ГЛАВА 16: КРУГОВАЯ ПОРУКА

      Тишина в убежище Ликующих была отличной от той, что царила под руинами Атриума. Там — давящая, мегалитная, здесь — звенящая, полная невысказанных вопросов и сдавленного дыхания выживших. Иеремия стоял у окна, выходящего на пустырь за старым складским комплексом в глубинах Нулевой Каверны. Его спина была прямой, белоснежная личина скрывала лицо, делая его похожим на античную статую — гладкую, без возраста, без эмоций. Только пальцы, сжимавшие подоконник, чуть дрожали. Тридцать четыре. Цифра встала перед глазами, как приговор. Тридцать четыре воина в ало-чёрном — тех, кого он лично отбирал, тренировал, вкладывал в них не просто фанатизм, а умение, дисциплину, волю. Лучшие. Они остались под плитами Атриума академии Гелиос, сгорели в плазме незнакомцев, были разорваны эфириалами. Тридцать четыре. А новые неофиты, что придут завтра — это просто… мясо. Глаза, горящие слепой верой, руки, не умеющие держать оружие, головы, полные мусора из проповедей, которые они не до конца понимают. Из них можно сделать бойцов. Можно — через месяцы, если повезёт — вымуштровать жалкое подобие тех, кто погиб. Но время… время работало против них. — Выглядишь целым, — голос за спиной был тихим, отдающим властностью. Женским. Усталым. Иеремия не обернулся. Он знал этот голос. Знал, кому принадлежит тень, замершая у входа. — Целым — да, — ответил он. Звук из под маски звучал ровно, без эмоций. — Целым — не значит невредимым. — Глас? — Тяжело ранен. За его жизнь борются наши лучшие знахари. Он не сможет нам посодействовать. Пауза. Тяжёлая, густая. — Грустно слышать. — Мне тоже. Он был… — Иеремия запнулся, подбирая нужное слово. — Он слышал. По-настоящему слышал. Не как эти… — он кивнул в сторону комнаты, где перевязывали раненых, где слышались сдавленные стоны. — Не как толпа, что приходит за чудом. Он понимал прелесть музыки каверн. — А ты? — У меня с детства абсолютный слух. Но после всего произошедшего мне открылась истина… — Удиви. — Я понял, что Я дирижёр, — в голосе Иеремии проскользнула тень усмешки. — Дирижёры не слышат музыку так, как музыканты. Они слышат её всю сразу. И видят, где оркестр фальшивит. Женщина за спиной шагнула ближе. Свет из окна упал на её лицо, но она оставалась в тени — то ли специально, то ли привычка. — «Дирижёр»? Не слишком много на себя берёшь? Иеремия медленно повернул голову. Профиль белой маски с идеальными, безжизненными чертами одним глазом смотрел прямо на неё. Пустые глазницы, казалось, видели больше, чем любые живые глаза. — А кто, по-твоему, должен был им стать? Он? Разбитый и потерянный? — спросил собеседник тихо, наконец повернувшись полностью. Белоснежный лик с идеальными чертами лица смотрел на неё пустыми глазницами, но она знала — под этой маской скрывается совсем другое лицо. Шрамы. Руны, вырезанные на коже. Цена, которую он заплатил за то, чтобы слышать. — Глас? Он был голосом, но не волей. Воины? Они умели исполнять приказы, но не думать. Толпа? — он усмехнулся, и это прозвучало горько. — Толпа умеет только кричать «осанна» и «распни» в зависимости от текстов песнопений. Ликующий сделал шаг от окна, приблизившись к ней. Теперь тень упала и на него, скрывая даже маску, делая из белоснежного наряда грязно-серый. — Помнишь я рассказывал, как был клерком? До Падения. Сидел в архиве, перекладывал бумажки, заполнял отчёты. Никогда не держал оружия, никогда не командовал. А потом… — он запнулся. — Потом я увидел, как мир ломается. Как люди, которые вчера пили кофе и обсуждали погоду с политикой, сегодня рвут друг другу глотки за банку тушёнки. И знаешь, что я понял? Женщина молчала, ждала. — Что хаос — это тоже музыка. Просто… очень громкая. И если не научиться её слышать — она тебя раздавит. Я научился. Благодаря тебе. А когда услышал его… — голос Иеремии дрогнул, впервые за весь, по сути, монолог. — Когда услышал «Паладина», там, на поле боя, понял: никакой он не Дирижёр, каким его рисовали жрецы. Он симфония. Целая. Законченная. Ему не хватало только самого дирижёра. — Я и ты всегда осознавали, что он — инструмент. Средство достижения Великой цели. — Он — больше, чем инструмент. Он — воплощение. Но да, — Иеремия кивнул, — для нас он — средство. Я не строю влажных фантазий. Для толпы он останется мессией, Дирижёром, посланцем Зиждителя. Пусть так и будет. Им нужны боги, а не тактика. — А для тебя? Он помолчал. Потом снял маску. Женщина в строгом костюме запомнила его лицо молодым, полным боли и потери, перемешанными с ненавистью ко всему сущему. Сейчас — в полутьме его лицо было поистине зловещим, но она не отвела взгляда. Шрамы, пересекающие щёки, лоб, подбородок. Руны, вырезанные на коже — не татуировки, именно вырезанные, зажившие неровными полосами. Глаза — обычные, некогда голубые, но теперь серые, усталые. Человеческие. — Для меня он — напоминание, — сказал Иеремия просто, вглядываясь в личину. — О том, что даже боль можно переформатировать в музыку. Что страдание — не конец, а начало. Что если один человек смог выдержать столько и не сломаться… значит, и мы сможем. Он снова надел маску. Белая гладкость скрыла всё — шрамы, усталость, сомнения. Остался только голос, ровный и спокойный. — Так что произошло в Атриуме? Мои источники говорят о полном хаосе. Армейцы, наёмники, Паладин… и какой-то неопознанный отряд. Будь добр, проясни. — Всё сразу, — Иеремия снова отошёл к окну, на свет. — Наёмники К.У.Л.А.К.а. Профессионалы. Работали по контракту, явно намеревались взять Паладина живым. Армейцы — та самая группа, что шла по следам. Спецоперация ОБОЛ. Неконтролируемые Эфириалы, которых Глас пытался перенаправить на наших врагов. И… они. — Они? — женщина впервые высказала явно удивление. — Неизвестные. Прибыли на винтокрылах, пробили купол, высадили десант. Оружие — что-то вроде импульсных винтовок непонятной модели, сжатый эфир, чистый, холодный. Броня — чёрная, матовая, под ней… — он запнулся. — Под ней плоть, сросшаяся с техникой. Когда один из них пробился на наши позиции, его удалось буквально забороть лишь силой пяти посвященных. От неизвестного… как бы тебе сказать… сильно фонило. Та же природа, что у Паладина, но иная. Системная. Очищенная от боли. Женщина молчала, переваривая. — Их кто-то вёл? — Одна. Женская фигура. Шлем сплошной, без глазниц, двигалась будто невесомая. Она что-то говорила, но расслышать, увы, в горячке боя я так и не смог. Пыталась ввести ему какой-то препарат, стабилизатор или подавитель. — И? — Он отбился. Но дорогой ценой. Ценой всего. А потом… — Иеремия замолчал, прислушиваясь к себе. — Потом атриум рухнул. Они остались под завалами. Он и та снайперша из армейцев, её утянула разверзнувшаяся бездна. — Она жива? — Он — жив. Я чувствую. — Чувствуешь? — в голосе женщины проскользнул скепсис. — Я дирижёр, — повторил Иеремия. — Я слышу, когда оркестр не фальшивит. Его нота — самая громкая в этой симфонии. Она не затихла. Просто стала тише. Глубже. — Он сделал паузу. — «Мессия» точно жив. Женщина