает из снега связку заказанных ею специально для молодого любовника ключей.              Она отворачивается от своего бессловесного новообращенного бывшего, отмыкает замок, уже собирается прошмыгнуть в помещение и за закрытой дверью наконец выплакать душащие ее слезы, но в последний момент передумывает. Левой рукой она зашвыривает ключи внутрь дома, а правой – дергает за бегунок молнии Сережиной куртки. Круто развернувшись к нему, она выскальзывает из рукавов и картинно бросает куртку под ноги владельцу. Глядя ему в глаза, Ольга с демонстративным изяществом стягивает с себя свитер и сует его в руки Сережи, остолбеневшего то ли от ее действий, то ли от вида ее обнаженной груди с тут же затвердевшими на холоде сосками.              – Возвращаю чем попользовалась, – придав голосу мягкие, бархатные интонации, Ольга делает акцент на последнем слове. Решительно она шагает вперед, на мгновение прижимается к Сереже грудью и, едва коснувшись губами его губ, подается назад. Холод становится почти невыносимым, но Ольга не может отказать себе в последнем желании. В ее воле придать пошленькому их расставанию вес и привнести толику очарования. Она встречается взглядами с прекрасными небесно-синими глазами и с легкой улыбкой декламирует. – Отнято всё, – и покой и молчанье. Милый, ты много из сердца унес! Но не сумел унести на прощанье нескольких слез.              – Олечка! – глухо, со всхлипом выпаливает ее имя Сережа, но Ольга вновь не дается ему в руки, заставляет себя рассмеяться – над собой, дошедшей до абсурда в желании наказать незадачливого «трубадура», доказать ему, что ее не трогает их разрыв, переиграть, перестроить мизансцену так, чтобы вышло – он надоел ей, а не она ему. Ей невыносимо видеть его, слышать, как на надрыве повторяет он ее имя. Никаких больше «Олечек», никаких «Сереженек», с этого момента исключительно официальные «Сергей» и «Ольга Анваровна». Она справится, сдюжит, выстоит! Чтó с того, что Сережа не нашел для нее слов прощания? Ей не привыкать к унижениям. Разве команду ее бывших возлюбленных не возглавляет Жан-Клод Де Шамм, за двести лет отведенной ему вечности умудрившийся перетрахать поколение за поколением сменявших друг друга бессчетное множество половозрелых особей женского пола Смоленска?! У Сережи с его фанатками всё впереди!              Он тянется к ней, пальцы проскальзывают по ее заледеневшему обнаженному плечу, но она аккуратно прикрывает дверь перед его носом и несколько раз, запирая, проворачивает замок. Пошатываясь, Ольга проходит в гостиную, спотыкается о домашние тапочки, которые так и не приучила Сережу носить, зажимает ладонью рот и несколько секунд балансирует на грани истерики. Лишившись единственного своего зрителя, она как будто утрачивает силы и волю. Испытывая желание растянуться там, где стоит, на полу, подтянуть ноги к груди и свернуться в позе зародыша, Ольга не двигается, пытается, но не может заплакать. Лишенная благословенной возможности излить страдания вовне, она издает жалобный звук, похожий на собачье поскуливание. Глаза остаются предательски сухими. Медленно она проходит в спальню, стараясь не замечать разбросанные тут и там свидетельства пребывания в ее доме Сережи, и проклинает идеальную вампирскую физиологию за то, что та не позволит ей забыться в дарующем облегчение сне. Едва слышно поскуливая, полуголая и закоченевшая, она падает на кровать, в какой уже раз за жизнь ощущая себя жалкой брошенкой. Отчаянно хочет быть сильной, непритворно равнодушной, но ее рана свежа, остра и нестерпимо горька. Она призывает слезы, продолжая вглядываться в темноту сухими воспаленными глазами.              – Ты, меня любивший дольше времени. – Десницы взмах! Ты меня не любишь больше: истина в пяти словах, – отрывисто, громко, почти выкрикивая, по памяти зачитывает Цветаевский монолог Ольга и прикрывает глаза в надежде, что рано или поздно ее безупречная физиология сжалится над ней и она сумеет заплакать.