ГЛАВА 15: ВСЁ, ЧТО НАС НЕ УБИВАЕТ...

      «Совух» шёл тяжело. Перегруженный, с воем перегревающихся двигателей, он вгрызался в багровое небо, унося на борту две команды, которые только недавно пытались перерезать друг другу глотки. Николай обещал себе ещё раз вкусно покормить и напоить юную техноволшебницу, ведь только благодаря ей старый вертолёт смог так ловко петлять сквозь остатки местных высоток. Пилот, не оборачиваясь, бросил в отсек: — Все на месте, девчата? Когда вам связь рубануло и шоу закончилось — я сразу смекнул, мол, сейчас или никогда. Смотрю, опять пассажиров больше, чем уходило с базы. Хороший знак! Гул двигателей съел половину его привычной бравады. Голос звучал устало, на автомате. Всё-таки сказывался недостаток сна. Он ждал обычной переклички, сухих «так точно», ворчания, хоть какого-то шума. Тишина была ответом. Он обернулся. Открыл переборку одной рукой. Магус «стояла» у поручня, её змееподобное тело неестественно выпрямлено. Свет визора был не холодным, не аналитическим. Мёртвым. — Коля, — сказала она. Голос, лишённый модуляций, звучал почти человеческим. Почти сломанным. — Гашетка… Попала под обрушение. Мы не смогли… Я не смогла. Штурвал в мохнатых лапах дёрнулся. «Совух» рыскнул в воздухе, чуть не задевая стену небоскрёба, но тут-же выровнялся. — Чего? — переспросил Николай. Будто не расслышал. — Она осталась там. С ним. Под завалами, — отчеканила Магус. Каждое слово — заклёпка в цинковый гроб. Медведь молчал долго. Очень долго. Его спина, обычно расслабленная, превратилась в каменную плиту. Потом он медленно, очень медленно, перевёл взгляд на приборную панель. На миг показалось, что он сейчас развернёт машину. Не развернул. — Понял, — выдохнул он. И больше не проронил ни звука. В грузовом отсеке воздух стал плотным, как эфирный студень, что сгущался за иллюминаторами. Орфея сидела, вжавшись в угол между ящиком с боеприпасами и переборкой. Её плечи мелко вздрагивали. Она не всхлипывала — слёзы просто текли сами, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице. Вытирать их не было сил. Казалось, она вообще забыла, как двигать руками. Этого не может быть… Только не она… Флора в своём корпусе не двигалась. Динамики молчали, системы охлаждения гудели ровно, без сбоев. Внешне — идеальный порядок. Но внутри, в тесной кабине, её пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели. Она не плакала. Она запретила себе плакать. Потому что если она сейчас разрешит — остановиться будет невозможно. Я выжила. Опять. Она прикрывала нас. А я даже не посмотрела в её сторону. Солдат 11 стояла у переборки, вытянувшись в струну. Её опущенное лицо под очками было непроницаемым. Только пальцы, сжимавшие рукоять «Гнева», побелели до хруста пластин брони. Она анализировала бой, протоколы, варианты. Ни один алгоритм не выдавал способа вернуть Гашетку. Ошибка. Нехватка данных. Невозможность исполнения. Но исполнительный мозг упрямо гонял цикл за циклом, отказываясь принимать «ноль» как окончательный ответ. Магус молчала. Её процессоры работали на пределе, перебирая десятки сценариев. Если бы мы вышли на десять секунд раньше. Если бы я отдала приказ на отход быстрее. Если бы… Бесконечный, бесполезный цикл. Впервые за долгое время её механический разум завис в тупике, который не могли пробить никакие вычисления. — Стабильная зона… она меняется. Голос Флоры прозвучал тихо, почти шёпотом. Но в гнетущей тишине отсека он показался невыносимо резким. — Что? — Магус мгновенно сфокусировалась. — Я чувствую… фон. Оттуда, — Флора сделала паузу, её технопатическое чутьё тянулось назад, к удаляющимся руинам Атриума. Она повернула внешние камеры к иллюминатору. — Там всё… перекручивается. Как жгут. Воздух там… в нём разряды. Молнии. Орфея резко подняла голову, прильнув к бронестеклу. Её глаза, красные от слёз, расширились. — Это… это влияние разумного эфириала? Значит, они живы? Паладин? И Гашетка… — Я не знаю, — честно ответила Флора. — Но зона становиться категорически нестабильной. Когда мы заходили она была… устоявшейся. Я не знаю… Я ничего не знаю. — Горечь исторгалась из неё водопадом. — Надо вернуться! — Орфея вскочила, едва не потеряв равновесие. — Слышали? Она там! Она жива! Мы не можем просто… — Орфея, — голос Магус был стальным, но в нём впервые проскользнула усталость. — Прекрати. — Но капитан… — Прекрати, я сказала. Орфея замерла. Её губы дрожали. Она смотрела на… командира с мольбой, с отчаянием, с чем-то детским и беззащитным. Магус выдержала этот взгляд ровно три секунды. Потом её визор моргнул, сменив оттенок на более тёплый. — Некуда возвращаться, Орфи, — тихо сказала она. — Атриум рухнул. Если она под плитами — мы не достанем её без тяжёлой техники. Если она выжила и выбралась — она сможет