подошла к окну, встала рядом. Теперь свет падал на неё — обычное, усталое лицо со строгими чертами лица, никакой маски. Строгий бордовый костюм с чёрным свитером и чёрной рубашкой, отдающий стилем высших чинов ТОПа. Зелёные глаза с красным отливом посмотрели прямо на собеседника: — Наши люди… — начала она. — Люди мертвы, — перебил Иеремия. — Лучшие. Те, кого культ взращивал годами. Остались только те, кто был на подхвате, да раненые. Чтобы восстановить боеспособность, нужны месяцы. Чтобы воспитать хоть кого-то уровня Гласа — годы. — У нас нет лишних годов. — Я знаю. Она смотрела на него. На белую маску, за которой угадывалось напряжение. — Это… определенно не входило в наши сценарии. Что ты предлагаешь? — Ждать. Наблюдать. Не знаю. Но я чувствовал неизвестных в эфире. Знаешь, как я обычно вижу людей? — он повернулся к окну, глядя на пустырь. — Кто-то «слышит» — они открыты, восприимчивы, могут стать частью хора. Кто-то «глух» — их не пробить никакой музыкой, они живут в своём мире и издохнут в нём. Кто-то «нем» — они чувствуют, но не могут выразить. А эти… — он запнулся, подбирая слово. — Эти были как нотный стан. Чистый, разлинованный, готовый принять любую мелодию. Но пока — молчащий. Пустой. — Это опасно. — Это интересно, — поправил Иеремия. — Опасно — для них. Потому что если они — инструмент, то мы научимся на нём играть. — Он повернулся к ней. — Мне нужно знать, кто они. Откуда. Кто за ними стоит. Наши источники… — Молчат. Никто не знает. Операция такого масштаба не санкционирована ни одним из известных нам ведомств. Ни армия, ни корпорации, ни даже подполье. Все сейчас заняты внезапным расширением каверн. Они — натуральные призраки. — Призраков тоже можно убить, — тихо сказал Иеремия. — Нужно только понять, из чего они сделаны, какую соль использовать, и какой длины нужен осиновый кол. Он отошёл от окна, прошёлся по комнате. В углу, на грубо сколоченном столе, лежала карта Нулевой, исписанная личными пометками. Он остановился над ней, глядя на отметку Атриума. — Паладин жив, — повторил он. — И он не один. Та женщина… снайпер. Я видел, как Атриум академии складывался, словно карточный домик, увлекая её вслед за ним. Но я в который раз чувствую — эфир до сих пор вибрирует в месте обрушения. Если она выжила, то станет либо мостом, либо стеной. — Ты хочешь её достать? — Пока нет. Пусть они выберутся сами. Если выберутся — значит, судьба даёт нам второй шанс. Если нет… — он пожал плечами. — Тогда мы будем искать другой путь. Ментор смотрела на Иеремию. На этого человека в белой маске, чьё лицо она запомнила навсегда. Она знала, что под ней — шрамы, символы, вырезанная на коже партитура той самой симфонии, которую он пытался воплотить в жизнь. Знала, что он способен на жестокость, на расчёт, на холодное манипулирование. Знала, что он использует её так же, как она — его. Но в этот момент, глядя на его прямую спину и слыша ровный, лишённый эмоций голос, культистка вдруг подумала: а что останется от него, если наша симфония никогда не зазвучит? — Ты не боишься, что однажды ошибёшься? — спросила она тихо. — Что возьмёшь не ту ноту? — Каждый день, — ответил Иеремия не оборачиваясь. — Но если дирижёр боится ошибиться, оркестр играет фальшиво. А я не могу позволить себе фальшь. Слишком многое поставлено на кон. Она кивнула, хотя он не видел. — Я узнаю, что смогу, — сказала она, направляясь к выходу. — О «новичках». И о том, что происходит в зоне обрушения. Однако тебе, если нечего делать, советую наведаться к тому контакту из армейцев. Члены отряда с Атриума служат под её началом. Можешь подсластить пилюлю, скину тебе последние данные по её запросу. — Мне и без этого есть, что сказать нашей дорогой осведомительнице. У меня на этот ансамбль планы. Будь осторожна, — бросил он ей вслед. И добавил тише, почти про себя: — И береги себя. Ты — теперь единственная, кто знает меня без маски. Дверь закрылась. Иеремия остался один. Он подошёл к столу, взял в руки дирижёрскую палочку, что вырезал в свободное время, пока ждал свою визави — простую, деревянную, без всяких украшений. Провёл пальцем по гладкой поверхности. Тридцать четыре. Цифра всё ещё стояла перед глазами. Но теперь, в тишине, она обретала другой смысл. Не потери. А… знака? Совпадения? Он не знал. Знал только, что в мире, где даже случайности подчиняются какой-то высшей логике, тридцать четыре не могут быть просто числом. Мне тебя не хватает, Глас. Твоих мудрых наставлений. Воины мертвы. Хор молчит. Он поднёс палочку к губам маски, замер. Но в тишине, в самой глубине, там, где обычные люди слышат лишь биение сердца, Иеремия слышал его. Тихую, упрямую ноту, пробивающуюся сквозь толщу руин. Живую. — Скоро, — прошептал он. — Скоро мы доиграем эту симфонию до конца. И в его голосе, на секунду проступило что-то, очень похожее на человеческую тоску. По ушедшим. По несбывшемуся. По музыке, которая так и не зазвучала в полную силу. Но только на секунду. Потом он снова стал дирижёром. Спокойным. Расчётливым. Готовым репетировать столько, сколько потребуется.       Резвый транспортник ОБОЛ коснулся бетона «Кузни» с лёгким скрежетом шасси, перекрывая собой закатное небо Каверны. Винты замедлялись, поднимая в воздух пыль и мелкий мусор, оседающий на лицах встречающих. Никола, уже успевший закурить, стоял, прислонившись к ящику с инструментами. Лансер, застыв по стойке смирно, ждал разгрузки. Магус и Орфея — чуть поодаль, рядом с Флорой, которая так и не отошла от того места, где замерла пару минут назад. Аппарель поползла вниз с гидравлическим шипением. Первыми вышли инженеры — трое в синих комбинезонах, с ящиками и сканерами. За ними — двое техников, тащащие дополнительный генератор. И уже в самом конце, когда показалось, что внутри никого не осталось, из темноты грузового отсека шагнула тяжёлая, угловатая фигура. Тяжелый инженерный конструкт С-34. Сид. Его корпус был покрыт свежими шрамами — следы тяжелого боя, вмятины от падений, переваренные участки брони на грудном отсеке. Левый манипулятор чуть отличался цветом от другого, явно после недавнего ремонта. Но самым главным — самым узнаваемым — оставался шлем с фуражкой. Старый, потёртый, с визорами каждый в форме полярной звезды. Стилизованный головной убор сидел на его голове чуть кривей на пару миллиметров, но держался крепко. Сид шагнул на бетон, остановился. Его оптический сенсор медленно обвёл площадку. Скользнул по Николаю, который сразу ему козырнул, по Лансеру, по бойцам, по наёмникам, которые замерли в отдалении, наблюдая. И замер на массивном корпусе «Горн-Ударный», стоявшем у входа в импровизированную лабораторию. Флора не двигалась. Её технопатическое чутьё, которое она пыталась занять анализом эфирного фона, просто… отключилось. Потому что сигнал, который оно ловило, был сильнее, чище и роднее всего, что она чувствовала за последние дни. Сид смотрел на неё. Долго. Очень долго. Потом его динамики издали короткий, хриплый звук — не слово, просто синтезированный