Часть 37

Вальбурга Блэк сидела в малой гостиной, перелистывая старинный том по генеалогии, когда в дверях появился Сириус. Он выглядел непривычно взволнованным — не дерзким, как в юности, а словно человек, несущий на плечах груз, от которого хочет избавиться. — Мама, — начал он, останавливаясь в проёме. — У меня для тебя… сюрприз. Вальбурга подняла взгляд, нахмурилась: — Сириус, ты же знаешь, я не люблю сюрпризы. Особенно в нашем доме. — Этот тебе понравится, — он сделал шаг в сторону и тихо добавил: — По крайней мере, я надеюсь. Из‑за его плеча вышел Регулус. Тишина обрушилась на комнату, словно тяжёлый бархатный занавес. Вальбурга замерла. Пальцы, державшие книгу, побелели. Она смотрела на него — не мигая, не дыша, будто пыталась понять, не играет ли с ней разум злую шутку. — Регулус… — прошептала она. Звук вышел хриплым, будто она долго не произносила этого имени вслух. Он шагнул вперёд, остановился в двух шагах от кресла: — Мама. Вальбурга резко поднялась. Её движения были резкими, почти судорожными, как у человека, пытающегося удержать равновесие на краю пропасти. Она подошла к нему вплотную, всматриваясь в лицо — в каждую черту, каждую морщинку, каждый шрам, которого раньше не было. — Это ты? — спросила она, голос дрогнул. — Это правда ты? — Да, — тихо ответил он. — Я здесь. Она вдруг резко подняла руку — не для удара, а чтобы коснуться его щеки. Пальцы дрожали. — Ты жив… — повторила она, и на этот раз голос сорвался. — Ты жив! Слезы хлынули внезапно, неудержимо. Вальбурга, всегда такая холодная, такая неприступная, прижала ладони к лицу, пытаясь скрыть их, но они текли сквозь пальцы, капали на тёмное платье. Регулус осторожно обнял её. Сначала она сопротивлялась — будто боялась поверить, что это не сон, что он действительно рядом. Но потом плечи её дрогнули, и она прижалась к нему, всхлипывая, как ребёнок. — Мой мальчик… мой мальчик… — шептала она. — Ты вернулся. Ты вернулся ко мне. Сириус стоял в стороне, наблюдая. В его глазах тоже блестели слёзы, но он не пытался подойти — понимал, что сейчас это не его момент. Вальбурга отстранилась, но только чтобы разглядеть его снова. Она провела пальцами по его волосам, по линии подбородка, словно проверяя, что всё это — настоящее. — Где ты был? — спросила она. Голос всё ещё дрожал, но в нём уже звучала требовательная нотка. — Почему не дал знать? Я думала… я думала, ты мёртв! — Я не мог, мама, — тихо сказал Регулус. — Мне пришлось пройти через многое, чтобы стоять тут живым перед тобой, а потом я просто боялся, что ты несможешь меня принять после стольких лет молчания — Вот и зачем ты тогда ушел из дома, тогда бы все было хорошо ! — резко перебила она, но тут же осеклась, увидев его взгляд. — Прости. Прости. Я просто… — она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Я так долго жила с этой болью. Каждый день. Каждый час. Она снова прижала его к себе, крепче, чем раньше, будто боялась, что он исчезнет, если она ослабит хватку. — Не уходи больше, — прошептала она. — Никогда. — Я не уйду, — пообещал он. — На этот раз — навсегда. Вальбурга кивнула, но слёзы всё ещё текли. Она вытерла их тыльной стороной ладони, попыталась улыбнуться — но улыбка вышла дрожащей, неуверенной. — Ты похудел, — вдруг сказала она, оглядывая его с материнской пристальностью. — И волосы отросли. Тебе всегда шло короче. Регулус невольно улыбнулся: — Как скажешь, мама. Она наконец отступила на шаг, но не отпустила его руки. — Садись, — велела она, указывая на кресло. — Сириус, принеси чаю. Настоящего чая, не той бурды, которую ты обычно завариваешь. Сириус кивнул, скрывая улыбку. Он знал: это её способ справиться. Вернуть контроль. Сделать так, чтобы всё снова стало «как надо». Когда чай был подан, Вальбурга села напротив Регулуса, внимательно разглядывая его, будто впервые видела. — Расскажи мне всё, — сказала она. — Всё, что было. Где ты жил? Чем занимался? Как выжил? И он начал рассказывать. Медленно, осторожно, подбирая слова. А она слушала, не перебивая, лишь иногда сжимая пальцами чашку, чтобы унять дрожь в руках. В тот вечер дом на Гриммо, 12 впервые за много лет наполнился живым теплом. Не призраками прошлого, не тенями утрат — а надеждой. Потому что мать наконец‑то обрела сына.

***

Регулус вернулся поздно. Дом спал — только в гостиной мерцал приглушённый свет камина, да слышалось тихое, размеренное дыхание Лии. Она сидела в кресле, укутавшись в мягкий плед, с чашкой какао в руках. На губах её блуждала полусонная улыбка, а из груди то и дело вырывалось негромкое напевание — какая‑то незамысловатая мелодия, знакомая лишь ей. Когда дверь распахнулась, Лия вздрогнула, вынырнув из полудрёмы. В проёме стоял Регулус — взлохмаченный, с горящими глазами, с этой своей особой улыбкой, от которой у неё когда‑то замирало сердце. Той самой улыбкой, которую она так давно не видела. Он почти вбежал в гостиную, переполненный чем‑то, что рвалось наружу — не словами, не объяснениями, а чистым, почти детским восторгом. — Вижу, встреча с матерью прошла прекрасно? — пробормотала Лия, потирая заспанные глаза. — Да! — его голос прозвучал громче, чем следовало. — Она… она совершенно другая. Будто подменили. Мы договорились встретиться на выходных — она хочет увидеть тебя. И внуков. Лия невольно улыбнулась, хотя в глазах ещё стояла сонливая поволока: — Давай потише. Дети уже спят — я их еле уложила. Регулус тут же сбавил тон, но не сбавил пыла. Он опустился на край кресла, всё ещё сияя, и начал рассказывать — сбивчиво, с повторами, с жестами, будто пытаясь передать не только слова, но и то тепло, что осталось у него внутри после встречи. О том, как Вальбурга впервые за много лет не стала читать нотации, а просто слушала. О том, как она сама предложила устроить семейный ужин. О том, как в её глазах мелькнуло что‑то, похожее на раскаяние, на попытку начать заново. Лия кивала, улыбалась, но усталость брала своё. Её веки тяжелели, голос Регулуса становился всё более отдалённым, превращаясь в приятный, убаюкивающий фон. Когда она наконец погрузилась в сон, он ещё долго сидел рядом, глядя на её мирное лицо, на подрагивающие во сне ресницы, на едва заметную улыбку. В этот момент ему казалось: всё, что было до — ошибки, потери, страх — теперь имеет смысл. Потому что есть дом. Есть семья. Есть шанс. Осторожно накрыв Лию краем пледа, он тихо поднялся, погасил лампу и на мгновение замер у окна. За стеклом — тихая ночь, звёзды, едва заметный свет фонарей. «Всё только начинается», — подумал он и пошёл спать, унося с собой это новое, непривычное чувство: надежду.