продержаться. Это же Гашетка. Нам остаётся надеяться, что те тени не выжили или ретировались, как и Ликующие. У нас нет ни оборудования, ни связи, ни лишней поддержки. И… посмотри вокруг. Она обвела корпусом отсек, где на ящиках, переборках и просто на полу сидели, стояли, лежали чужие, раненые, всё ещё враждебные люди. — У нас нет ресурсов на спасательную операцию. И нет права рисковать теми, кто ещё жив. — Нет уж, вы посмотрите на это! Голос Офелии был тихим, но он резал, как её крио-катана. Командир Секции 3 стояла у иллюминатора, скрестив руки на груди, и смотрела на Магус с холодным, оценивающим презрением. — Что за детский сад, ясельная группа? Твоя команда собирается устроить истерику прямо в полёте? Прекрасно. Профессионализм на уровне. Нью-Эриду в надёжных руках. Магус развернулась. Алое свечение визора вспыхнуло. — Ещё одно слово, наёмница, и я вышвырну тебя за борт. Лично. — Попробуй. — Офелия, — подал голос Гекс без особого энтузиазма. — Не начинай. — А что мне начинать? — она не повышала тона, но каждое слово било прицельно. — Мы все здесь в одной луже дерьма. Ваша снайперша мертва или скоро будет. Мой контракт — в жопе. Обе команды в равной степени изранены. И вместо того, чтобы оценивать урон и искать варианты, мы слушаем сопливые монологи о том, как «у-у-у надо вернуться». — Я сказала — заткнись, — Магус выдвинулась вперёд, её орудийный блок угрожающе шевельнулся. — Капитан, — внезапно вмешалась Солдат 11. Её голос был ровным, безэмоциональным, но он прозвучал как удар гонга. — Наёмница права. Магус замерла. — Что? — Наёмница права, — повторила 11. — Эмоциональная реакция снижает тактическую эффективность. Текущая ситуация не позволяет провести немедленную спасательную операцию. Нам необходима перегруппировка, пополнение ресурсов и разведка зоны обрушения. Продолжение дискуссии в данном ключе контрпродуктивно. Она говорила на чистом протоколе. Без обвинения, без сочувствия. Просто факты. Магус смотрела на неё долгую, тяжёлую секунду. Потом свет её визора медленно погас до нейтрального жёлтого. — …Ты права, — выдохнула она. — Обе правы. — Она повернулась к Офелии. Голос был пустым, вычищенным от эмоций. — Твои выводы верны. Миссия провалена у обеих сторон. Нам нечего делить, кроме общей неудачи. Офелия смотрела на неё с прищуром. Потом, после долгой паузы, чуть заметно кивнула. — Принято. — Она опустила руку с эфеса катаны. — И… да. Ваша снайперша держалась достойно. Я видела её работу. Она явно… одна из лучших. Тишина. Короткая, но весомая. В ней можно было расслышать гул двигателей, скрежет «Раптора» о стенки грузового отсека, чьё-то сбитое дыхание. — У меня не вышло. Голос Фога прозвучал глухо, почти без интонации. Он сидел, привалившись к переборке, зажимая гемостатиком простреленное плечо. Его камуфляж окончательно погас, открыв бледное, залитое пылью и чужой кровью лицо. Обычное лицо. Усталое. Сквозь полумаску стекала тонюсенькая струйка слюны с кровью. Гекс, возившийся с креплением своего экзоскелета, замер. Поднял голову в массивном шлеме, посмотрел на напарника. Сначала непонимающе, потом — с тем особенным, тяжелым осознанием, которое приходит всегда на секунду позже, чем нужно. — А я и не заметил, чё ты там копался, — медленно проговорил он. Голос сел. — Думал, застрял просто… Бляха. Ты бы хоть сказал, нет же, надо в героя поиграть… Он отвернулся. Схватил какую-то тряпочку, принялся яростно, без нужды, протирать и без того не шибко грязный ствол своего орудия. В отсеке повисло тяжёлое, вязкое молчание. Примирение, выкованное не доверием, а общей потерей. Хрупкое, как лёд на эфирной аномалии. И в это молчание кувалдой в витрину снова врезался голос Гекса, будто он резко о чём-то вспомнил: — Ну, раз уж мы тут все такие грустные и официальные, может, кто-нибудь объяснит мне вот ЭТО? Он тяжело, с кряхтением, нагнулся и бросил на пол перед собой… кусок. Все взгляды мгновенно сфокусировались на нём. Это был не просто ошмёток. Перед командами на рифлёном полу лежал фрагмент брони — угловатой, матово-чёрной, с характерным фиолетовым отливом. Броня была пробита, разорвана, и в месте разрыва наружу торчали не стальные ленты и не оптоволокно. Там, переплетаясь с хитиновыми пластинами, чернели спёкшиеся вены и обрывки мышечных волокон. Из обрезанного края сочилась густая, тёмная, неестественно медленная жидкость. — Подобрал, после того как рыжуля бросила в бугаёв мины, — Гекс мотнул головой в сторону Орфеи, которая даже не шевельнулась при упоминании. — Пущай они и не сдохли, но у одного тех солдат, что на установке стоял, броня прямо на глазах треснула. А под ней — это. — Он ткнул стволом в кровавое месиво. — Я не эксперт, но вроде как у людей под кожей проводов быть не должно. А у машин под бронёй — вен. Так