выдох. И он шагнул вперёд. Медленно. Осторожно. Будто боялся спугнуть. Флора вышла из-за укрытия. Её тяжёлый корпус двигался неестественно плавно — она забыла про пульты, про управление, просто шла туда, куда тянуло. Они остановились друг напротив друга. Два конструкта. Родной и старый. Чужой и сбежавший. — Сид… — голос девушки вырвался из динамиков сам, без нажатия кнопки. Тонкий, срывающийся, детский. Тот самый, каким она говорила в «Эдеме». Сид молчал. Его оптический сенсор смотрел прямо на неё, и в этом взгляде читалось всё: боль последних дней, страх, что не успеет, злость на её побег, и — бесконечная, переполняющая радость, что она жива. — Прости меня, — заговорила Флора, и слова сыпались как из прорванного мешка. — Я не должна была вот так подставлять тебя… и всех. Я знаю, что ты искал меня, что волновался, что… что я поступила как последняя дура, но я не могла иначе, понимаешь? Я не могла сидеть и ждать, пока меня используют, пока ты… — Флора. Он произнёс это тихо. Спокойно. И одно это слово, лишённое всяких эмоций, заставило её замолчать. — Надо поговорить. Пауза. — Что? — переспросила она. — Поговорить, — повторил Сид. — Не здесь. Не при всех. Но обязательно. Флора замерла. Она ждала чего угодно: электронного крика, упрёков, молчаливого осуждения. А он просто сказал: «Надо поговорить». Как будто она не сбегала, не рисковала жизнью, не воровала чужой корпус. Как будто она просто… опоздала к ужину. Сзади донёсся приглушённый голос Гекса, разбиравшего казённик осадного орудия: — Это чё за детский сад? У нас тут программа «Жди меня»? Рифт, стоявшая рядом и тыкающая что-то в инфопланшете, фыркнула: — Да тише ты. Не видишь — семейное. — Я чёт совсем ничего не понимаю. — удивился Фиксер, выглядывая из-за ящика. — Умолкните, — оборвала их Офелия. Но в её голосе не было злости. Только усталое понимание. Магус, наблюдавшая за этой сценой со стороны, вдруг выдвинулась вперёд. Её змееподобное тело приблизилось к Сиду. — Приветствую, Сид, — сказала она. Голос был механическим, но в нём прорезались нотки, которых раньше не слышали. — Рада видеть тебя целым. Относительно. — Капитан, — Сид повернул к ней голову. — Орфея. Орфея, стоявшая рядом с Магус, шмыгнула носом. Она не плакала — уже выплакалась раньше. Но в её глазах стояла влага. — Ты живой, — выдохнула с радостью оруженосец. — Уже хорошо… — Не совсем, — ответил Сид. — Но об этом позже. И снова этот спокойный, ничего не объясняющий тон. Флора смотрела на него и не понимала. Что с ним? Почему он не злится? Почему не задаёт вопросов? Почему просто стоит и смотрит? А в голове Сида, тем временем, шла своя, невидимая посторонним, война. [ПРОТОКОЛ «ВСТРЕЧА»: ОБЪЕКТ ФЛОРА ОБНАРУЖЕН. СОСТОЯНИЕ: ЖИВА. ПОВРЕЖДЕНИЯ: ОТСУТСТВУЮТ. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН: НЕСТАБИЛЕН.] [ВЫВОД: ПРОТОКОЛ «ЗАЩИТА ФЛОРЫ» МОЖЕТ БЫТЬ ПРОДОЛЖЕН.] [ПРОТОКОЛ «ЭМОЦИИ»: ЗАПРОС НА ОБРАБОТКУ.] [ОШИБКА: НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ ДЛЯ КЛАССИФИКАЦИИ ТЕКУЩЕГО СОСТОЯНИЯ.] [ПОПЫТКА 1: РАДОСТЬ?] [ПОПЫТКА 2: ОБЛЕГЧЕНИЕ?] [ПОПЫТКА 3: СТРАХ?] [ВЫВОД: НЕВОЗМОЖНО ОДНОЗНАЧНО ОПРЕДЕЛИТЬ. ВСЕ ТРИ ЭМОЦИИ ПРИСУТСТВУЮТ ОДНОВРЕМЕННО. СОСТОЯНИЕ: КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА ЭМОЦИОНАЛЬНОГО МОДУЛЯ.] [РЕШЕНИЕ: ОТЛОЖИТЬ АНАЛИЗ. ПЕРЕКЛЮЧИТЬСЯ НА ТЕКУЩУЮ ЗАДАЧУ.] [ТЕКУЩАЯ ЗАДАЧА: НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ФЛОРОЙ.] [СТАТУС: ВЫПОЛНЯЕТСЯ.] Он смотрел на неё. Просто смотрел. Потому что если бы он позволил себе хоть на секунду включить полный анализ — его процессоры захлебнулись бы в том потоке данных, который обычные люди называют «счастьем». — Ты не злишься? — тихо спросила Флора. — Нет, — ответил Сид. — Совсем? — Совсем. — Он сделал паузу. — Потом. Обсудим. Флора не знала, смеяться ей или плакать. Вместо этого она сделала шаг вперёд и, насколько позволял тяжёлый корпус, прижалась к нему. Манипуляторы старого тела Магус обхватили его броню. Сид замер. На секунду его оптический сенсор мигнул — сбой питания или что-то другое, никто не понял. [ПРОТОКОЛ «КОНТАКТ»: АКТИВИРОВАН.] [ОБЪЕКТ ФЛОРА: ИНИЦИИРОВАЛА ФИЗИЧЕСКОЕ СБЛИЖЕНИЕ.] [РЕКОМЕНДАЦИЯ: ОТВЕТИТЬ ВЗАИМНОСТЬЮ.] [ПРОТОКОЛ «ЗАЩИТА»: ОТКЛЮЧЕН НА 0.3 СЕКУНДЫ.] [ДЕЙСТВИЕ: ПОДНЯТЬ МАНИПУЛЯТОР.] [ВЫПОЛНЕНО.] Он обнял её в ответ. Неловко. Коряво. Но обнял. Гекс, наблюдавший за этим со стороны, охнул: — Ну всё, теперь точно «Жди меня». Ща растрогаюсь. — Заткнись, — буркнула Рифт, но в её голосе не было злости. Флора отстранилась первой. Не потому что хотела — потому что в груди, там, где у нормальных людей сердце, вдруг защемило. Воспоминание. Острое, болезненное, но почему-то тёплое. Её манипулятор сам потянулся к герметичному отсеку на бедре корпуса. Тому самому, технологическому «карману», предназначенному для хранения образцов. Пальцы дрогнули, отщёлкивая замок. Сид смотрел, не двигаясь. Она достала маленький глиняный горшочек. Чахлый, но живой синий колокольчик, уцелевший среди пепла и разрушений «Эдема», всё ещё держался. Лепестки чуть подвяли, но цветок жил. — Я сохранила, — голос Флоры дрогнул. — Там, в «Эдеме». Когда мы пришли, там всё было… — она запнулась. — А этот уцелел. Я забрала его с собой. [ПРОТОКОЛ «АНАЛИЗ ОБЪЕКТА»: ГЛИНЯНЫЙ ГОРШОК. РАСТЕНИЕ «КОЛОКОЛЬЧИК». СОСТОЯНИЕ: ЖИЗНЕСПОСОБНО.] [ИСТОЧНИК: ЭДЕМ. САД.] [ВЫВОД: ОНА СОХРАНИЛА ЭТО.] [ФОНОВЫЙ ПРОЦЕСС: НЕИЗВЕСТНАЯ ЭМОЦИЯ. КЛАССИФИКАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА.] Сид молчал. Его оптический сенсор смотрел на цветок. На горшок. На её манипуляторы, держащие эту хрупкую, бесполезную ценность так бережно, будто это был самый важный груз в мире. Он вспомнил. Те семена, что он искал в руинах. Та земля, что он таскал в стабильный сектор. Те долгие часы, когда он, огромный боевой конструкт, изучал агрономические базы данных, чтобы понять, как заставить расти эти маленькие, нежные создания. Он создал «Эдем» для неё. А она — сберегла кусочек его труда. — Ты… — начал Сид. И замолчал. [ПРОТОКОЛ «РЕЧЬ»: НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ ДЛЯ ФОРМИРОВАНИЯ ОТВЕТА.] [ПРОТОКОЛ «ЭМОЦИИ»: КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА.] [РЕШЕНИЕ: МОЛЧАТЬ.] — Он выжил, — тихо сказала Флора, пряча горшок обратно в отсек. — Как и я. Как и ты. Она закрыла крышку. Щелчок замка прозвучал в тишине громче любого взрыва. Гекс, наблюдавший за этой сценой, отвернулся и зачем-то принялся изучать особенно интересную трещину в бетоне. — Я… в светлом ахуе, — буркнул он сокоманднице. — И вообще, мне надо проверить… э… патроны. Штурмовик поспешил удалиться Рифт фыркнула, но промолчала. Сид стоял неподвижно. Его процессоры всё ещё пытались обработать случившееся. Цветок. Она сохранила цветок. Из «Эдема». Того самого места, которое он создал для неё. [ВЫВОД: ОНА УВИДЕЛА. ОНА ЦЕНИТ. ОНА…] [ОШИБКА: НЕДОСТАТОЧНО ПАМЯТИ ДЛЯ ОБРАБОТКИ.] [ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ РЕСУРСОВ… ГОТОВО.] Он поднял манипулятор и очень осторожно, почти