Глава 16. Про рыцарей и несчастных женщин.

Фелиция дёрнулась, резко села, сердце колотилось где-то в горле. Пару секунд она вообще не понимала, где находится, земля, трава, небо над головой, вечерний свет. Прострация. Паника. И только потом она увидела его. Он стоял чуть в стороне, не слишком близко, словно нарочно оставил ей пространство. Повязки, светлая одежда,  осанка, которую она уже видела раньше. — Простите, — сказал он негромко. — Я не хотел вас напугать. Просто… не каждый день видишь, чтобы здесь спали. Она провела рукой по лицу, приходя в себя, и хмыкнула: — У всех по-разному проходит Рождество. Солнце уже клонилось к закату. Было не темно, но день явно заканчивался, тот самый час, когда всё выглядит чуть усталым. Она выдохнула и, не глядя на него, добавила: — Кого-то вон сегодня вешали. Святой праздник ещё толком не прошёл, а уже… — она махнула рукой, не договорив. Он помолчал, прежде чем ответить. — Иногда, — сказал он осторожно, — меры принимают не потому, что хотят. А потому что считают, что иначе нельзя. Она резко повернулась к нему. — И поэтому обязательно убивать людей на глазах у всех? — в голосе сквозила злость, усталость и что-то ещё, глубже. — Обязательно делать из этого зрелище? Можно же… тихо. Без толпы. Без детей. Без этого всего. Он не сразу ответил. Словно ждал, пока мысль оформится окончательно. — Власть любит, когда её боятся, — сказал он спокойно. — Страх, самый дешёвый способ удержать порядок. Фелиция резко усмехнулась. — Дешёвый да. Но какой же он мерзкий. — Именно, — кивнул он. — Страх не воспитывает. Он ломает. Сегодня человек боится, завтра ненавидит. А потом приходит время, когда ненависти становится больше, чем страха. Она повернулась к нему. — Тогда почему никто этого не останавливает? — Потому что остановить, значит взять на себя ответственность, — ответил он. — А её боятся не меньше, чем бунта. Он кашлянул, чуть отвернувшись, и продолжил уже тише: — Публичная казнь это не суд. Это спектакль. Там нет правды, есть только эффект. — Но ведь говорят, что это ради порядка, — упрямо сказала она. — Ради спокойствия города. — Город нельзя удержать верёвкой, — ответил он сразу, будто эта мысль давно была ему знакома. — Его удерживают справедливостью. Или хотя бы попыткой её сохранить. Фелиция нахмурилась. — А если человек виновен? — Тогда его вина не нуждается в толпе, — спокойно сказал он. — Виновному не нужен зритель. Зритель нужен власти. Она замолчала. Потом, глухо: — Там были дети. Он медленно закрыл глаза. — Я знаю. — Откуда? — Потому что они всегда там есть, — сказал он. — Их приводят учиться страху. А потом удивляются, почему вырастают жестокими. Фелиция резко выдохнула. — Значит, это нормально? Смотреть, как кто-то дёргается на верёвке, пока рядом продают хлеб? — Нет, — сказал он твёрдо. — Это не нормально. И никогда не было. *** Фелиция перевела взгляд с линии стен на траву под ногами и вдруг сказала, почти с удивлением: — Странно… Я всегда думала, что это место только моё. Я осознаю, как это звучит.  Она слабо усмехнулась. — Сколько ни приходила, никого. Тишина, будто город сюда не дотягивается. Он посмотрел вокруг, словно заново оглядывая поляну. — Город плохо дотягивается до тех мест, которые не хочет замечать, — сказал он. — Красиво сказали, — хмыкнула она. — Но всё равно странно. Как вы его нашли? Он чуть замялся. Не резко, скорее, как человек, который привычно выбирает, что можно сказать, а что нет. — Давно, — ответил он. — Ещё ребёнком. Я… много бродил один. — В Иерусалиме? — она посмотрела на него с лёгким недоверием. — Ребёнком? — Да, — спокойно ответил он. — Когда хочешь тишины, рано или поздно находишь такие места. Фелиция кивнула, будто это объясняло всё. — Тогда понятно, — сказала она. — Я тоже приходила, когда… ну, когда в городе становилось слишком. Она провела ладонью по траве, будто проверяя, настоящая ли. — Тут дышится иначе. И не надо притворяться. Ни перед кем. — Именно поэтому такие места