что скажете, умники? В отсеке стало тихо. Абсолютно, оглушительно тихо. Флора медленно, словно боясь спугнуть, подошла ближе. Её технопатическое чутье, ещё минуту назад улавливавшее лишь гул двигателей, теперь наткнулось на эхо. Слабое, затухающее, но… безошибочно знакомое. — Это… — её голос дрогнул. — У него отзвук тот же. Что и у «Паладина». Металл, срощенный с плотью. Только… — Только у него это выглядит как рубцы от старых ран, — закончила Магус, не отрывая аналитического взгляда от образца. — А здесь — как-будто так и задумано. — Они не просто пришли за ним, — тихо сказала Флора. — Они — такие же. Только… другие, как бы странно ни звучало. — О-хре-неть. Это в корне всё меняет. — Пророкотал чуть-ли не по буквам штурмовик. После этих слов даже Рифт и Фиксер соизволили обратить внимание на диалог. Офелия, до этого стоявшая в стороне, сделала шаг вперёд. Её лицо было бледным, но в глазах горел холодный, аналитический интерес. — Значит, наши «неизвестные» — это чей-то проект. Судя по качеству исполнения и снаряжению — не кустарный, не армейский, даже не корпоративный. Клонов так не делают, удавалось вскрывать парочку, — её взгляд невольно скользнул по Солдат 11. —Слишком чисто, слишком… дорого. — Она посмотрела на Магус. — Есть версии? Капитан молчала. Её процессоры лихорадочно перебирали архивы, сопоставляли данные. Проект «Каденция». Протокол «Апофеоз». Исследования института и Академии. Сид всё это время был не только прав, но и всё его расследование было лишь маленьким кусочком чего-то большего. Осознание непостижимости этой… задумки вызывало у Магус короткие, болезненные сбои в работе логического ядра. Это пугало даже её. — Есть, — сказала она наконец. — Но делиться не буду. Вы и так слишком много знаете. — У нас есть образец, — Гекс кивнул на окровавленный кусок плоти. — И судя по досье, что нам спускали на актуальный состав ОБОЛ, — в голосе Офелии прорезалась сухая, почти лекционная интонация, — в твоей команде, Магус, есть по крайней мере один гениальный интеллект технической направленности. Она чуть заметно кивнула в сторону Флоры. — Способный не только гениально разбирать и собирать всякие приборы, но и, полагаю, анализировать чужеродные… техноматериалы. Пауза. Взгляд Офелии скользнул по телу конструкта, задержался на едва заметной переборке люка в районе грудины «Горна». — Кстати, Рифт. — Голос наёмницы стал чуть громче, обращённый в другой конец отсека. — Как ты вообще умудрилась подумать, что дерёшься с ИИ? Пилотесса, возившаяся с открытой панелью управления «Раптора», дёрнулась, будто её ужалили. — А чё сразу я-то?! — огрызнулась она, не оборачиваясь. Лишь качнула длинными волосам, продолжая вводить команды. — Она сидела в этой консерве, я чё вам этот… экстрасенс что-ли! Ни лица не показала, ни голоса не подала — только скрежет да пальба! Откуда мне знать, что там внутри, человек или железка? В досье этого не было! Я не думала, что у армейцев уже всё настолько увынск, что они и развалюхи «Горны» в бой бросают! — Между прочим, это МОЁ старое тело. — немного уязвленная отзывом о своём бывшем боевом корпусе, Магус решила вставить свои пару денни. Рифт поспешила парировать: — Так Вы, капитан, вроде и не в нём, а вон, змейкой вьётесь из рыженькой! — Не поняла ты потому что, сестрёнка, — подал голос Фиксер, не отрываясь от диагностирующего планшета, но с явным, почти болезненным удовлетворением в интонации, — ты даже родного брата от ИИ отличить не можешь, когда он в полном скафандре. А должна бы. Двадцать пять как-никак, а ума хуйма. Рана на спине пускай и болела (плазма таки прошила джетпак), но укол в сестру доставлял невероятное удовольствие. — Завались! — рявкнула Рифт, запуская в него ветошью. Фиксер лениво уклонился, даже не подняв головы. — Её движения, — спокойно продолжила Офелия, будто не замечая перепалки подчинённых, — с самого начала были органическими. Неоптимальными, нестандартными, но адаптивными. ИИ так не импровизирует. ИИ не совершает немотивированных, интуитивных рывков в мертвую зону. — Она сделала паузу. — Ты дралась с человеком, Рифт. Который учился прямо во время боя. Рифт замерла. Медленно повернула голову в сторону массивного корпуса «Горна». В её взгляде мелькнуло что-то сложное — смесь уязвлённой гордости и… неловкости. — Ну… — протянула она. — Дралась и дралась, чё бубнить то. — И, помолчав, буркнула уже совсем тихо: — Неплохо, кстати, дралась. Из динамиков «Горна» донеслось сбившееся, прерывистое дыхание. А потом — тихий, почти неслышный голос Флоры, лишённый привычной электронной обработки, живой и очень усталый: — Я… попробую. С образцом. Пауза. — Не обещаю, что выйдет… Магус смотрела на неё. Долго. Потом её визор моргнул — всего раз, сменив оттенок с тревожного алого на ровный желтый. — Попробуй, — сказала она. — Но точно не сейчас. По приземлении, в подходящей обстановке. Нам нужен хоть какой-то положительный результат. «Совух» продолжал свой путь к «Кузне». Внизу, в клубящейся тьме разрушенного Атриума, рождались новые молнии. А в тесном, пропахшем кровью и порохом подземелье, среди врагов и союзников, перемешанных общей бедой, начинался новый этап войны.       