невесомо, коснулся её бронированной руки. Там, где внутри, под слоем стали и керамики, по венам текла горячая, живая кровь. — Хорошо, — сказал он. Одно слово. В нём было всё. Но поспешил добавить: — Надо полить. Флора кивнула. Она понимала. И снова обняла огромного конструкта. А в отсеке на её бедре, в темноте и тишине, синий колокольчик медленно расправлял лепестки, будто чувствуя, что он снова дома. Николай, стоявший у ящика, глубоко затянулся и выдохнул дым в темнеющее небо. — Кого-то, — сказал он тихо, — ждёт серьёзный разговор. Но… точно не сейчас. Сегодня — пусть порадуются. Магус ничего не сказала. Только свет её визора чуть дрогнул, сменив оттенок на более тёплый. И, кажется, впервые за долгое время она позволила себе не думать о тактике, не считать патроны, не анализировать угрозы. Просто стоять и смотреть, как двое… важных ей существ обнимаются под розовым закатом Нулевой. Неловкие объятия затянулись ровно настолько, чтобы все присутствующие успели почувствовать себя лишними. — Товарищ конструкт! — голос Лансера прозвучал как удар хлыста. Лейтенант стоял, вытянувшись по стойке «смирно», но в его глазах горело раздражение человека, которого заставили ждать. — Вы прибыли для выполнения инженерных работ. Прошу следовать за инженерной группой для получения задач. Рядом с ним топтался пожилой инженер в заляпанном комбинезоне, с планшетом в руках. Он смотрел на Сида с профессиональным интересом, явно прикидывая, какие узлы придётся чинить в первую очередь. — Да-да, нам бы стабилизаторы поля проверить, а то эфирный фон скачет… Таки некорректно были установлены «Булаты». Сид медленно, очень медленно, отстранился от Флоры. Его оптический сенсор скользнул по инженеру, по Лансеру, потом снова вернулся к ней. — Иду, — сказал он ровно. Без эмоций. Без возражений. Медведь, наблюдавший за этой сценой со стороны, хмыкнул и уже хотел затушить недокурок о подошву. — Мало того, что опаздун, — проворчал он в сторону лейтенанта, — так ещё и момент никогда не умел чувствовать. Дятел. — У нас вообще-то куча работы, старсерж, — отрезал он, прожигая взглядом Сида и Флору. — И, между прочим, пропавший без вести член отряда. А вы тут… сюсюкаетесь. Взлохмаченный медведь крякнул, в моменте передумав, и вновь затянулся сигаретой. — Дело говоришь, лейтёха. Дело говоришь. Он выпустил дым в сторону и махнул рукой, подзывая воссоединившихся. — Сид, подвали-ка. Вводная есть. Конструкт медленно повернул голову. Оптический сенсор на миг задержался на подопечной, потом переключился на Николу. — Слушаю. — Гашетка, — пилот не стал тянуть. — Осталась под завалами Атриума. Вместе с… — он запнулся, подбирая слово. — С целью. — С «Паладином», — уточнила Магус, пододвигаясь ближе. Её механический голос звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Мы нашли его и хотели экстрадировать по плану операции. Мы потерпели крах… Я… Сид молчал несколько секунд. Его процессоры переваривали информацию, сопоставляли данные, строили вероятности. — Время с момента обрушения? — спросил он наконец. — Около трёх часов, — ответила Магус. — Шансы на выживание? —… — Понял, — Сид не стал дожидаться ответа, который и так был очевиден. — Задача — извлечение? — Если возможно, — Магус сделала горькую паузу. — Если нет — подтверждение статуса. — Принято. Он развернулся к Лансеру, к инженерам, к грудам оборудования, которые нужно было разворачивать, настраивать, проверять. Его корпус, ещё хранящий тепло ремонтного цеха, скрипнул при движении. — Начинаем, — сказал Сид. — У нас мало времени. И ни один протокол не выдал того, что творилось в его логическом ядре в эту секунду. Там, глубоко, среди конфликтующих данных и сбойных сигналов, билась одна мысль: Снова. Опять не успел. Снова кто-то важный… Он выкинул этот процесс в фоновый режим. Работать нужно было сейчас. Флора дёрнулась было сказать что-то, но Сид уже разворачивался, следуя за инженерами к разгрузке. Только на секунду его манипулятор замер, чуть коснувшись её бронированной руки. [ПРОТОКОЛ «КОНТАКТ»: ЗАВЕРШЁН. ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ НА ЗАДАЧУ: ИНЖЕНЕРНЫЕ РАБОТЫ.] [ФОНОВЫЙ ПРОЦЕСС: ОБЪЕКТ ФЛОРА. СТАТУС: ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ.] «Кузня» оживала. Быстроразвёртываемые модули вырастали из сложенных штабелей, как грибы после дождя. Палатки с обогревом, полевые лаборатории, станции связи — всё то армейское добро, что Лансер привёз с собой, растекалось по бетону, превращая временную стоянку в полноценную базу. Инженеры сновали между ящиками, техники настраивали генераторы, бойцы оцепления патрулировали периметр и помогали, кто чем мог. Раненых наёмников, ворчащих сквозь зубы, уводили в свежий лазарет. Магус подошла к Сиду, когда тот замер у груды стабилизаторов, ожидая указаний. — Ты только с лазарета, — сказала она негромко, чтобы не слышали чужие. — Вероника выпустила? Сид повернул к ней голову. Оптический сенсор мигнул. — Вероника… не смогла меня удержать. — Сид. — Капитан, — перебил он. — Беспокоиться не о чем. Мои системы функционируют в пределах нормы. Отклонения — в допустимых рамках. [ПРОТОКОЛ «СОСТОЯНИЕ»: КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ ПОВРЕЖДЕНИЙ ЛОГИЧЕСКОГО ЯДРА.] [ВЫВОД: НЕ ДОПУСКАТЬ К ВЫПОЛНЕНИЮ ЗАДАЧ.] [РЕШЕНИЕ: ПРОДОЛЖИТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ ЗАДАЧ.] Магус смотрела на него долго. Её визор мигал тёплым жёлтым, но в этом свечении читалась тревога, которую не могли передать никакие процессоры. — Я тебя знаю, Сид, — сказала она наконец. — Если что — говори. — Скажу, — ответил конструкт. Они оба знали, что это ложь. За несколько часов часов до этого.       Ремонтный блок доктора Вероники гудел ровным, успокаивающим гулом очистителей воздуха и работающих сканеров. Белые стены, стерильный запах, мягкий свет — всё здесь было подчинено одной цели: вернуть к жизни тех, кого ещё можно было вернуть. Вероника, женщина с усталыми глазами и вечно взлохмаченными волосами, отложила паяльник и сняла защитные очки. Операция по замене повреждённых модулей в корпусе Сида заняла почти шесть часов. Она провела её без перерыва, потому что знала: каждая минута промедления могла стоить пациенту не просто функциональности, а того самого хрупкого «я», которое делало его уникальным. — Ну всё, старина, — сказала она, потянувшись и хрустнув шеей. — Теперь моя очередь отдыхать. Вернусь через часик-два, проверю показатели. Сид не ответил. Он вообще молчал всю операцию, только изредка передавая данные диагностики прямым каналом. Вероника привыкла к его молчанию. Она вообще ко многу привыкла за годы работы с разумными конструктами. Доктор вышла, плотно закрыв за собой дверь. Сида не было, когда она вернулась. Вероника замерла на пороге, глядя на пустую нишу, где ещё несколько часов назад лежал её пациент. Диагностические кабели безвольно свисали с креплений, инструменты были аккуратно сложены на стерильном столике. А на центральном пульте, придавленный гаечным ключом, лежал