редко бывают пустыми, — заметил он. — Просто люди, которые сюда приходят, не любят мешать друг другу. Она посмотрела на него краем глаза. — Значит, мы не мешаем друг другу, да? — Или достаточно устали, чтобы не прогонять, — ответил он с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Фелиция тихо рассмеялась, впервые за долгое время не горько. Трава под ладонями была тёплой, вечер медленно стягивал свет с неба, и шум города сюда почти не доходил, только далёкое эхо, как воспоминание, а не реальность. Он всё это время стоял рядом, но потом, будто почувствовав неловкость её позы, опустился на землю неподалёку. Не слишком близко, ровно настолько, чтобы не давить присутствием. — Вы всегда так… появляетесь и исчезаете? — спросила она вдруг, не глядя на него. — Это привычка, — спокойно ответил он. — Некоторые люди учатся не задерживаться слишком надолго. Она усмехнулась и наконец повернулась к нему. — Тогда простите за бестактность, Жан, — имя она произнесла с лёгкой паузой, будто примеряя его на вкус, — но сколько вам лет? Он чуть приподнял бровь, жест был почти незаметен под повязками, но глаза выдали удивление. — Почему вы спрашиваете? — Потому что вы рассуждаете, как человек, который многое видел, — честно сказала она. — А голос… да и вы не похожи на старика. Мне любопытно. Только и всего. Он на мгновение отвёл взгляд, будто разглядывая линию горизонта. — Достаточно, чтобы понимать, как устроены люди, — сказал он наконец. — И недостаточно, чтобы считать себя мудрым. — Очень расплывчатый ответ, — хмыкнула она. Фелиция наклонила голову, разглядывая его внимательнее. Повязки скрывали почти всё лицо, но глаза ясные, голубые, смотрели спокойно, без суеты. Из-под ткани выбивались светлые пряди, и это почему-то делало его… более настоящим. — А детство? — спросила она уже тише. — Вы сказали, что бегали сюда ребёнком. Каким оно у вас было? Хорошим? Нормальным? Он усмехнулся уголком глаз. — Не знаю, что считать нормальным. Пауза. —  У меня было много обязанностей и мало свободы. А это место, одно из немногих, где можно было просто быть. — Значит, вы всё-таки ещё молоды, — заметила она. — Не старик, как хотите выдать себя. — Я и не выдаю, — ответил он ровно. — Просто не тороплюсь стареть. Она тихо рассмеялась. На несколько мгновений между ними снова повисла тишина. Фелиция поймала себя на мысли, что ей впервые за долгое время интересно, кто сидит рядом. Не из расчёта, не из нужды, просто по-человечески. — Знаете, — сказала она, глядя вперёд, — вы странный, Жан. — Потому что молчу? — спокойно уточнил он. — Потому что не спрашиваете в ответ, — она повернулась к нему. — Обычно люди так не умеют. Им обязательно нужно либо лезть, либо защищаться. А вы будто держите дистанцию… нарочно. Он посмотрел на неё внимательнее, уже не рассеянно, а с интересом, как будто наконец позволил себе сделать шаг навстречу. — Хорошо, — сказал он после паузы. — Тогда моя очередь. Он чуть наклонил голову. — Вы выглядите старше, чем есть на самом деле. Это не вопрос. Это наблюдение. Фелиция хмыкнула. — И вы туда же. — Я не о внешности, — мягко поправил он. — О том, как вы говорите. Как смотрите. У вас взгляд человека, которому пришлось рано повзрослеть.  Она отвела взгляд. Со стороны могло показаться, что перед ним сидит взрослая женщина, резкие линии лица, усталость в движениях, спокойствие, не свойственное юности. Но по возрасту они были ровесниками. Просто её жизнь прошлась по ней слишком быстро и без пощады, и это было видно тем, кто умел смотреть. — Сколько вам лет? — спросил он без нажима. Не как допрос, а как равный. — Столько же, сколько и вам, — ответила она после короткой паузы. — Достаточно, чтобы многое понять. И недостаточно, чтобы иметь на это право. Он чуть усмехнулся, почти незаметно. — Значит, мы в равном положении. — Не совсем, — она посмотрела на него искоса. — Вы хотя бы выглядите так, будто у вас был выбор. — Был, — ответил он честно. — Но не всегда тот, который