Под руинами не было темноты. Лишь густейшая пыль. Она висела в воздухе плотной, тяжелой взвесью, оседала на лице, на обломках, на языках пламени, которые всё ещё тлели где-то в глубине. Гашетка не видела этого — физически не могла. Зато прекрасно чувствовала эфир. И он здесь был другим. Не бушующим, каким был наверху. Не воющим, как в промзоне. Здесь он был… слоистым. Сознание вернулось к ней спустя неопределённое время. Через боль. Она не открывала глаз — незачем. Благо эфирные очки даже с закрытыми веками передавали всю необходимую «визуальную» информацию. Но боль была ярче любого света. Левая рука — зажатая, перекрученная, вмурованная в каменный схват между двух плит. Каждая пульсация крови отдавалась в раздробленные кости электрическим разрядом. Кричать было бесполезно. Только выдохнула сквозь стиснутые зубы шипящий, сдавленный звук. Вытащить. Надо вытащить. Она упёрлась здоровой рукой в ближайший выступ. Дёрнула. Плита над ней дрогнула, осыпав шею мелкой крошкой. И — просела. Ещё несколько сантиметров веса легли на и без того расплющенную конечность. В ушах — не крик, а хруст. Влажный, внутренний, такой отчётливый, что его невозможно было спутать ни с чем другим. Гашетка зарычала. Не женский визг — низкий, гортанный, звериный звук, вырвавшийся из самой диафрагмы. Она рванула руку на себя, не думая, не рассчитывая, просто вырывая себя из каменной пасти. Плита царапнула по предплечью, содрала кожу, бронепластина жалобно скрипнула. Но рука выскользнула. Снайперша откатилась на спину, тяжело дыша, прижимая левую конечность к груди. Пальцы не слушались, висели тряпичными куклами. Кость торчала? Нет, вроде цела. Значит не открытый, уже хорошо. Но каждое движение простреливало плечо раскалённым штырём. Сучий перелом. Множественный. Или просто очень плохой вывих. Неважно. Она села, прижала локоть к корпусу, рванула ремень разгрузки, зафиксировала руку в импровизированную перевязь. Пальцы здоровой руки дрожали, пряжка никак не хотела застёгиваться. Она выругалась сквозь зубы — коротко, грязно, без адресата. Потом. Всё потом. «Плач» валялся в полуметре, присыпанный щебнем. Она нащупала его, подтянула за ремень. Дуло упёрла в пол. Встала. Винтовка стала костылём. Дорогим, сука, смертоносным. Надёжным. — «Берлога», — прохрипела она в пустоту. Щёлкнула гарнитурой. Тишина. Только шум собственного дыхания и далёкий, низкий гул где-то в глубине завала. — Блять. Она опустилась на корточки, провела рукой по обломкам рядом с тем местом, где очнулась. Под пальцами — мокрая труха. Раздавленный медицинский пакет. Осколки стекла, перемешанные с таблетками, превратившимися в кашицу. Бесполезно. Дальше — холодный металл фляги. Цела. Она открутила крышку, понюхала. Разбавленный обезбол. Старая привычка — носить с собой не просто спасительную жидкость, а раствор, чтобы можно было глотнуть прямо в бою, не теряя координации. Она сделала два глотка. Горько, химически. Боль чуть отступила, превратившись из острой в тупую, ноющую. Этого хватит часа на два. Если без резких движений. Она не собиралась сидеть на месте. Гашетка поднялась, опираясь на винтовку. Эфир перед ней стелился слоями — как страницы раскрытой книги, как напластования пород в геологическом срезе. Она не знала, куда идти. Но эфир знал. Снайперша шагнула вперёд, и слои расступились, открывая проход в груде бетона и арматуры. Коридор, которого не могло существовать. Каверна строила для неё маршрут. Или не Каверна. Она не знала, куда идти. Потоки сами вели её. Не как раньше — пунктиром чужой боли и агрессии. Они стелились под ноги ковром из остывающих, пульсирующих отзвуков. Каждый слой — воспоминание. Она ступала по ним, и они расступались, открывая проходы в груде бетона и арматуры, складываясь в коридоры, которых не могло существовать. Гашетка не задавала вопросов. Движение — жизнь. Эфир дёрнулся, перелистнул страницу — и вышвырнул её на плац. Бетон под ногами — гладкий, не раздробленный, не пыльный. Ангары с высокими стрельчатыми арками. Запах солярки и свежей краски. Солнце — настоящее, не багровое, не фильтрованное через эфирную муть. Оно слепило, даже сквозь незрячие глаза. Гашетка замерла. Её пальцы здоровой руки судорожно сжали приклад «Плача». Где я? Резкая смена обстановки… Опять двадцать пять что-ли? Это… Мальчик выбежал из-за её спины. Лет семи. Светлая макушка, разлохмаченные