Часть 36

Их возвращение в Англию должно было стать началом новой жизни. Они рисовали в воображении уютный дом у озера, смех детей на лужайке, вечера у камина — долгие разговоры, в которых больше не будет места тайнам и страху. Но реальность, как холодный ветер, развеяла эти образы в первые же месяцы. Ещё до переезда они узнали: Лия беременна. Вторая беременность. Сначала это казалось чудом — знаком, что жизнь наконец поворачивается к ним лицом. Они строили планы: переоборудовать одну из комнат в детскую, купить колыбель и крошечные пинетки, научить Лео быть старшим братом. Но уже на ранних сроках Лия почувствовала: что‑то не так. Токсикоз не проходил, слабость нарастала, а врачи раз за разом повторяли: «Вам нужен покой». Маленький Лео не понимал, почему мама больше не играет с ним в прятки, не читает сказки перед сном, не смеётся над его шалостями. Он стучался в дверь спальни: — Мама, пойдём строить замок! — Прости, мой хороший, — доносился слабый голос из‑за двери. — Сегодня я не могу. Иногда он заставал её сидящей у окна — бледную, с красными от слёз глазами. Она быстро вытирала слёзы и пыталась улыбнуться: — Просто устала, солнышко. Поиграй пока сам, ладно? Лео уходил, но в его глазах оставалась тень непонимания. Регулус приходил домой затемно. Его мечты о работе в больнице Святого Мунго разбились о бюрократию: диплом, полученный не в Англии, не давал права на должность целителя. Вместо этого — униформа медбрата, смена в маленькой больнице на окраине Хогсмида, где он менял постельное бельё, разносил лекарства, выслушивал жалобы пациентов, не имея права назначать лечение. По ночам, когда дом наконец погружался в тишину, он садился за учебники. Свет ночника выхватывал из темноты страницы с заклинаниями диагностики, схемы зельеварения, списки экзаменов, которые предстояло сдать. — Ещё немного, — шептал он, потирая глаза. — Ещё пара глав. Он знал: только лицензия целителя даст им шанс на нормальную жизнь. Но каждый новый день приносил новые счета и новые тревоги. Лия не могла просто лежать. Чувство вины за то, что не может быть «хорошей мамой» и «хорошей женой», гнало её к пергаментам и чернильнице. Когда Лео засыпал, а Регулус был на смене, она готовила уроки для учеников — переписывала задания от руки, составляла списки вопросов, проверяла работы, которые приносили ей почтальоны‑совы. Она объясняла сложные темы в письмах, отвечала на вопросы, отправляла рекомендации — и каждый раз, завершая очередной свиток, падала на подушки, закрывая глаза. Руки немели от письма, голова кружилась, но она заставляла себя взяться за следующее задание. Деньги были нужны на лекарства, на детское питание, на оплату счетов, на крошечные радости для Лео — чтобы он не чувствовал, что мир рушится. Дом требовал постоянного внимания: печь нужно было топить каждое утро, чтобы прогреть комнаты; воду приходилось носить из колодца во дворе; одежду стирать вручную, а потом развешивать на верёвке во дворе; еду готовить на старой плите, следя, чтобы не подгорело. Лия пыталась делать всё сама, но часто вынуждена была прерываться — то из‑за головокружения, то из‑за острой боли в пояснице. Иногда она просто садилась на пол кухни, прислонившись к шкафу, и закрывала глаза, слушая, как Лео играет в соседней комнате. Регулус, возвращаясь, находил следы её борьбы: недомытую посуду, недоглаженное бельё, недоваренный суп. Он молча брался за дело — мыл, гладил, помешивал кашу, пока она отдыхала в кресле, укутавшись в плед. — Я должна помогать, — шептала она. — Ты помогаешь. Просто будь здесь. Спустя пару месяцев на свет появилась Амелия — крошечная, с едва уловимым дыханием и тоненькими пальчиками, которые так и норовили сжаться в кулачок. Её рождение словно переписало расписание семьи: ночи стали короткими, дни — бесконечными, а тишина — редкой и драгоценной гостьей. Бессонные ночи сопровождали их ещё целый год. Лия вставала к Амелии по первому всхлипу, убаюкивала, кормила, снова укладывала. Иногда, когда малышка наконец засыпала, Лия сидела в полумраке детской, глядя на колыбель, и ловила себя на мысли: «Неужели это всё по‑настоящему?» Регулус, возвращавшийся с ночной смены, тихо присаживался рядом, брал её за руку — и в этом молчании было больше слов, чем в любых утешениях. Регулус не оставлял попыток вернуть себе право