хотелось бы. *** Фелиция что-то рассказывала сбивчиво, с иронией, больше руками, чем словами. Она сама не заметила, как увлеклась: ладони двигались, пальцы сжимались, снова разжимались. И в какой-то момент она поймала его взгляд. Он смотрел не на лицо. На руки. Не пристально, скорее машинально, как смотрят люди, которые привыкли замечать детали, даже когда не хотят. Она машинально пошевелила пальцами и тут же поняла, что именно он увидел. Кольца на пальце не было уже давно, но кожа всё ещё хранила память о нём: узкая светлая полоска, которую не успело забрать солнце. След венчания. След уз, которые так просто не стираются. Фелиция чуть усмехнулась. — Вы слишком внимательны, — сказала она прежде, чем он успел задать вопрос. Он отвёл взгляд почти сразу, словно пойманный на чём-то личном. — Простите. Я не хотел… — Всё в порядке, — перебила она. — Мне нечего скрывать. Она на мгновение задержала взгляд на собственной руке. Венчание связывало крепче любых слов: даже если супруг исчезал, умирал или оставался где-то за спиной, узы считались неразорванными. Особенно для женщины. Формально она всё ещё была замужней. Фактически одна. — Скажем так, — произнесла она уже легче, — я достаточно молода, чтобы выглядеть свободной, и достаточно опытна, чтобы знать цену этим словам. Он посмотрел на неё внимательнее, но вопросов по-прежнему не задал. — Если хотите, — добавила она с кривой улыбкой, — могу дать вам совет. Очень необходимый в жизни. — Какой? — всё-таки спросил он. — Не спешить связывать себя узами, — сказала Фелиция. — Особенно если вам предлагают это как решение проблем. Он молчал. Потом очень спокойно произнёс: — Мне жаль, что вам пришлось это пережить. *** Фелиция какое-то время молчала, глядя на небо, а потом вдруг сказала: — Ну хорошо… расскажите что-нибудь о себе. А то мы сидим, как на исповеди. Он тихо усмехнулся, будто вопрос застал его врасплох. — Интересное? — переспросил он. — Боюсь, у меня довольно скучная жизнь. — В это я не верю, — фыркнула она. — Люди с таким взглядом обычно врут. Он задумался, провёл пальцами по траве, словно выбирая, с чего начать. — Ладно, — сказал он после паузы, — раз уж вы настаиваете… начнём с лука. Он чуть усмехнулся, но в этом было больше воспоминаний, чем шутки. — Мне тогда казалось, что стрельба из лука, это что-то вроде знака зрелости. Натянул тетиву и сразу стал мужчиной. Я был в этом абсолютно уверен. Фелиция приподняла бровь. — И? — И в первый же день я решил, что мне не нужны советы, — продолжил он. — Я видел, как это делают другие, и подумал: что тут сложного? Встал ровно, вытянул руку, натянул тетиву… и почувствовал себя почти героем. Он сделал короткую паузу, будто снова переживая момент. — Стрела полетела красиво. Прямо, уверенно… но совсем не туда, куда нужно. Мишень осталась целой, зато бочка с водой нет. Вода хлынула, все вокруг заорали, а я стоял посреди лужи и думал только об одном: если я сейчас не уйду, меня либо убьют, либо засмеют до смерти. Фелиция тихо рассмеялась. — Вас засмеяли? — Конечно, — спокойно ответил он. — Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что мне понравилось. Даже провал. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — С тех пор я понял: иногда поражение запоминается куда сильнее, чем победа. Она ничего не ответила, только кивнула и он, словно воодушевившись её вниманием, продолжил: — А еще, — наконец сказал он, — я часто сбегал из дома.  — Сбегали? — переспросила она. — Я был уверен, что самый смелый, — сказал он чуть тише. — Что если уйду один, без спроса, то докажу… что-то. Самому себе, наверное. Он усмехнулся, но уже без лёгкости. — Днём всё шло прекрасно. Я шёл куда хотел, ел что хотел, разговаривал с кем хотел. Мир казался огромным и удивительно послушным. А потом солнце начало садиться. Фелиция напряглась, слушая. — Улицы стали другими, — продолжил он. — Те же самые, но будто чужие. Люди исчезли, лавки закрылись, а каждый поворот казался неправильным. Я понял, что не знаю, куда идти… и впервые за день стало по-настоящему страшно. Он провёл рукой по колену, будто стряхивая старое чувство. — Весь мой героизм закончился за пару минут. Я просто хотел домой. — И как вы вернулись? — спросила она. Он замялся. Совсем чуть-чуть, но Фелиция это заметила. — Меня нашли, — наконец сказал он. — Родители. Он быстро добавил: — Я тогда был ещё слишком мал, чтобы исчезать надолго. Он поднял взгляд на небо. — После этого я долго никуда не сбегал. Но место это… — он обвёл взглядом поляну, — осталось. Сюда можно прийти и не бояться заблудиться. Он повернулся к ней: — Теперь ваша очередь. Вы ведь тоже не похожи на человека, у которого жизнь была… прямой дорогой. Фелиция ненадолго задумалась. Не потому что ей нечего было сказать наоборот, слишком многое сразу подступило к горлу. — У меня много историй из детства, — наконец сказала она. — Но они… не очень весёлые. Скорее спокойные. Слишком спокойные. Она перевела взгляд куда-то в сторону. — Я росла не в клетке, — добавила она, — но в довольно тесных рамках. У меня не было шумной компании или уличных друзей. Только пара девочек, с которыми мы виделись в церкви… няня… и родители. Она пожала плечами. — В сущности, я почти ни с кем не общалась. Он слушал внимательно, не перебивая, и это почему-то подталкивало её продолжать. — Зато у нас были лошади, — сказала она чуть живее. — Отец очень их любил. А однажды… — она на мгновение улыбнулась, — на день рождения он подарил мне собственную. Она была маленькой, но подходила мне из за возраста. — Маленькая лошадь? — переспросил он, и в голосе мелькнуло неподдельное удивление. — Маленькая, упрямая и совершенно неуправляемая, — кивнула Фелиция. — Мне казалось, что она понимает меня лучше, чем люди. Я разговаривала с ней больше, чем с кем бы то ни было. Улыбка медленно погасла. — Она прожила недолго. Повредила ногу, когда мы гуляли… перелом оказался слишком тяжёлым. Тогда я впервые поняла, что не всё можно спасти. Даже если очень хочешь. Она замолчала. Вечерний воздух будто стал плотнее. — В остальном жизнь была… однотипной, — продолжила она уже тише. — Не сказать, чтобы счастливой, но и не ужасной. Большая часть того, что по-настоящему изменило меня, произошло уже потом. После того, как я оказалась в Иерусалиме. Она взглянула на него. — Детство кажется легче вспоминать. Оно… чище. Эти истории проще рассказывать. А всё, что было позже… — она слегка качнула головой, — это уже совсем другое. Фелиция выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжесть. *** Он, будто почувствовав, что разговор зашёл слишком глубоко, мягко увёл его в сторону. — Вы очень хорошо говорите по-французски, — сказал он после короткой паузы. — Не каждый здесь может так свободно им пользоваться. Тем более… так уверенно. Фелиция чуть усмехнулась, уже спокойнее. — Меня учила няня. Она знала французский лучше, чем кто-либо из моего окружения. До того как попасть в нашу семью, она служила у знатных особ, много путешествовала. Говорила так, будто язык был для неё родным. Она на мгновение задумалась. — Я почти всё время проводила дома, — продолжила она. — Так что, пока другие наслаждались жизнью без забот, я читала. Много читала. Философию… и, конечно, романы. — Романы? — в его голосе мелькнул интерес. — Да. Все эти истории о благородных рыцарях, о спасённых дамах, о верности до гроба, — она повела рукой, будто перечисляя страницы. — В них всё было так… красиво. Чудесно. Мужчина появляется вовремя, побеждает зло и уводит девушку прочь от бед. Фелиция слегка хмыкнула, уже без улыбки. — Но на практике, — добавила она спокойно, — чаще выходит иначе. Обычно именно мужчины и становятся причиной большинства бед девушек. Она сказала это без злобы.  — В романах, — продолжила Фелиция, не глядя на него, — всегда есть момент, когда появляется правильный человек. Тот самый. Он либо спасает, либо хотя бы видит, что женщине плохо. В жизни… чаще всего либо не видят, либо делают вид, что не видят. Она сорвала тонкую травинку и крутила её между пальцами. — Благородство слишком удобно рисовать задним числом. Когда всё уже кончилось и кто-то выжил. Он наклонил голову. — Но вы ведь не станете отрицать, что такие люди существуют? — Существуют, — кивнула она. — Но они редко оказываются рядом тогда, когда нужно. И ещё реже, когда готовы что-то сделать. Благородство не спасает, если за ним нет поступка. Он усмехнулся едва заметно, но без насмешки. — Вы будто ожидали от мира большего, чем он мог дать. — Нет, — спокойно ответила Фелиция. — просто мир много обещает и почти никогда не исполняет обещаний. Особенно женщинам. Он замолчал, обдумывая её слова. — В романах, — сказал он медленно, — женщина всегда ждёт. Даже если она сильная, умная, смелая, она всё равно ждёт. Пока кто-то придёт и признает её страдание достаточной причиной вмешаться. — Именно, — сразу подхватила она. — А если не придёт? Значит, она либо терпела недостаточно долго, либо страдала «неправильно». Фелиция подняла на него взгляд. — Вы когда-нибудь замечали, что женщин в этих историях почти никогда не спасают изнутри? Им не дают выбора, только исход. Он кивнул. — Их спасают от обстоятельств, но не от последствий. — И не от людей, — добавила она. — Потому что людей оправдывать проще. Он тихо выдохнул, словно соглашаясь. — Благородство, — сказал он, — в этих историях чаще принадлежит тем, кто уже обладает властью. Именем. Правом решать. — А те, у кого ничего этого нет, — сказала Фелиция, — должны быть благодарны за любую милость и молчать о том, как дорого она обошлась. Он помолчал немного, будто подбирая слова. — А вы… — начал он осторожно, — верите, что однажды встретите такого человека? Того самого спасителя, из всех этих историй. Фелиция усмехнулась устало. — Нет, — ответила она сразу. — Я предпочитаю быть честной. С собой и с другими. — А если представить, — не настаивал, но и не отступал он, — что такой человек всё-таки появился бы. Рыцарь. Принц. Неважно. От чего, по-вашему, он должен был бы вас спасти? Она на секунду задумалась, потом пожала плечами и кивнула на небольшой узелок у своих ног. — Для начала, от ночи под открытым небом. Она сказала это просто, без жалобы. Потом добавила: — Сегодня я весь день искала крышу над головой. И, как оказалось, большинству мужчин важны не условия и даже не деньги… а то, что они могут потребовать взамен. Она не уточняла. Этого и не требовалось. Он напрягся заметно, и Фелиция уловила это сразу. Взгляд его стал холоднее, строже, как у человека, которому подобные вещи не в новинку, но который каждый раз воспринимает их как личное оскорбление. — Значит, они даже не пытались притворяться порядочными, — тихо сказал он. — Некоторые пытались, — ответила она. — Это выглядело хуже. Он сжал губы, потом выдохнул. Она чуть усмехнулась. — Вот потому я и не верю в спасителей. Если уж и надеяться, то на возможность самой не попасть в ловушку. Он наклонил голову, словно принимая её логику. — Иногда, — сказал он, — помощь выглядит не как подвиг, а как самая простая вещь: дать человеку выбор и не потребовать за это расплаты. Он снова посмотрел на узелок у её ног, потом на небо, где вечер уже начинал тянуться к сумеркам. — Так что вы собираетесь делать с ночлегом? — спросил он негромко. Фелиция пожала плечами. — Мать-земля кормит и укрывает всех одинаково, — сказала она с кривой усмешкой. — Можно лечь где-нибудь под стеной. Или не спать до утра и попытаться что-нибудь решить с рассветом. День всё равно рассудит. Он нахмурился. — Это не план, — заметил он. — Это реальность, — спокойно ответила она. Он помолчал, затем сказал, словно между прочим: — У меня есть один знакомый.  