вихры, комбинезончик с нашивками аэрокосмических сил Нью-Эриду. В руке — игрушечный звездолёт звёздных рыцарей, совсем новенький. Он бежал, не глядя под ноги, задрав голову к небу, где над базой заходил на посадку настоящий тяжёлый транспортник. И вдруг остановился. Повернулся. Посмотрел прямо на неё и произнес, тыча в вертолёт: — Мам, смотри, звездолёт! Гашетка отшатнулась. Её спина врезалась в стену — тёплую, настоящую, не руины. Воздух застрял в лёгких. Он… видит меня? Я чувствую его эфирную сигнатуру… Это не просто запись, не эхо, он… Ребёнок улыбался. Ждал ответа. Она открыла рот. Ни звука. Что я должна сказать? Я не твоя мать. Я никто. Я просто слепая снайперша, которая провалилась под землю и бредёт по очередному… наебалову от Каверны. Её горло сжалось. Навязчивые мысли лезли в голову. У неё никогда не будет такого. Никто не побежит к ней, задрав голову, не крикнет «смотри!», не дёрнет за рукав. Она даже не узнает, каково это — когда твой ребёнок улыбается тебе, перемазанный краской, сжимая в кулачке дешёвый пластик. В школе она была слишком тихой. Слишком незаметной. Мальчики смотрели на других — звонких, ярких, с распущенными волосами. Она прятала свою косу под форму и делала вид, что ей всё равно. В кадетстве стало не до того. Нормативы, стрельбы, тактика. Она хотела быть идеальной. Хотела, чтобы отец гордился. На романтику просто не осталось времени. Она думала: успею. Потом. Когда стану офицером. Когда война кончится. Война не кончилась. Отец погиб. Мир рухнул. Она ослепла. А потом были одиннадцать лет пустоты. Поиски. Ненависть. Ни одного человека рядом, ни одной попытки. Месть стала её мужем, её ребёнком, её смыслом. Кого я обманываю. Одновременно с этим силуэт женщины прошёл сквозь неё. Молодая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. В лётной куртке, с планшетом в руке. Она не заметила Гашетку — та была призраком в этом мире, тенью, не имеющей права голоса. Женщина наклонилась к мальчику, что-то сказала — слов не разобрать, только тепло в интонации — и взяла его за руку. Они пошли к ангару, к звездолёту, к своей жизни. Гашетка смотрела им вслед. Винтовка дрожала, обхваченная здоровой рукой. Это не моя жизнь. Никогда не была. И не будет. Она дала себе пощёчину. Мысленную. Резкую, жёсткую, отрезвляющую. — Соберись, — прошептала она в пыльную пустоту. — Это не твои воспоминания. Это… я не знаю… ебучая Каверна… Она оттолкнулась от стены, сделала шаг вперёд — прочь от ангаров, от солнца, от женщины с тёмным пучком и мальчика со звездолётом. Эфир под ногами дрогнул. Сцена схлопнулась, осыпалась искрами, как перегоревшая голограмма. Пыль. Бетонная крошка. Тяжесть тысяч тонн над головой. Гашетка выдохнула. Пошла дальше. Осколки множились. — …первое отделение, к бою готовы! Конрад, готовь гранатомёты! Ригс, подавляющий огонь! Молодой возглас. Командирский, но ещё не обожжённый войной. Смутно знакомый. Кадеты в синей форме, полигон, выстрелы холостыми. Чьё-то лицо в шлеме, опущенном в боевом режиме. Она не видела черт — только напряжение в плечах, только сбитое дыхание после марш-броска. Пахло порохом и мокрой травой. Настоящей травой. Не эфирной гарью, не бетонной пылью. Где-то кричали чайки — база была на побережье. Солнце слепило сквозь редкие облака. — Командир, прикройте нас, мы попробуем обойти под дымовыми! Гашетка споткнулась. Отец. Его голос — она узнала бы его из тысячи. Из миллионов. Однако он отличался от того, что был в промзоне. Молодой, резкий, без той хрипотцы, которая поселилась в нём после тысяч сигарет и бессонных ночей. Он не кашлял в перерывах между фразами. Он не щурился, прицеливаясь. Он дышал ровно, легко. Когда это было? За пять лет до моего рождения? За десять? Она видела его спину — широкие плечи, разгрузка старого образца, автомат, который уже тогда сняли с вооружения. Он бежал короткими перебежками, прикрывая напарника, и Гашетка вдруг отчётливо поняла: вот он, тот самый сержант Конрад, о котором старики в части говорили «золото, а не солдат». Задолго до того, как стал просто «папой». Поддавшись искушению, она рванула вперёд. — Отец! Сцена схлопнулась. Эфир перелистнул страницу, не спрашивая разрешения. Гашетка успела увидеть только поворот головы — не к ней, к командиру, отдавшему приказ. Мужчина в старшинских погонах стоял вполоборота, его лицо скрывал шлем, блик на стекле, неудачный ракурс. Знакомый силуэт. Очень знакомый. Но имя ускользало, таяло на границе сознания, как сон после пробуждения. Пыль. Бетон. Тишина. Гашетка выдохнула, опираясь на винтовку. Левая рука пульсировала тупой болью. Обезбол отпускал — или привыкала. — Я помню тебя, — прошептала она в пустоту. — Я помню твой голос. Но кто ты, мать твою? Эфир молчал. Лишь подстёгивал идти дальше.