называться целителем. Он зубрил заклинания диагностики, разбирал сложные случаи из учебников, сдавал один экзамен за другим. Усталость накапливалась, но с каждым пройденным испытанием в нём росла уверенность: он на верном пути. И вот — долгожданное письмо из больницы Святого Мунго. Регулус прочёл его трижды, прежде чем поверил. Его приняли на работу. Не в хирургическое отделение, о котором он мечтал, но — приняли. Теперь он мог не просто менять бельё и разносить зелья, а ставить диагнозы, подбирать лечение, спасать жизни. — Ты сделал это, — прошептала Лия, обнимая его. Когда Амелии исполнилось два, а Лео — пять, родители решились на ещё один важный шаг: детский сад. Не обычный, маггловский, а волшебный — с уроками основ чародейства, играми с зачарованными игрушками и прогулками по заколдованному саду. Лео сначала хмурился: — Я и так умею играть сам. Зачем мне туда? Но уже через неделю он с горящими глазами рассказывал о «волшебном мяче, который летает без метлы», и о «девочке, которая умеет превращать листья в бабочек». Амелия, ещё слишком маленькая для сложных заклинаний, радовалась простым вещам: мягким коврикам, похожим на облака, и кошке‑анимагу, которая позволяла себя гладить. Лия, отпустив детей в сад, наконец смогла вернуться к тому, что всегда наполняло её душу теплом: к преподаванию. Но теперь это были не анонимные письма и свитки, а живые встречи — частные уроки для детей из чистокровных семей, чьи родители хотели, чтобы их чада постигали магию в уютной домашней обстановке. Она готовила конспекты, подбирала книги, придумывала задания, которые пробуждали любопытство. Иногда, наблюдая, как её ученики с азартом экспериментируют с простыми заклинаниями, она вспоминала себя — ту юную воллебницу, которая когда‑то впервые подняла перо над пергаментом и почувствовала, как магия течёт сквозь пальцы.

***

Сириус долго не мог поверить услышанному. Перед ним сидел Регулус — его младший брат, которого он считал мёртвым уже двенадцать лет. Тот, чьи похороны он мысленно провёл сотни раз, кого оплакивал в тиши своей комнаты, зажигая свечу у скромного мемориала из забытых вещей. Всё, что происходило с Регулусом, пронеслось в сознании Сириуса как вихрь: побег, скрытная жизнь, болезнь, потеря любимой… И вот теперь брат сидит напротив. Сириус то и дело бросал взгляды на Регулуса, словно пытаясь запечатлеть каждую черту, убедиться, что это не игра разума, не обман. В душе бушевала буря чувств. Вина за то, что поверил слухам. Гнев на Кикимера, который все эти годы хранил молчание. Боль от осознания, сколько испытаний выпало на долю брата — и всё это время он, Сириус, жил дальше, постепенно смиряясь с потерей. Когда Регулус закончил свой рассказ, в комнате повисла тяжёлая пауза. Сириус смотрел в стол, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь упорядочить мысли. Регулус, заметив эту внутреннюю борьбу, почувствовал, как в груди сжимается тревожное кольцо. — А как прошли эти двенадцать лет у тебя, Сириус? — тихо спросил он, нарушая молчание. Сириус медленно поднял взгляд. В его глазах читалась целая история — история боли, принятия и робкой надежды. Он глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и наконец заговорил: — Сначала я не верил. Отказывался принимать то, что все называли «фактами». Каждый день я искал тебя — в старых убежищах, в слухах, в случайных встречах. Я цеплялся за любую тень, за любой намёк на то, что ты мог выжить. Но время шло, а ответов не было. Он сжал пальцы в кулак, потом медленно разжал, будто выпуская из рук что‑то хрупкое. — Потом… потом я начал прощаться. Устроил в своей комнате маленький алтарь памяти: твоя старая книга по астрономии, перо, которое ты вечно забывал в общей гостиной, пуговица от школьной мантии. Каждый вечер я зажигал там свечу. Говорил с тобой. Рассказывал, как прошёл день. Надеялся, что ты где‑то это слышишь. Регулус невольно вздрогнул. Он не знал об этом — не мог представить, что его беспечный, дерзкий старший брат каждую ночь разговаривает с призраком. — Через год я вернулся домой, —продолжил Сириус, голос его звучал ровно, но в нём сквозила усталость. — Не потому, что передумал. Не потому, что вдруг полюбил наш род и его проклятые традиции. Просто… некуда было идти. И ещё я подумал: если я исчезну, то никто даже не вспомнит, что когда‑то