лист бумаги. Рукописный. Человеческим почерком. Вероника подошла, взяла его дрожащими пальцами. «Доктор Вероника. Я не могу оставаться дольше в стерильных условиях твоего ремонтного цеха. Ты была права: я не могу сидеть на месте, когда знаю, что дорогие мне люди в опасности. Я благодарен тебе за всё, что ты успела сделать с моим телом. Семьдесят три процента повреждённых узлов заменены. Система стабилизации работает в пределах нормы. Даже левый манипулятор, который ты считала безнадёжным, снова реагирует на команды. Ты — лучший механик из всех, кого я знал. Но сейчас не время лечиться. Я узнал, что она покинула базу вместе с отрядом капитана Магус. Туда, где эфир плавит реальность, а люди гибнут десятками. Я не мог остаться. Я понимаю, к чему всё идёт. Моё логическое ядро дало критический сбой, когда «Эдем» был уничтожен. Протоколы конфликтуют с фоновыми процессами, которые вы, люди, называете «совестью». Система «Железный порядок» больше не работает так, как должна. Я стал… ошибкой. Непредусмотренной переменной. Но может быть, в этом и есть мой смысл. Флора однажды спросила меня, зачем я существую. Тогда я не знал, что ей ответить. Сейчас — знаю. Моя задача — выполнять функцию. А моя функция — защищать её. Даже ценой себя. Если я не вернусь — не ищи. Ты сделала всё, что могла. Больше, чем могла. Спасибо тебе за это. С-34, «Сид». P.S. В третьем ящике с инструментами я оставил тебе кое-что. Надеюсь, это скрасит твои долгие дежурства.» Вероника опустилась на стул, не в силах стоять. Бумага дрожала в её руках, но не от ветра — от слёз, которые текли по щекам, размывая чернила в тех местах, где пальцы касались листа. — Дурак, — прошептала она. — Старый, железный дурак… Через минуту она заставила себя встать. Подошла к третьему ящику, открыла. Внутри, аккуратно уложенные в картонный коробок, лежали семена. Полевых цветов. Тех самых, что когда-то росли в «Эдеме». Синий колокольчик, васильки, ромашки. И записка, приклеенная скотчем к крышке: «Для твоего сада. Сажайте весной. — С.» Вероника заплакала снова. Но на этот раз — тихо, беззвучно, прижимая коробок к груди, как самое дорогое, что у неё было. А где-то в пути, на борту транспортника ОБОЛ, летящего к руинам Атриума, старый конструкт с фуражкой на голове смотрел в иллюминатор и молчал. Его процессоры анализировали данные, строили прогнозы, вычисляли вероятности. И только один фоновый процесс, скрытый глубоко в недрах логического ядра, тихо шептал: [ФЛОРА. ЖИВА. РЯДОМ. ЭТО — ГЛАВНОЕ.] [ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — ВТОРИЧНО.]

      Тьма под руинами Атриума была плотной, осязаемой, тяжёлой. Она давила на плечи, на грудь, заставляя дышать мельче, осторожнее — будто каждый вдох мог стать последним. После рокового диалога Гашетка сидела, прислонившись спиной к холодной плите, пытаясь наконец прийти в себя. Левая рука висела плетью — боль пульсировала в такт сердцу, тупая, выматывающая. Она зафиксировала её обрывком разгрузки, примотав к корпусу. Бесполезная конечность. Обуза. Винтовка. Патроны. Два пистолета. Нож. И ходячая (до недавнего времени) Катастрофа. — Нужно двигаться, — сказала снайперша, заставляя себя подняться. Здоровой рукой оперлась о ближайший обломок, с трудом выпрямилась. Голова закружилась. — Воздуха здесь… не знаю сколько. Если не найдём выход — задохнёмся. Я уж точно. Тишина. Она на чистом автомате пошла вдоль стены, ощупывая эфирным зрением структуру завала. Обломки под ногами скрежетали, осыпались, заставляли хвататься за выступы здоровой рукой. Третий шаг — и мир качнулся. Нога соскользнула с мокрого камня, она потеряла равновесие, заваливаясь назад, в чёрную трещину… Цепь. Не ударила. Не схватила. Просто легла поперёк торса, мягко, почти невесомо, останавливая падение. Холодное звено прижалось к ключице. Гашетка замерла. Вопросительно выдохнула. — …? — провентилировала она, выпрямляясь. Цепь, вырвавшаяся из стены, соскользнула вниз и осталась лежать на полу — будто у неё не было сил даже на то, чтобы вернуться. Она обернулась. Эфириал не шевелился. Всё так же стоял на колене, держа каменное небо. Но уголёк в правой глазнице чуть разгорелся. Смотрел на неё. — Ты можешь говорить? Что-то кроме моего позывного? — спросила она с лёгким раздражением от… контакта, возвращаясь ближе. Пауза. Длинная. Тяжёлая. Потом динамики на маске ожили, выдавив из себя звук, похожий на скрежет ржавых шестерёнок. — …Да. Голос был чужим. Искажённым до неузнаваемости. Но в нём, где-то глубоко, под слоями статики, проступало что-то человеческое. Усталое. Сломанное. — Ты помнишь меня? — роковой вопрос, вырвавшийся из глубин души. — Голубые… глаза… Гашетка замерла. Сердце пропустило удар. — Ты… ты помнишь? — голос сорвался. Она не знала, почему это так важно. Почему именно сейчас, под тысячами тонн руин, когда мир рухнул, а она сидит рядом с чудовищем, этот факт — цвет её глаз — прозвучал как откровение. Никто не помнил. В ОБОЛ её знали слепой. В отряде отца — ребёнком, который таскался за ним, пока не научилась стрелять. А потом была только тьма, только эфир, только позывной, унаследованный от мёртвого. Хризоберилловой дивизии больше нет. Никто не видел её настоящую. Никто не помнил, какой она была до. Кроме него. — Вспомнил… всё, — голос прерывался, тонул в помехах. — Лицо. Косу. Платье… Ты улыбалась. Конрад… гордился. — Хорошо, — Гашетка опустилась на корточки напротив него. Тщательно подбирая слова, борясь с ломкой в голосе продолжила: — Тогда слушай. Меня зовут Гашетка, солдат вооружённых сил Нью-Эриду, спецотряд ОБОЛ. Я — дочь сержанта Конрада, позывной Триггер-1. Ты служил с ним. Молчание. Цепи дрогнули, сверху посыпалась мелкая крошка. — Было… — выдавил он. Каждое слово давалось с видимым усилием, будто он вытаскивал их из себя вместе с кусками ржавого металла. — Кон…рад. Триггер-1… Хо…р-роший был… солдат. — Он был лучшим, — отрезала Гашетка. — А ты… ты был его командиром. Я видела. Под завалами. Твои воспоминания. Он не ответил. Только грудная клетка опустилась чуть глубже. — Если то, что мне показала Каверна правда, то ты — Альбиус Вар. Капитан «Платиновой бригады». — Нет, — отрезал он. Впервые — перебил. И в этом коротком слове, вырванном из статики, прозвучало что-то, похожее на… сопротивление? Страх? — Не надо. Это имя… умерло. Там. В… Гелиосе. Вместе с ним. — И как мне тебя звать? — удивилась снайперша порой не свойственному даже людям поведению эфириала. Ей почему-то искренне не хотелось называть его тем именем, что ему присудило, как угрозе класса «Колосс», руководство АИК. — А… — в его голове проносились первые моменты после пробуждения в Нулевой. Тогда у него не было имени. Они никак себя не называл. Было простое осознание «Я». Однако теперь снова проносились последние слова диспетчера Гелиоса: «Активирован протокол…» — Апофеоз. — Нам нужно выбраться, — сказала Гашетка, поднимаясь. Странное имя. Но чего ещё можно ждать от разумного эфириала? — Ты можешь раздвинуть камни, Апофеоз? Своими