Коридор вывел её в зал. И вновь не в злосчастный Атриум — похожий планировкой, но другой, живой. Старый, с высокими стрельчатыми окнами, залитый неестественно ярким, жёлтым светом. Гражданская одежда, цветы, оркестр. Какая-то церемония. Пахло свежими букетами с лёгкой ноткой чистящих средств. Кто-то смеялся у буфетной стойки. Военные в парадной форме перемешивались с гражданскими в тёмных костюмах и светлых платьях. Гашетка стояла у стены — невидимая, неосязаемая, чужая в этом свете, который не могла увидеть, но каким-то образом чувствовала кожей. Отец был молод. Так молод, что у неё перехватило дыхание. Ни седины на висках. Ни морщин у глаз. Ни той постоянной, въевшейся в лицо усталости, которую она запомнила на всю жизнь. Он стоял, расправив плечи, и улыбался — открыто, легко, будто не знал, что через десяток лет будет смотреть на багровое небо умирающего города и кричать в рацию последний приказ. Рядом с ним — другой офицер. Погоны уже капитанские. Фуражка висела на поясе, лицо… лицо было в тени. Бликовало стекло очков? Поворот головы — ракурс — снова тень. Каверна не хочет, чтобы я видела. Или… он сам не позволяет. Но Гашетка уже не смотрела на него. Девочка. Маленькая, в белом платьице, с длинной золотой косой, перевитой голубой лентой. Она держала отца за руку, чуть выставив вперёд ногу в начищенной туфельке, и смотрела на капитана с таким серьёзным, детским любопытством, что у Гашетки защемило под рёбрами. Это я. Это я, двадцать лет назад. Я стояла здесь. Я смотрела на него. Я говорила с ним. Почему она ничего не помнила? — Пап, а это твой командир? — голос девочки был тонким, звонким, с той особенной интонацией, когда ребёнок уже знает ответ, но хочет услышать его снова, чтобы убедиться. — Да, роднулька. — Отец наклонился, поправил ленту в её косе. — Капитан Альбиус Вар — самый лучший офицер в «Платиновой бригаде». Мы с ним ещё в учебке подружились. Помнишь, я рассказывал? Девочка кивнула, не отрывая взгляда от капитана. Помолчала секунду, переминаясь с ноги на ногу. Скромность куда-то испарилась в присутствии этого солдата. Потом спросила — с той прямотой, какая бывает только у детей: — А вы защитите моего папу? Тишина в зале — реальном, воспоминаемом — никуда не делась, оркестр играл что-то бравурное, гости переговаривались. Но для Гашетки, стоящей у стены, всё звуки схлопнулись в одну точку. Капитан Альбиус Вар чуть наклонил голову. Свет скользнул по его лицу, почти открывая черты, но в последний момент ушёл в тень. Зато голос… голос она услышала отчётливо. Молодой, с лёгкой хрипотцой, чуть насмешливый. — Да ладно? — он притворно удивился. — А твой папка разве не справляется? Триггер-1 у нас боец хоть куда! Отец фыркнул, закатил глаза: — Альбиус, не начинай. — А что «не начинай»? Я серьёзно. Сержант Конрад, герой учебных полигонов, гроза мишеней и манекенов… — капитан говорил с поддёвкой, но в голосе слышалось настоящее, неподдельное тепло. — Ему защитник не нужен. Он сам кого хочешь защитит. Девочка насупилась. В её возрасте комплименты отцу не отменяли главного вопроса. — Ну… а если всё-таки? Мама говорит, что работа у вас очень трудная, и папа редко дома бывает… Пауза. Капитан посмотрел на неё — и Гашетка, стоящая у стены, внезапно поняла, что этот взгляд, даже невидимый, даже скрытый тенью, был другим. Не снисходительным, не дежурным. Взрослым. Серьёзным. — Обязательно, — сказал он. Коротко. Без улыбки. Девочка удовлетворённо кивнула. Но тут же, будто вспомнив что-то важное, добавила: — А меня тоже защитите? Отец открыл рот, чтобы что-то сказать — наверное, «доча, ну хватит уже командовать старшими офицерами», — но капитан опередил его. — Тебя? — он снова надел ту лёгкую, насмешливую интонацию. — А с тобой что? Ты же вон какая боевая. Сама кого хочешь защитишь. Правда? Девочка задумалась. Потом очень серьёзно кивнула: — Правда. Я стрелять учусь. Папа обещал в настоящий тир сводить, когда подрасту. — Ну вот видишь, — Вар чуть наклонился, приблизив лицо к её лицу. Свет снова дрогнул, блик скользнул по стеклу очков — и на секунду Гашетка увидела глаз. Изумрудный, с тёплыми искорками в глубине. — Тогда договорились. Я защищаю твоего папку, ты защищаешь всех остальных. Идёт? — Идёт! — девочка протянула руку, серьёзно, как взрослая. Капитан пожал её маленькую ладонь. Улыбнулся — она