Глава 23. Небеспричинная тревога.

Следующим утром Фелиция проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что она всё ещё находится где-то посреди дороги: спина ныла, ноги ломило, а в голове стоял тот особенный дорожный гул, который остаётся после нескольких дней пути. Она даже не сразу открыла глаза, лениво перевернулась на бок и только потом поняла, что лежит на нормальной кровати, под крышей, а не на земле под открытым небом. Из кухни доносился знакомый запах чего-то жареного. Где-то во дворе заржал жеребёнок. Она медленно села, потёрла лицо руками и тут же поморщилась. Кажется, синяк на боку за ночь никуда не исчез. Более того, он решил напомнить о себе с удвоенным усердием. — Прекрасно, — пробормотала она. — Просто замечательно. Одевалась она долго. Когда она наконец спустилась вниз, старик уже сидел за столом и что-то строгал ножом. Он поднял глаза. — Живая. — Пока что. — Это ещё не точно. Фелиция фыркнула и уселась напротив. Перед ней тут же появилась миска с кашей. Но каша была не самым лучшим блюдом у Матье. — Если это попытка меня отравить, то предупреждаю, я слишком устала умирать. — Не переживай, — невозмутимо ответил старик. — На яд денег жалко. Она усмехнулась и принялась есть. Несколько минут они сидели молча. За окном слышалось фырканье лошадей. В какой-то момент старик кивнул в сторону двора. — Твоё чудовище всю ночь ело общее сено.  — Она не чудовище. — Тогда объясни мне, почему она выглядит так, будто способна снести своей тушей соседский дом. Фелиция рассмеялась. — Она просто крупная. — Она просто толстая. — Крупная. — Толстая. — Хорошо, крупная и толстая. Старик довольно хмыкнул. Завтрак закончился неожиданно быстро. Слишком быстро для человека, который три дня жил практически на хлебе и воде. После еды Фелиция вышла во двор. Рыжая кобыла мирно стояла возле забора и жевала траву так сосредоточенно, будто это было важнейшее дело её жизни. Фелиция подошла ближе и почесала её между ушами. — Из-за тебя я теперь снова нищая. Кобыла продолжила жевать. — Даже не стыдно. Никакой реакции. — Вот и поговорили. Несмотря на усталость, сидеть без дела долго она не могла. Привычка последних месяцев уже въелась в неё слишком глубоко. Поэтому к полудню она всё-таки добралась до лавки. Хозяин встретил её взглядом человека, который уже мысленно похоронил работника, а потом внезапно увидел его живым. — Добрый день. — Добрый? — Не очень. Он некоторое время молча смотрел на неё. — Ты понимаешь, что тебя не было почти неделю? — Понимаю. — И? — Мне очень жаль. — И? — Это всё. Хозяин тяжело вздохнул. — Удивительно. Обычно люди хотя бы оправдываются. — Я пыталась придумать оправдание по дороге. Не придумала. Несколько секунд он боролся с желанием рассердиться. Потом махнул рукой. — Иди уже работать. К вечеру Фелиция поняла, что на самом деле соскучилась даже по книжной лавке. По запаху бумаги. По ворчливым покупателям. По бесконечной пыли на полках. Жизнь словно вернулась в привычное русло. Ближе к вечеру один из покупателей, обсуждавших последние городские новости, вскользь бросил: — Говорят, подготовка к походу идёт уже открыто. Скоро весь город на ушах стоять будет. Другой согласно кивнул. — Вчера возле дворца опять собирали офицеров. Фелиция замерла буквально на секунду. Совсем ненадолго. Но этого хватило, чтобы почувствовать неприятное предчувствие. Потому что если слухи были правдой, то очень скоро Балдуин окажется не просто занятым. Очень скоро королю Иерусалима может стать совсем не до прогулок по полянам и случайных разговоров. А значит, времени на ответы, которых Фелиция всё ещё не получила, оставалось всё меньше. *** Через два дня после возвращения жизнь более-менее вошла в привычную колею. Настолько привычную, насколько вообще могла быть привычной жизнь Фелиции. Утром лавка. Днём покупатели. Вечером