Я думаю, он мог бы помочь. Найти комнату. Человек он… в целом порядочный. Фелиция чуть приподняла бровь и посмотрела на него с лёгким, почти насмешливым недоверием. — «В целом» очень опасное уточнение, — сказала она. — Порядочность часто оказывается поддельной. — Я понимаю, — кивнул он. — Но этот человек не из тех, кто путает помощь с правом требовать что-то взамен. Она усмехнулась, но в улыбке не было веселья. — Знаете, — сказала она, — мне уже не раз приходилось слышать подобные уверения. Обычно именно после них и начинаются проблемы. Он посмотрел на неё внимательно, без обиды, скорее с уважением. — Тогда вы вправе отказаться, — произнёс он. — Я лишь говорю о возможности. Не о долге и не об обязательстве. Фелиция немного помолчала, разглядывая траву у своих ног. — Но если я соглашусь, — добавила она, — то только на своих условиях. Без намёков, без долгов и без ожиданий. Он едва заметно улыбнулся. — Других условий я бы и не предложил. *** Они посидели ещё немного, почти не разговаривая. Вечер медленно сгущался, и прохлада незаметно легла на траву. Фелиция первой пошевелилась, не резко, скорее как человек, который понимает, что пора. — Думаю… мне всё же стоит идти, — сказала она негромко. — Вы подумали? — спросил он негромко. — О моём предложении. Фелиция перевела взгляд с темнеющего неба на него. — Подумала, — ответила она. — И я согласна.  Он чуть заметно выдохнул, будто не до конца был уверен, что услышит именно это. — Вы отведёте меня? — добавила она, чуть прищурившись. — Или это из тех предложений, которые красиво звучат, но дальше слов не идут? — Отведу, — без колебаний сказал он. — Если вы готовы идти сейчас. Фелиция поднялась первой и уже потом обернулась к нему. Он попытался встать следом без лишних слов, без жалоб, но движение вышло неровным. Она заметила это не сразу, а только тогда, когда он на мгновение задержался. Она не протянула руку сразу. Сначала просто осталась рядом, чуть ближе, чем прежде, будто давая ему возможность самому решить, нужна ли помощь. Лишь когда он всё же качнулся, она негромко сказала: — Если позволите… И только тогда осторожно коснулась его предплечья легко, без нажима, так, что он в любой момент мог бы отстраниться. Он напрягся, почти инстинктивно, но не убрал руку. — Простите, — сказал он тихо.  — Ничего, — так же тихо ответила она. — Всем иногда необходима рука помощи. Она не держала его крепко, скорее просто шла рядом, позволяя ему опереться ровно настолько, насколько он сам решал. Узелок с её вещами был перекинут через плечо, и она придерживала его свободной рукой, будто между делом. Они двинулись по тропе медленно. Не торопясь. Не глядя друг на друга слишком часто. *** Идя рядом, Фелиция не совсем понимала, как ей следует обращаться с Жаном. С одной стороны, весь его вид и, как она уже поняла, возраст, говорил о том, что он её ровесник. Но, тем не менее, она не могла общаться с ним так же, как, например, с Лиамом, который был старше её всего на год. Этот человек знал её всего пару дней и видел в самом худшем её виде. Мало того, он говорил с ней по душам и, ко всему прочему, предложил помощь. Она всё ещё не до конца понимала и его недуг. С виду, если не присматриваться к повязкам, когда он сидел с ней на поляне, можно было бы сказать, что это самый обычный юноша. Но когда она шла с ним под руку, ей порой казалось, будто он гораздо старше, лет так на пятьдесят. Всем своим видом он старался показать, что путь не доставляет ему ни дискомфорта, ни особого труда. Однако периодические заминки и учащённый пульс, который она ощущала, когда они немного ускорялись, выдавали тяжёлое физическое состояние. Спрашивать напрямую она пока не решалась. Может, боялась услышать ответ, а может, оттолкнуть его слишком прямыми, лезущими в душу вопросами. Всё-таки в последнее время он был единственным человеком, кто с ней разговаривал, и терять такого ценного собеседника она не собиралась. С другой стороны, ей всё же нужно было понимать, как в крайнем случае можно оказать ему помощь или хотя бы к какому лекарю обратиться. Когда она жила у лекаря, Фелиция часто видела самых разных больных, и с тяжёлыми телесными недугами, и с болезнями души. Но ни одно из этих состояний не подходило к её новому знакомому.