почувствовала улыбку по голосу, по тому, как дрогнули уголки губ, даже не видя их. — И тебя, так уж и быть, обязательно защищу. Если понадобится. Армия Нью-Эриду всегда стоит на страже спокойствия граждан! — последнюю фразу он сказал явно бравируя, добавив театральщины ударил себя в грудь. Девочка сияла. Голубые глаза цвета ясного неба наполнились слезинками и радугой. Отец смотрел на них обоих и улыбался — той улыбкой, которую Гашетка помнила очень смутно, почти забытой, но сейчас она всплыла из глубин памяти, острая, как осколок стекла. Он был счастлив. Тогда. С ними. Гашетка стояла у стены, вцепившись в приклад «Плача» так, что пальцы онемели. Она не чувствовала боли в левой руке. Не чувствовала ничего, кроме разрывающей грудную клетку пустоты. Это ты. Ты обещал. Ты должен был защищать его. А он всё равно погиб. И ты погиб. Или стал… этим. Где ты был, капитан Альбиус Вар? Где ты был, когда мой мир умирал? Эфир дрогнул. Сцена начала таять по краям, свет мерк, оркестр затихал. Отец уводил девочку куда-то вглубь зала, капитан провожал их взглядом — силуэт в тени, рука на поясе, фуражка, что легла обратно на голову. Гашетка шагнула вперёд. — Стой! — её голос сорвался, прозвучал хрипло, чуждо в этом идеальном, застывшем мире. — Стой, я не всё спросила! Но эфир уже перелистнул страницу. Пыль. Бетон. Тяжесть тысяч тонн. И сердце, разрывающееся от вопроса, на который у неё никогда не будет ответа. Её выбросило в другое место. Холод. Влажный камень. Запах гнили и эфирного перегара — сладковатый, тошнотворный, въедающийся в гортань. И крик. Маленький мальчик плакал. Навзрыд, захлёбываясь собственными слезами и соплями. Он сидел на холодном полу, поджав колени к груди, и размазывал грязь по перепачканным щекам маленькими, беспомощными кулачками. В его руке был звездолёт. Пластиковый, с облупившейся синей краской, с отломанным крылом. Тот самый. Или другой. Неважно. Важно было то, что надвигалось на него из темноты. Эфириал. Гашетка повидала их сотни, тысячи — хати, дюллаханов, фарбаути, всю эту эфирную мразь, что плодилась в Каверне, как плесень. Но это… нечто было иным. Бесформенное, текучее, с ротовым отверстием, усеянным рядами зубов, растущих прямо из чёрной, маслянистой плоти без намёка на десны или губы. Оно двигалось медленно. Смаковало страх. Гашетка не думала. Её тело знало, что делать, ещё до того, как мозг обработал угрозу. «Плач» был с ней. Она не спрашивала, как, не искала логики — просто поймала его вес в здоровую руку. Локоть упёрла в обломок, приклад вжала в плечо. Дыхание — вдох. Пауза. Выдох наполовину. Прицел — на глазомер, по эфирному силуэту твари. Выстрел. Пуля вошла точно в то место, где у нормальных существ должно быть ядро. Тварь взвизгнула — тоньше, пронзительнее, чем можно было ожидать от такой туши, — дёрнулась, забилась в агонии и начала расползаться маслянистыми, быстро темнеющими кляксами. Тишина. Только всхлипы ребёнка. Гашетка медленно опустила винтовку. Боль в левом плече пульсировала в такт сердцебиению — назойливая, тупая, привычная. Она почти не замечала её. Всё внимание — туда, где скукожилась маленькая фигурка. — Всё, — выдохнула она. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не её. — Не бойся. Оно не вернётся. Ребёнок поднял голову. Лицо — размытое пятно, черты плывут, как акварель под дождём. Только глаза — огромные, мокрые, распахнутые в спасительную пустоту. — Ты… ты её убила? — Убила. Пауза. Ребёнок шмыгнул носом, утёр лицо рукавом, всё ещё сжимая в кулаке облупленный звездолёт. — А ты… ты кто? Гашетка открыла рот. И поняла, что не знает ответа. Кто я? Солдат? Снайпер? Убийца чудовищ? Слепая? Пустота? — Гашетка, — сказала она. Имени у неё не было. Только позывной. Только функция. Ребёнок кивнул — будто этого было достаточно. Будто «Гашетка» — это имя, которое можно носить, как нормальные люди носят «Белль» или «Анна». — Спасибо, тётя Гашетка. Она хотела улыбнуться. Не смогла. — Вертай, малой. Беги туда, где светло. И больше не теряй свою игрушку. Ребёнок послушно встал, отряхнул коленки. Сделал шаг. Второй. Оглянулся. — А ты? — Я догоню. Он кивнул. И побежал — маленький, светлый, сжимая в кулаке звездолёт, который никогда не сможет улететь по-настоящему. Гашетка смотрела ему вслед. Секунду. Две. Пока его силуэт не растворился в эфирной дымке.