дом старика. Иногда книги, иногда какие-то мелкие поручения, иногда просто усталость, после которой уже не хотелось ни о чём думать. Но где-то на задворках сознания постоянно сидела одна мысль. Она ведь действительно пропала почти на неделю. И если хозяин лавки её уже отчитал, старик тоже высказал всё, что думает о её способности считать дни, то с Балдуином она так и не встретилась. Несколько раз она даже ловила себя на том, что невольно высматривает знакомые одежды в толпе. После чего сразу же начинала сама на себя ворчать. «Ну и что?» «Ну встретится и встретится.» «Не встретится, значит занят.» «Он вообще-то король, а не уличный бездельник.» Но мысль всё равно возвращалась. В тот вечер она закрыла лавку позже обычного. Хозяин решил устроить очередную перестановку книг и заставил её помогать до самого заката. Когда Фелиция наконец вышла на улицу, город уже начал погружаться в вечернюю прохладу. Торговцы сворачивали лавки, где-то слышались голоса детей, а с одной из площадей доносилась музыка какого-то бродячего музыканта. Она неторопливо шла домой, размышляя, стоит ли по пути купить немного фруктов, когда впереди мелькнула знакомая фигура. Белые одежды. Та самая походка. Он разговаривал с каким-то человеком, который через минуту откланялся и ушёл в сторону. Фелиция остановилась. Балдуин поднял голову. Заметил её. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А потом она первой нарушила молчание. — О. Один уголок его губ едва заметно дёрнулся. — О? — Вы ещё живы. Балдуин приподнял бровь. — Любопытное приветствие. — Я старалась. — Заметно. Фелиция сложила руки на груди. — Вообще-то я хотела сказать не это. — Правда? — Правда. — И что же вы хотели сказать? — Что тоже рада вас видеть. — Но передумали? — Да. — Почему? — Это прозвучало бы слишком вежливо. На этот раз он всё-таки усмехнулся. Фелиция вдруг поняла, что выглядит он хуже, чем до её отъезда. Не катастрофически. Но хуже. Под глазами залегли тени. Двигался он тяжелее. Даже стоял немного иначе, словно усталость постоянно давила на плечи. Он же, в свою очередь, внимательно смотрел на неё. — Вы тоже живы. — Как видите. — Удивительно. — Это ещё почему? — Вас не было семь дней. — Шесть. — Семь. — Шесть с половиной. — Я считал. Фелиция даже запнулась. — Вы считали? — Да. — Это звучит крайне подозрительно. — Это звучит как факт. — А если бы меня похитили? — Не поверил бы. — Почему? — Потому что ваши похитители вернули бы вас через сутки. Она возмущённо уставилась на него. — Это ещё почему? — Слишком много вопросов. Фелиция фыркнула. — Какая несправедливость. Обычно это я так говорю. Они пошли рядом по улице. Некоторое время молчали. Не потому что говорить было не о чем. Наоборот. Просто после недели отсутствия это молчание почему-то не казалось неловким. Наконец Балдуин произнёс: — Вы хотя бы могли предупредить. Фелиция покосилась на него. — Не знала, что обязана отчитываться перед королём. — Перед королём, нет. — А перед кем? Он несколько секунд молчал. — Перед человеком, который помогал вам. На этот раз уже она ничего не ответила сразу. Потому что услышала в этой фразе что-то такое, чего раньше не было. Не упрёк. Скорее… искреннее недовольство. Будто её отсутствие действительно кого-то обеспокоило. Чтобы скрыть смущение, Фелиция быстро перевела разговор в другую сторону. — Между прочим, я могла и не вернуться. — Не говорите глупостей. — Почему это? — Потому что если бы вы не собирались возвращаться, то не купили бы лошадь. Она резко повернула голову. — Откуда вы знаете про лошадь? Балдуин спокойно посмотрел вперёд. — Иерусалим не настолько большой город. — То есть вы ещё и расспрашивали людей? — Нет. — Врёте. — Возможно. — Вы определённо врёте. — Возможно. — Ненавижу, когда вы так отвечаете. — Я знаю. Фелиция закатила глаза. Потом вдруг рассмеялась. Балдуин