был Сириус Блэк. А так — хоть что‑то останется. Он усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — Мама… Она изменилась. Не сразу. Сначала смотрела на меня как на предателя. Потом — как на тень того сына, которого потеряла. А потом… просто как на сына. Сириус замолчал, вспоминая. В его взгляде проступила странная смесь горечи и тёплой благодарности. — Знаешь, она никогда не говорила прямо, но я чувствовал: она боялась остаться совсем одна. После твоего исчезновения, после того как отец… — он запнулся, но тут же взял себя в руки, — в общем, я стал для неё последней связью с тем, что она называла «настоящей семьёй». Он провёл ладонью по лицу, словно стирая невидимую пелену. — Она перестала требовать от меня верности роду, перестала твердить о «чистоте крови». Просто хотела, чтобы я был рядом. Готовила мои любимые блюда, как в детстве. Иногда заходила в мою комнату, будто проверяла, не исчез ли я тоже. Я видел, как она старается — не как властная хозяйка дома Блэков, а как просто мать. Регулус слушал, не перебивая. Он знал, что мать любила их обоих — но своей особенной, жёсткой любовью, скованной правилами и долгом. И то, что она смогла принять Сириуса обратно, говорило о многом. — Мы не стали близкими, если ты об этом, — Сириус словно прочитал его мысли. — Но между нами возникло что‑то вроде молчаливого соглашения. Я жил в её доме, она не задавала вопросов о моём прошлом. Я не спорил с ней о традициях. Мы просто… существовали рядом. И это было лучше, чем ничего. Он сделал паузу, потом добавил: — Когда я женился и съехал, мы не перестали общаться. Я навещал её раз в месяц, иногда чаще. Привозил детей. Она… она расцвела, когда увидела внуков. Впервые за много лет я видел её по‑настоящему счастливой. Она учила их этикету, рассказывала истории о наших предках — но без фанатизма, без давления. Просто делилась тем, что знала. Сириус посмотрел на Регулуса, и в его глазах мелькнула тень вины. — Я думал, что если смогу наладить хоть какие‑то отношения с ней, то… то это как‑то компенсирует то, что я не смог сделать для тебя. Что я хотя бы сохранил что‑то от нашей семьи. Регулус медленно кивнул. Он понимал. Понимал, что за этими словами стояло: попытка собрать осколки разбитой семьи, найти опору там, где, казалось, уже ничего не осталось. — Ты часто видишься с ней сейчас? — спросил он осторожно. — Регулярно, — ответил Сириус. — Не каждый день, конечно. Но я знаю, что она ждёт моих визитов. И дети её обожают. Для них она просто бабушка, которая печёт печенье и рассказывает волшебные сказки. Он улыбнулся — на этот раз искренне, тепло. — Забавно, но именно через детей я нашёл с ней общий язык. Они стали нашим мостом. Регулус хотел что‑то сказать, но Сириус продолжил: — Не думай, что я простил ей всё. Или что забыл, как она обращалась с нами в детстве. Но… — он замолчал, подбирая слова, — я понял, что ненависть не возвращает ушедших. А вот возможность дать кому‑то шанс на счастье — это то, что мы можем сделать. Пока живы. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — не тяжёлой, а задумчивой, почти мирной. — У меня, — вновь заговорил Сириус, и голос его потеплел. — Да сына, шесть и восемь лет и дочка ей четыре. Они не знают ни о войне, ни о том, что значит быть Блэком. Они просто… дети. И это самое ценное, что у меня есть. Он посмотрел на Регулуса, и в его глазах читалась невысказанная вина. — Я смирился с твоей смертью. Научился жить без тебя. И теперь… теперь я не знаю, как снова вписать тебя в свою жизнь. Не потому что не хочу. Потому что боюсь. Боюсь, что это снова окажется сном. Что ты исчезнешь. Регулус медленно поднялся, подошёл к брату и положил руку на его плечо. — Я не исчезну. Я здесь. И я хочу быть частью твоей жизни. Твоей семьи. Твоего будущего. Сириус поднял на него взгляд — и в этом взгляде была вся невысказанная тоска двенадцати лет, вся боль утраты и робкая надежда на то, что теперь всё будет иначе. — Тогда начнём заново, — тихо сказал он. — Конечно, какие мы Блэки по отдельности? — с теплотой сказал Регулус. — Думаю мама будет рада тебя увидеть. Они еще долго пытались наверстать все то, что потеряли за 12 лет разлуки, но за окном уже стало темнеть. Регулус и Сириус понимали что они прощаются не навсегда, но на душе все таки была та чатичка грусти, пленившая разум.