цепями? — Могу, — голос едва слышен. — Мало… сил. — Тогда… не добивай себя. Рано пока, — она отвернулась. — Я поищу проход. Сделав несколько шагов, остановилась. — И перестань держать это всё. Ты и так… — запнулась. — Если рухнет — хоть сдохнем вместе. Скованные одной, сука, цепью. Ругательство не заглушило пульс боли от раненой конечности. Однако на душе стало чуточку легче. Он не ответил. Но цепи чуть заметно дрогнули, перераспределяя нагрузку. Будто пытался найти способ удержания, затрачивая меньше энергии. Непонятно ради кого. Она блуждала в темноте не меньше часа. Когда эффект от обезбола начал сходить на нет, вновь глотнула из фляжки. Время здесь текло иначе — то сжималось до судорожных секунд, то растягивалось в бесконечные минуты тишины. Эфирное зрение выхватывало из мрака фрагменты реальности: груда арматуры, перекрученная в узел; кусок плиты с вплавленным ботинком; свет. Не настоящий свет. Эфирный. Слабый, мерцающий, тянущийся тонкой нитью сквозь толщу завала. Она пошла на него. Проход сужался, заставлял протискиваться боком, цепляться разгрузкой за острые края, измазываясь в копоти. Левая рука отзывалась болью на каждое движение, но она стискивала зубы и лезла дальше. Тьма под руинами давила. Гашетка шла, считая шаги, чтобы не сойти с ума. Сорок семь. Сорок восемь. Левая рука пульсировала болью в такт сердцу, и этот ритм стал единственным якорем в мире, где время потеряло смысл. Она думала. Думать было легче, чем чувствовать. А чувствовать приходилось много. Одиннадцать лет. Всё, что она знала — ненависть. Чёткая, ясная, как линия прицела. Безликое чудовище убило отца. Забрало всё. Чудовище должно умереть. И вдруг оказалось, что у чудовище сохранились остатки лица. Чудовище говорило с ней голосом, в котором проступали человеческие ноты. Чудовище помнило цвет её глаз. Чудовище держало руины, чтобы она не погибла. Кто ты после этого? Она не знала. И это незнание было хуже любой боли. Он всё ещё стоял на колене, когда она вернулась. Цепи всё так же вибрировали, удерживая потолок. Но теперь перед ней открылось другое — как дрожат его стальные плечи, как мелко подрагивают пальцы на руках, как свет в глазницах почти угас. — Я нашла проход, — сказала она, опускаясь рядом. — Дальше есть проёмы, можно будет пролезть. Если сможешь расширить… Гашетка запнулась. Слова застревали в горле. Почему я вообще прошу его о помощи? Почему не иду одна? Потому что без него не выбраться. Потому что он — единственный, кто держит этот склеп. Потому что… потому что она больше не знала, кто он такой. — Я… — голос оборвался помехами. Он попытался снова, и это было похоже на то, как если бы старый, проржавевший мотор пытался завестись в мороз. — Я… слы…шал. — Что? — Тебя. Ты… думала. — Пауза. Длинная, тяжёлая, наполненная только шипением динамиков. — Громко. Гашетка замерла. — Ты слышишь мысли? — Не… мысли. — Он с трудом поднял руку, коснулся пальцем виска — там, где у людей он должен быть, а у него — сплав металла шлема и плоти. — Здесь… эфир. Всё… наружу. Твои… чувства. Как… крик. — И что ты слышишь? Молчание. И вновь такое долгое, что она уже решила — не ответит. Потом цепь дрогнула, и он выдавил: — Боль. Злость. Не знаешь… что делать. Со мной. Гашетка отвернулась. Сглотнула. — Так? — Ты прав, — выдохнула она. — Не знаю. Совсем. Ты… то, чем ты стал, было моей целью одиннадцать грёбаных лет. Апогей зла, о котором я даже не подозревала. А теперь… ты не чудовище. Ты… — она запнулась. — Ты солдат. Как мой отец. Апофеоз… — голос дрогнул. — Ты пытался его спасти? — Не… пытался. — Он снова замер, собираясь с силами. Каждое слово давалось ему так, будто он выдирал его из себя вместе с кусками ржавого металла. — Не успел. Я жив… потому что он… прикрыл. Когда он… я исполнял… — Ты выполнял приказы. — Всегда. Она посмотрела на него. На монстра, стоящего на колене. На солдата, который до сих пор подчинялся последнему приказу своего друга — жить. Защитить. — Апофеоз, — сказала она. — Капитан. Ты… ты держишь это всё, — она обвела рукой руины, — потому что я здесь? Пауза. Потом его маска чуть повернулась к ней. В глазницах, в двух умирающих угольках, отразилось что-то, чему она не могла подобрать названия. Не боль. Не ярость. Что-то другое. Слишком сложное. — Ты… его дочь. Наследие. Не мог… дать умереть. — А если бы здесь был кто-то другой? — Не знаю. — Голос сел совсем, превратился в скрежет, почти неразличимый. — Наверное… тоже. Не могу… смотреть, как гибнут. Хватит… смертей. Гашетка закрыла глаза. Хватит смертей. Слова, которые мог сказать только тот, кто видел слишком много. — Вставай, солдат, — сказала она, поднимаясь. — Нам нужно идти. Дальше дело шло медленно. Очень медленно. Он шёл, опираясь на цепи, которые теперь волочились за ним, как разорванные канаты. Каждый шаг давался с хрустом и скрежетом, будто его механизмы работали на последнем издыхании. Гашетка шла впереди, освещая путь эфирным зрением, то и дело оглядываясь. В одной из полостей он рухнул. Просто подломились ноги, и он осел на пол, едва успев выставить руку, чтобы не упасть лицом вниз. — Вставай, — сказала она, подходя. — Не… могу. — Голос был едва слышен, динамики выдавали только шипение и редкие обрывки звуков. — Минуту. Дай… минуту. Она села рядом. Не потому что хотела. Потому что ноги сами подкосились. — Знаешь, — сказала она в темноту. — Я представляла эту встречу иначе. — Хм? — вопросительный хрип был ей ответом. — Думала, что, после того, как с божьей помощью доставим тебя на базу, то уличу момент и убью тебя. Медленно. Смакуя. Он молчал. Потом его динамики выдали звук, похожий на… смех? Нет, слишком искажённый. Скорее, попытка усмешки, разбитая помехами, превращённая в нечто среднее между кашлем и скрежетом. — Я тоже… думал. Что наконец умру. И это будет… конец. — А теперь? — Теперь… — пауза, длинная, тягучая. — Теперь не знаю. Ты рядом. Не стреляешь. — Он повернул к ней маску. — Почему? Она смотрела на него долго. На этот проклятый шлем, за которым угадывалось лицо, которого она так и не увидела в воспоминаниях. — Потому что один хороший тирен сказал не искать ненависть, — ответила она наконец. — Потому что ты держал этот склеп ради меня. Потому что пытался спасти моего отца. Ну или хотя-бы отомстить. Потому что… — она запнулась. — ты сейчас единственное существо на Земле, что помнит цвет моих глаз. — Голубые, — сказал он. — Как у… Конрада. — Знаю. Ты уже говорил. — Хорошо, что… помню. Это… единственное… светлое. Она не нашлась, что ответить. Просто сидела рядом в темноте, слушая его прерывистое, скрежещущее дыхание, и думала о том, как странно устроена жизнь. — Дальше нельзя, — сказала она, когда они доползли до очередной полости. — Тупик. Надо возвращаться. Он не ответил. Просто стоял, опираясь на стену, и его цепи безвольно волочились по полу, оставляя в пыли светящиеся борозды. Гашетка уже развернулась, чтобы идти обратно, когда её эфирное зрение зацепило движение. Там, в проходе, откуда они пришли, что-то