покосился на неё. — Что смешного? — Да ничего. — Тогда почему смеётесь? — Просто подумала, что если бы кто-нибудь год назад сказал мне, что я буду идти по улице и спорить с вами о лошади, я бы решила, что этот человек сошёл с ума. На этот раз Балдуин рассмеялся сам. Тихо, но совершенно искренне. И Фелиция неожиданно поймала себя на мысли, что раньше почти не слышала, как он смеётся. Почти всегда он был серьёзен. Почти всегда думал о чём-то своём. А сейчас несколько мгновений выглядел просто человеком. Обычным человеком, который устал после долгого дня. Впрочем, длилось это недолго. Когда они вышли к одной из площадей, впереди показалась группа вооружённых людей в цветах королевской армии. Балдуин сразу стал серьёзнее. Один из солдат заметил его и поспешил навстречу. — Ваше Величество. По лицу солдата было видно: дело срочное. Балдуин едва заметно поморщился. Фелиция сразу поняла. Опять дела. Опять подготовка к походу. Опять государство. Он перевёл взгляд на неё. — Полагаю, наша прогулка заканчивается. — Я так и поняла. — Постарайтесь больше не исчезать на неделю. — Не обещаю. — Я серьёзно. — А я серьёзно не обещаю. Несколько секунд он смотрел на неё, будто решая, стоит ли продолжать спор. Потом покачал головой. — Доброй ночи, Фелиция. — И вам, Ваше Величество. Он уже сделал пару шагов к солдатам, когда она вдруг крикнула ему вслед: — Кстати! Балдуин обернулся. — Что? — Лошадь не толстая. Он несколько секунд молча смотрел на неё. — Толстая. И ушёл прежде, чем она успела возмутиться. А Фелиция ещё долго стояла посреди улицы, глядя ему вслед и мысленно придумывая десяток аргументов, почему её кобыла была вовсе не толстой, а просто исключительно внушительной. *** Утро за утром Иерусалим менялся. Сначала это было почти незаметно. Кто-то говорил о подорожавшем зерне. Кто-то жаловался, что кузнецы больше не принимают частные заказы. Потом начали исчезать хорошие кони. Затем стало труднее найти крепкую повозку. А потом город вдруг словно проснулся и вспомнил, что живёт на границе двух миров, которые давно уже смотрят друг на друга через прицелы копий. На улицах стало больше вооружённых людей. Не рыцарей в сияющих доспехах, которых воспевают менестрели, а обычных мужчин. Одни тащили связки стрел. Другие чинили старые кольчуги. Третьи стояли у колодцев и спорили так яростно, будто от их разговора зависел исход будущей войны. Фелиция замечала всё это каждый день по дороге в лавку. Ещё месяц назад по утрам она видела торговцев фруктами и паломников. Теперь всё чаще навстречу попадались оруженосцы, монахи-рыцари и солдаты королевского гарнизона. Даже запах города изменился. К обычным ароматам хлеба, вина и пыли примешался запах раскалённого металла. Кузницы работали с рассвета до поздней ночи. Из открытых дверей летели искры, а удары молотов разносились по кварталам так часто, что постепенно перестали привлекать внимание. Люди привыкали к войне ещё до того, как она началась. Особенно хорошо это было видно на рынке. Там слухи рождались быстрее, чем успевали утихать. — Говорят, Саладин собирает войска на юге. — Да нет, на севере. — Я слышал, что египтяне уже выступили. — А я слышал, что всё отменилось. — А я слышал, что слышал от человека, который лично слышал… После этого обычно начинался спор, и Фелиция уходила прежде, чем в ход шли кулаки. Самым странным было то, что никто ничего толком не знал. Но тревога чувствовалась повсюду. Даже дети начали играть не в купцов и паломников, а в осады крепостей. Вечерами город затихал раньше обычного. Люди спешили домой. Закрывали ставни. Проверяли замки. Словно приближалась гроза. И только небо оставалось таким же спокойным и безразличным. *** В это же время совсем другая жизнь текла за стенами дворца. Там не было места слухам. Посыльные носились по коридорам с такой скоростью, что едва не сталкивались друг с другом. Писцы сутками сидели над свитками. На столах скапливались карты, письма и донесения. Лорды прибывали один за другим. Одни приезжали с десятком людей. Другие с целой свитой. Кого-то встречали радушно. Кого-то терпели. Кого-то откровенно не любили. Но сейчас все они были нужны. Королевству требовалась армия. В большом зале совета голоса звучали всё чаще и всё громче. Спорили о маршрутах. Спорили о припасах. Спорили о количестве воинов. Иногда спорили просто потому, что не могли не спорить. Балдуин присутствовал почти на каждом таком собрании. Иногда он говорил мало. Иногда много. Но неизменно слушал внимательнее остальных. Болезнь продолжала медленно забирать своё. После долгих заседаний он всё чаще задерживался на ногах лишь благодаря собственному упрямству. Когда зал пустел, он иногда оставался один возле разложенных карт. Смотрел на линии дорог. На названия крепостей. На отметки колодцев. На расстояния между городами. На те самые расстояния, которые потом придётся проходить людям. И которые для кого-то окажутся последними. Он понимал это лучше многих. Война на карте выглядела красиво. Война в жизни пахла кровью, потом и свежевырытой землёй. *** По всему королевству начали собирать силы. Из замков приходили рыцари. Из деревень пешие сержанты. Из монашеских орденов прибывали тамплиеры и госпитальеры. По дорогам двигались обозы. Тянулись вереницы мулов. Скрипели телеги. Звенело железо. Где-то мужчины прощались с жёнами. Где-то матери крестили сыновей перед дорогой. Где-то дети ещё не понимали, почему отец вдруг стал таким серьёзным. Война ещё не пришла. Но её дыхание уже ощущалось за каждым поворотом дороги. И чем ближе становился день выступления армии, тем сильнее это чувствовал весь Иерусалим. Даже Фелиция, далёкая от военных советов и государственных дел, понимала: происходит что-то большое. Что-то такое, о чём потом будут рассказывать годы спустя. Пока она раскладывала книги на полках своей лавки, пока спорила с покупателями о цене рукописей и пока подкалывала Балдуина при редких встречах, история медленно набирала ход. И очень скоро должна была напомнить о себе каждому. *** Вечер накануне выступления армии выдался необычайно тихим. Будто сам Иерусалим устал от бесконечной подготовки к походу и на несколько часов замер перед тем, как сделать глубокий вдох. Даже привычный городской шум сегодня казался приглушённым. Где-то вдали стучали молоты кузнецов, слышались голоса конюхов, но всё это доносилось словно из другого мира. Фелиция пришла на поляну ещё засветло. Она долго сидела одна, перебирая в руках цепочку с маленьким серебряным крестиком. Тем самым, который совсем недавно вернула ей Берта. Крестик был старым, потемневшим от времени, но почему-то именно сейчас казался тяжелее любого золота. Солнце медленно клонилось к горизонту, когда на тропинке наконец показалась знакомая фигура в светлых одеждах. Балдуин шёл медленно. И если раньше Фелиция старалась не замечать подобных вещей, то теперь взгляд сам цеплялся за каждое движение. За то, как осторожно он переносил вес тела с ноги на ногу. За едва заметное напряжение в плечах. За усталость, которую уже невозможно было скрыть ни улыбкой, ни привычным спокойствием. Он подошёл ближе и остановился рядом. — Вы пришли раньше меня. — Сегодня мне не сиделось дома. Балдуин опустился рядом на траву. Некоторое время они молчали. Странно, но это молчание не тяготило. За последние месяцы они научились просто находиться рядом, не пытаясь каждую минуту заполнить разговором. Где-то в стороне стрекотали кузнечики. Ветер шелестел высокой травой. Фелиция смотрела на заходящее солнце. Балдуин смотрел куда-то вдаль. — Завтра выступаете? Он кивнул. — На рассвете. — Значит, уже всё решено. — Да. После этого снова наступила тишина. Фелиция сама не могла