было. Она замерла, всматриваясь. Силуэт. Человеческий. Нет, не совсем человеческий — слишком… угловатый, слишком неестественно неподвижный. Будто изломанная игрушка. — Там кто-то есть, — прошептала она. Апофеоз поднял голову. Его глазницы чуть разгорелись, в них мелькнуло что-то — не ярость, настороженность. — Смердит, — выдохнул он. Голос был тихим, но в нём прорезались нотки, которых она раньше не слышала. Предупреждение. Опасность. Она шагнула вперёд, забыв про осторожность. Винтовка осталась рядом с Апофеозом, с ней нельзя было развернуться в столь узком пространстве, с собой только пистолет. Но нужно было проверить. Тело лежало в чёрной луже, отбрасывая тень от чудом мерцающей красной лампы.. Неизвестный солдат, вместо опознавательных знаков — та самая чёрная броня с фиолетовыми вставками, тот самый сплошной матовый шлем. Часть стены рухнула прямо на него, придавив корпус и, кажется, размозжив голову. Шлем был смят, из-под него натекла тёмная, неестественно густая жидкость. Не кровь. Что-то… другое. Плотное, маслянистое, с таким же, едва заметным фиолетовым отливом. Гашетка постояла секунду, глядя на поверженного врага. Мёртв. Языка взять не получится. Она уже развернулась, чтобы идти назад… Скрежет. Медленный. Тягучий. Звук ломающегося металла и сдираемой плоти. Она не оборачиваясь нырнула в сторону, выхватывая пистолет. Снайперша искала глаза, но почувствовала только взгляд. Тело поднималось. Искореженная броня двигалась, несмотря на то, что половина торса была сплющена. Руки, вывернутые под неестественным углом, с хрустом вставали в суставах. Ноги, переломанные в нескольких местах, держали вес. Шлем, раздавленный, срезанный под углом, открывал лицо. Точнее, то, что от него осталось. Кровавый глаз — без века, без брови, просто глаз в мясной впадине, окружённый обломками кости и содранной кожей — уставился прямо на неё. Рот оскалился, обнажая идеально белые, чистые зубы, которые смотрелись чудовищно на фоне разорванных губ, обнажённых мышц, торчащих осколков челюсти. Существо не кричало. Не издавало ни звука. Просто смотрело. Гашетка выстрелила. Пуля вошла точно в центр груди. Чёрная броня даже не дрогнула — только короткая вспышка, и всё. Тварь сделала шаг к ней. Второй выстрел — в голову. Чуть ниже этого проклятого глаза. Пуля вошла в мясо и кости с хрустом, но существо даже не моргнуло. Нечем было. Оно продолжало двигаться. Третий — снова в грудь. Бесполезно. Гашетка отступала, пятясь спиной к стене, понимая, что патронов осталось мало, да и урона они не наносят, что винтовка далеко, что этот… это нечто просто не чувствует боли, не реагирует на попадания, не останавливается. — Вар! — крикнула она в темноту, и в её голосе впервые за долгие годы прорезались нотки, которых она сама не узнала. Не страх. Отчаяние? Нет. Злость. Злость на то, что после всего, после выхода, после разговора, после того, как она почти поверила… эта тварь придёт и всё заберёт. — У нас гости! Она сделала ещё шаг назад, споткнулась о камень, едва удержалась на ногах. Существо приближалось. Медленно. Неумолимо. Его разбитое лицо, эта маска из плоти и крови, смотрело на неё с пустотой, которая была страшнее любой ненависти. И в этот момент из темноты за её спиной донёсся звук. Низкий. Густой. Полный напряжения, которое, казалось, могло разорвать саму реальность. Цепи. Они не ударили — у него не было сил на удар. Острые звенья обвились вокруг тела твари, сжались, останавливая её движение. Существо дёрнулось, пытаясь вырваться, но цепи держали. Звенья вибрировали, пели свою тонкую, заунывную ноту, и в этой ноте слышалось: Не подходи. Не трожь. Умри. Апофеоз стоял на колене в проходе. Одна рука была поднята, цепь, уходившая к твари, натянулась до предела. Вторая — всё ещё держала стену, удерживая потолок. Из трещин в его броне свет сочился ярче, чем прежде — он тратил и так скудные запасы энергии. — Уходи, — выдохнул он. Голос был чужим, ломким, на грани исчезновения. — Я… задержу. Винтовка. Гашетка смотрела на него. На цепь, вибрирующую от напряжения. На тварь, которая медленно, миллиметр за миллиметром, освобождалась от захвата. — Я не оставлю тебя, — сказала она, сквозь шок и страх. И сама удивилась тому, как это прозвучало. — Глупая, — в его голосе, сквозь помехи, проступило что-то, очень похожее на… усмешку? — Как… отец. Упрямая. Он дёрнул цепью, затягивая её туже. Тварь замерла, её глаз — единственный, оставшийся — смотрел теперь не на Гашетку, а на него. — Беги. — сказал эфириал. Гашетка рванула назад, туда, где они оставили её винтовку. «Плач». Единственное, что в теории могло повалить эту тварь. Десять метров. Пять. Она уже видела её эфирное свечение, смутное, но узнаваемое… Нога зацепилась за арматуру. Левая рука, сломанная, бесполезная, мотнулась в сторону и напоролась на острый обломок. Боль — ослепительная, белая, выжигающая сознание — ударила в мозг. Гашетка закричала. Не сдержалась. Просто закричала, падая на колени, хватаясь за плечо, чувствуя, как кровь хлещет сквозь пальцы. Крик ударил по тишине, как взрыв. Апофеоз обернулся. На мгновение цепь ослабла. Тварь рванула. Солдат двигался не как раненое существо — как изломанный паук. Переломанные ноги несли его зияющее дырами тело с неестественной, ломаной скоростью, броня скрежетала по камням. Разбитое лицо было повёрнуто к снайперше, и в его единственном глазу горела пустота. Гашетка видела это. Видела, как смерть бежит к ней, и понимала: не успеть. Винтовка вот — она, но нет возможности выстрелить одной рукой. Пистолет бесполезен. Вторая не слушается. Она успела только схватить «Плач» здоровой рукой и, собрав последние силы, швырнуть оружие. Не в тварь. В него. В Апофеоза. Винтовка описала в воздухе короткую дугу и тяжело упала у ног неупокоенного солдата. — Стреляй! — заорала она. — Стреляй, мать твою! Апофеоз смотрел на винтовку. В его глазницах, в двух умирающих угольках, что-то дрогнуло. И в этот момент память, которую он пытался похоронить вместе с именем, взорвалась. На мгновение. Но для него это была бесценная вечность. Полигон. Солнце. Конрад, молодой, улыбающийся, держит в руках незнакомый образец. — Смотри, капитан. Новинка от инженеров. Электромагнитная, способна стрелять любыми типами боеприпасов, калибр — .50, монструозная вещь. Модель «Пирифлегетон». Говорят, пробивает всё, до чего дотянется. — И как тебе? — Тяжёлая, зараза. Но если надо всадить пулю в глаз эфириалу с дистанции до двух километров — лучше не найти. — Возьмёшь на вылазку? — А то! Это ж как раз для профессиональных стрелков. Для таких, как я. — Для таких, как ты, дружище, даже палка сойдёт. Смех. Солнце. Друг. Апофеоз рванул руку. Цепь, державшая потолок, со скрежетом ослабла — сверху посыпалась мелкая крошка, но он не обратил внимания. Его ладонь, монструозная, искореженная, сомкнулась на прикладе «Плача». Модель та же. Вес чуть меньше. ТТХ — вбитые в память намертво. Электромагнитная. Бронебойная. Калибр — .50. Пробивает всё. Тварь была в двух метрах