объяснить, почему сегодня на душе так неспокойно. Она уже переживала смерти. Переживала побои. Переживала голод. Побег. Унижение. Страх. Но сейчас внутри сидело какое-то странное чувство. Не страх за него. Не совсем. Скорее ощущение того, что что-то подходит к концу. Будто закрывается очередная дверь, а за ней начинается дорога, которой ещё никто не видел. — Вы вернётесь. Балдуин повернул голову. — Откуда такая уверенность? Фелиция слабо улыбнулась. — Не знаю. — Очень обнадёживающий ответ. — Я серьёзно. Она посмотрела на него. Так, словно пыталась запомнить. — Я не знаю, чем закончится этот поход. Не знаю, сколько людей погибнет. Не знаю, что будет через месяц. Но почему-то уверена, что Вы вернётесь. Балдуин некоторое время молчал. Потом тихо произнёс: — А если Вы ошибаетесь? — Тогда впервые в жизни моя интуиция окажется бесполезной. Он усмехнулся, но совсем без веселья. — Хотел бы я обладать такой уверенностью. — А я бы хотела обладать Вашим упрямством. На этот раз улыбнулся уже он. Совсем слегка. Фелиция опустила взгляд на крестик в своих руках. Пальцы невольно сжались вокруг металла. В памяти всплыла Берта. Дом в Акре. Могила матери. Тот короткий миг, когда няня надела этот крестик ей на шею и расплакалась вместе с ней. Словно всё это было не несколько недель назад, а целую жизнь назад. Она медленно сняла цепочку через голову. Балдуин сразу заметил её движение. — Что Вы делаете? Фелиция некоторое время молчала. Потом вложила крестик ему в ладонь. — Возьмите. Он нахмурился. — Нет. — Возьмите. — Это Ваша вещь. — Именно поэтому я её отдаю. Он хотел что-то возразить, но она покачала головой. — Послушайте меня хотя бы один раз и не спорьте. Балдуин опустил взгляд на серебряное распятие. — Почему? Фелиция долго не отвечала. Слова почему-то давались тяжело. — Потому что это единственная вещь, которая была со мной почти всю жизнь. Потому что его хранили для меня тогда, когда я сама считала себя потерянной. Потому что он вернулся ко мне тогда, когда я думала, что уже ничего не осталось от прежней жизни. Она перевела дыхание. — И потому что мне будет спокойнее, если он будет у Вас. Балдуин смотрел на неё удивлённо. Наверное, впервые за всё время знакомства он не нашёлся с ответом. В конце концов он осторожно сжал крестик в руке. — Хорошо. Фелиция кивнула. Разговор постепенно затихал сам собой. Оставались именно те слова, которые обычно не произносят вслух. Солнце уже почти скрылось за холмами. Последние лучи скользили по высокой траве, окрашивая её в золотой цвет. Вечерний воздух становился прохладнее, и где-то вдали уже начинали перекликаться птицы, устраивающиеся на ночлег. Балдуин сидел рядом, задумчиво перебирая пальцами цепочку с крестиком. Фелиция невольно следила за этим движением. Странно. Когда-то этот крестик принадлежал маленькой девочке из Акры. Потом оказался затерян среди воспоминаний. Затем вернулся к ней спустя столько лет. А теперь лежал в руках короля Иерусалима. Судьба любила странные шутки. Фелиция смотрела на уходящее солнце. Балдуин смотрел на горизонт. И вдруг ей стало мучительно грустно. Без причины. Без объяснения. Словно внутри медленно натягивалась невидимая струна. Последние недели это ощущение приходило всё чаще. Иногда среди самых обычных дел. Она просыпалась и чувствовала странную тяжесть в груди. Будто что-то должно случиться. Что-то важное. Что-то неизбежное. И как ни старалась отмахнуться от этого чувства, оно всё равно возвращалось. Сейчас оно было особенно сильным. Фелиция повернула голову и посмотрела на Балдуина. На его усталое лицо. На повязки. На руки. На человека, которого весь мир знал как прокажённого короля. И внезапно поняла, что ей страшно. За то, что этот вечер почему-то кажется последним. Балдуин словно почувствовал её взгляд. — Что такое? Она покачала головой. — Ничего. — Вы плохо врёте. — А Вы не можете скрыть свою наблюдательность. Он тихо усмехнулся. Потом посмотрел на крестик. — Вы действительно уверены, что хотите оставить его мне? — Да. — Даже сейчас? — Особенно сейчас. Он некоторое время молчал. — Это очень дорогой подарок. — Нет. — Нет? — Дорогим он был бы, если бы я его потеряла. Балдуин нахмурился, не совсем понимая. Фелиция опустила взгляд на траву. — А так я знаю, где он будет. После этих слов он больше не стал спорить. Ветер слегка качнул высокие стебли вокруг них. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Небо темнело всё быстрее. Первым поднялся Балдуин. Медленно. С явным усилием. Фелиция машинально протянула руку, помогая ему удержать равновесие. Он принял помощь. На мгновение их пальцы переплелись. Совсем ненадолго. Но почему-то отпускать руку никто не спешил. Они стояли друг напротив друга. Молчали. Смотрели друг на друга так, будто пытались запомнить. Не лицо. Не одежду. Само присутствие. Фелиция вдруг подумала, что за всё время знакомства ни разу не благодарила его по-настоящему. За то, что он появился в её жизни тогда, когда она уже почти перестала верить людям. Она тихо вздохнула. Подошла ближе. Подняла руку и осторожно поправила край повязки на его плече. Жест вышел почти материнским. От этого ей самой стало немного смешно. — Что? — спросил Балдуин. — Ничего. — Опять врёте. — Немного. На этот раз улыбнулись оба. Совсем слегка. Потом улыбка исчезла. Фелиция медленно перекрестила его. Один раз. Второй. Третий. Тихо произнося слова молитвы, которую помнила ещё с детства. Не торопясь. Словно действительно верила, что эти слова смогут защитить человека перед дорогой. Балдуин стоял неподвижно. Не перебивал. Не спорил. Когда молитва закончилась, между ними снова повисла тишина. Та самая, после которой люди обычно расходятся в разные стороны. Но никто не двигался. Именно тогда Фелиция неожиданно шагнула вперёд. Совсем близко. Настолько, что между ними почти не осталось расстояния. На мгновение она заколебалась. Потом всё-таки обняла его. Просто обняла. Без слов. Без объяснений. Без попыток скрыть собственные чувства за шутками. Балдуин замер от неожиданности. Лишь на секунду. Потом его руки осторожно сомкнулись у неё за спиной. Так же неуверенно. Так же бережно. Будто он боялся, что стоит сделать движение чуть сильнее, и этот момент исчезнет. Они стояли так совсем недолго. Но Фелиции показалось, будто прошло гораздо больше времени. Она слышала его дыхание. Чувствовала, каким худым он стал за последние месяцы. Чувствовала эту постоянную усталость, которая будто въелась в самого человека. И впервые за долгое время ей захотелось, чтобы мир хоть ненадолго оставил его в покое. Когда они всё же отстранились друг от друга, Фелиция подняла взгляд. Балдуин смотрел на неё непривычно серьёзно. Без защитной улыбки. Просто смотрел. И тогда она очень осторожно коснулась губами его щеки. Легко. Почти невесомо. Как целуют перед дорогой. Как благословляют. Как желают вернуться домой. Ничего больше. Лишь тихая человеческая надежда. Фелиция отступила на шаг. Сложила руки перед собой, чтобы скрыть лёгкую дрожь пальцев. И негромко сказала: — Возвращайтесь домой, Балдуин. Он долго молчал. Слишком долго. Потом опустил взгляд на крестик, который всё ещё сжимал в ладони. И только после этого ответил: — Постараюсь. Фелиция покачала головой. Медленно. Упрямо. — Нет. Он поднял глаза. — Нет? — Не постараетесь. Вернётесь. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А затем Балдуин неожиданно склонил голову. — Хорошо. И почему-то именно это короткое слово прозвучало для Фелиции важнее любых клятв. Они разошлись уже в полной темноте. Но тревога так и не покинула её. Наоборот. Стала ещё сильнее. И всю дорогу домой Фелиция никак не могла избавиться от ощущения, что прощалась не только с ним.