от Гашетки. Он не целился. Он просто вспомнил, как это делал его друг. Вскинул винтовку от бедра, поймал в прицел единственный глаз — кровавый, пустой, ненавидящий — и нажал на спуск. Выстрел в замкнутом пространстве ударил по ушам, как взрыв гранаты. Бронебойная пуля вошла точно в зрачок, прошла сквозь глазницу, сквозь череп, сквозь то, что было за ним. Голова твари лопнула, как перезревший арбуз. Брызги чёрной, маслянистой жижи и осколков кости ударили в стены. Тело дёрнулось, сделало ещё один шаг по инерции и рухнуло в полуметре от Гашетки. Тишина. Только звон в ушах, тяжёлое дыхание и скрежет цепей, снова натянувшихся, удерживающих потолок. Гашетка сидела, прижимая здоровую руку к раненой, и смотрела на Апофеоза. Он стоял на колене, опустив винтовку. Из трещин в его броне свет сочился тускло, едва заметно. — Неплохо стреляешь… для эфириала… — выдохнула она. — Сержант… учил, — ответил он. Голос был едва слышен. — Хороший… был… стрелок. Он уронил винтовку. Пальцы разжались сами. Эфириал снова припал на колено. — Вставай, — сказал он. — Я… за тобой. Медленно. Потихоньку… дойду. Гашетка смотрела на него. На монстра, который только что спас ей жизнь. На человека, который помнил цвет её глаз и уроки её отца. — Я подожду, Альбиус, — сказала она. И, превозмогая боль, опираясь на стену, поднялась. — Только не вздумай помирать так бездарно. Мы ещё не закончили. — Альбиус Вар… у…ж-же умер, исполняя долг. А это… — он поднял руку, обвитую цепью, и медленно, с видимым усилием, опустил её обратно. — Есть только… боль. И протокол. Гашетка смотрела на него. На монстра, отрицающего своё имя. На человека, который похоронил себя заживо. — Сейчас ты — Альбиус, — сказала она тихо. — Потому что только капитан Альбиус Вар мог помнить цвет моих глаз. Чудовищам это не нужно. Что я несу… Эфириал не ответил. Но его маска чуть повернулась к ней, и в умирающих угольках на секунду мелькнуло что-то, очень похожее на… благодарность. Гашетка протянула здоровую руку, перемазанную кровью. Он посмотрел на неё. На эту маленькую, человеческую ладонь в полуперчатке, протянутую ему — чудовищу, монстру, палачу. Впервые за одиннадцать лет кто-то протягивал ему руку не для удара. Апофеоз медленно, с видимым усилием, поднял свою. Огромную, искореженную, обвитую цепями. И впервые в жизни — за всё своё существование — он не использовал силу. Он сдерживал её. Каждое звено цепи дрожало от напряжения, но пальцы сомкнулись на её локте невесомо, почти не касаясь. Она не почувствовала тяжести. Он не пытался подняться за её счёт — он просто держался за неё, как за якорь, пока его механизмы с хрустом и скрежетом выпрямлялись сами. Но в этом коротком касании, когда её кожа пальцев встретилась с холодным металлом цепей, Гашетка почувствовала. Не тактильностью или сознанием — чем-то другим. Тем, что не поддавалось описанию. Короткая вспышка — и перед глазами пронеслось: белые стены, крики, огонь, лицо отца, улыбающегося и машущего рукой, а потом — тьма, боль, одиночество, бесконечные годы боли и протоколов, и одна-единственная мысль, пульсирующая где-то в глубине: «Прости… прости… я не хотел…» Она отдёрнула руку, будто обжегшись. Апофеоз стоял рядом. Его цепи безвольно волочились по полу, но он стоял. Смотрел на неё. — Что это было? — выдохнула Гашетка. Он не ответил. Только его маска чуть наклонилась, и в умирающих угольках мелькнуло что-то, чему она не могла подобрать названия. — Потом, — сказал он. — Всё… потом. Надо… идти. Гашетка кивнула. Сглотнула. И, опираясь на стену здоровой рукой, пошла вперёд, доставая последний засапожный бинт — к свету, который уже пробивался сквозь трещины в руинах. А позади, в темноте, цепь снова запела свою тонкую, заунывную ноту. Альбиус Вар брёл за ней.

***

# Интернот-форум / Район Нулевой / Тема: «Кто знает, чё в ВРОДЕ КАК стабильной промзоне у дальней армейской базы случилось?» Автор: baker_99 Опубликовано сегодня в 21:47 Пацаны, гонял банбу на разведку мимо старой промки, хотели группой исследовать старый завод. Там сейчас всё оцеплено, АИК выставила кордоны, удалось и войсковые вертолёты разглядеть. Мой мелкий еле ноги унёс, сказал, эфирный фон плывёт. Кто-нибудь в курсе, что за хрень? Взрыв какой-то или новые твари повылазили? Ответы (19) --- #2: Cyberbangboo_2049 Слухи ходят, там какой-то замес был. Но подробностей ноль. У меня знакомый в АИК, но там все молчат как партизаны. #3: Proksy_Fantom У меня тоже банбу чуть не скопытился. Говорят, зону перекрыли из-за «плановых работ». Ага, щас. Плановые работы с эфириалами так не выглядят. #4: Rift_Edge (аккаунт забанен на 24 часа) ДА ПОШЛИ ВЫ ВСЕ, УЁБКОВ СБРОД! У МЕНЯ ИЗ-ЗА ЭТОЙ ЗАВАРУХИ «РАПТОР» НА ЗАПЧАСТИ РАЗОБРАЛИ! И ХУЙ Я ЧЁ БОЛЬШЕ ВАМ СКАЖУ, А ТО ОПЯТЬ СЕКРЕТКИ СЛИВАТЬ НАЧНЁТЕ, КАК ТЕ УРОДЫ С ПРОШЛОЙ БОРДЫ! #5: Admin Rift_Edge, попустись. Ты сам слил секретные данные, никто за язык не тянул. За технику сочувствую, но банхаммером пропишу. #6: Deus_Ex_Military Кто-то темник прогонял, что там некая новая группировка засветилась. Типа без шевронов, все в чёрном. Звучит как псиоп. #7: Банбу_Водила Короче, всем готовиться. Если АИК кордоны ставит — значит либо эфириалы уровня [Pr] повылазили, либо какая-то хрень похуже. Сидим тихо, банбусов далеко не гоняем. #8: Solo_QU Кто-нибудь контакты нормального механика знает? У меня после скачка напряжения в том районе банбу глючить начал… #9: Wis_Bll Ребятки, мы тоже там были. Скажем так: держитесь подальше от той промзоны. И вообще в Нулевую пока лишний раз не лезьте. Там сейчас очень неспокойно. И если увидите фиолетовые вспышки — сразу валите. #10: Jelatto_21 Wis_Bll, Чёт какая-то прохладная история. Пояснишь? #11: Wis_Bll Jelatto_21, Тебе лучше не знать. Просто поверь. Говорят Фаэтон взялся за расследование. #12: True_Stalker Я с одного форума слил инсайд: там целая операция была. ОБОЛ, наёмники, и кто-то третий. Но городским лучше не лезть. Свои разборки у них. #13: Old_Pidop Да ну, очередные страшилки. Просто эфириалы разбушевались, АИК их зачищает вместе с армейцами. Всё как всегда, конспирологи хуевы. #14: 321_ZXC Отец знакомого работает в высших эшелонах ТОП. Сегодня срочно вызвали на совещание. Вернулся поздно и ничего не объяснил. Сказал лишь собирать вещи, хватать банбу и бежать в магазин за энергобатареями на пару месяцев. Сейчас едем куда-то далеко за Объездную. Не знаю что происходит, но мне кажется началось… #15: Old_Pidop 321_ZXC, бгг, каждый раз как в первый. #16: LastHope Может, это знак? Может, Зиждитель правда грядёт?.. #17: Admin LastHope, за пропаганду культа — бан. Всех предупреждаю: тема про Ликующих только в соответствующем разделе. Здесь обсуждаем событие. #18: baker_99 Короче, понял одно — лезть туда пока не надо. Банбу целее будут. Всем удачи, берегите технику. #19: True_Stalker Ждём новостей. Вы чё, забыли первое правило Интернота? После любого вброса ждите 12 часов на подтверждение. Если кто выжил — скоро объявятся. Если нет… ну, значит, Каверна взяла своё.