Снова никого. Пустота. Только стена — осыпающаяся, в трещинах, с торчащей ржавой арматурой. И пыль, медленно, невесомо оседающая на то место, где только что сидел ребёнок. Гашетка замерла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие «Плач», дрогнули. Эфирное зрение — до этого момента такое отчётливое, слоистое — вдруг пошло рябью, сжалось в одну болезненную, пульсирующую точку. Там, где секунду назад пульсировало тёплое, живое пятно детского страха и надежды, теперь был холод. Не пустота. Пустота — это ничего. Пустота — это тишина. Это был холод многолетней, въевшейся в кости, в металл, в само существование боли. Холод, с которым обугливаются эфирные шрамы. Она подняла голову. Перед ней стоял он. Нет. Не просто стоял. Удерживал. Цепи — не оружие, не хлысты, не щупальца ярости. Распорки. Тросы. Единственное, что удерживало тысячи тонн бетона и стали от того, чтобы рухнуть вниз и похоронить её заживо. Каждое звено вибрировало на пределе физических возможностей металла. Каждое — пело тонкую, заунывную ноту, балансируя на грани разрыва. Он стоял на одном колене. Правым припал к земле, обе руки раскинуты в напряжении, словно на распятии, из каждой выходили множащиеся звенья мерцающих эфиром канатов. Окинув взглядом пространство, снайперша заметила тут и там обрывки тем самых цепей, впаянные в стены, вгрызающиеся своими лезвиями в пролёт над ними. Его спина, его плечи, его истерзанная броня — всё это было единственным барьером между ними и смертью. Эфирное ядро в груди мерно пульсировало в такт хриплому дыханию. Паладин. Апофеоз. Альбиус Вар. Маска была опущена. Пламя в глазницах едва тлело — два тусклых, умирающих уголька, заплывших пеплом. Из трещин в нагрудных пластинах сочился мертвенно-синий свет, но теперь в нём не было ни ярости, ни угрозы. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая, космическая усталость солдата, который слишком долго держит строй. Он не смотрел на неё. Его взгляд был направлен куда-то вниз, подбородок шлема почти касался грудины. Цепи глухо звенели, вибрировали, принимая на себя вес обрушившегося мира. Гашетка стояла, не дыша. Ей казалось, что если она сделает вдох — эта конструкция рухнет. Что её дыхание станет той самой песчинкой, которая перевесит чашу. — Ты… — прошептала она. Звук собственного голоса, такой тихий, почти невесомый, ударил по тишине, как набат. Он дрогнул. Чуть-чуть. Едва заметно. Уголёк в правой глазнице шевельнулся, набрал силу. Маска медленно, с механическим шипением, поднялась, чтобы окинуть взглядом нарушителя тишины. — Триггер-1. Голос прорвался сквозь динамики не тем рёвом из «Эдема». Шёпотом. Сдавленным, скрипящим, на грани человечности. В нём не было стали, не было приказа. Только вопрос. Только узнавание. И — Гашетка поклялась бы себе, если бы верила в клятвы — тень той самой, давней, двадцатилетней насмешливой хрипотцы. «И тебя обязательно защищу». Она вспомнила. Руку, пожимающую её маленькую ладонь. Голос, молодой и лёгкий. Свет, скользящий по лицу, которое она так и не увидела.

Её здоровая рука рванулась к кобуре раньше, чем сознание успело обработать сигнал. «Прейтон-20» — второй, предпоследний, оставленный себе — прыгнул в ладонь. Вес, баланс, предохранитель снят одним движением большого пальца. Она подскочила к нему. Максимально близко. Ствол почти упёрся в маску, туда, где под металлом угадывались очертания лица. — Почему? — голос сорвался на хрип. — Почему ты это сделал? Почему не умер тогда? Почему не спас его? Почему ты… почему ты помнишь меня? Вопросы сыпались, как пули из автомата. Бессвязные, злые, полные многих лет пустоты и боли. Он молчал. Цепи вибрировали. Потолок тихо скрипел, осыпая их мелкой крошкой. Он не смотрел на пистолет. Просто сквозь неё. В его угасающих глазах отражалось что-то, чему она не могла подобрать названия. А потом, с усилием, которое, казалось, стоило ему последних крох энергии, он подался вперёд. Маска ткнулась прямо в ствол. Холодный металл лязгнул о ледяной сплав. Он не пытался выбить оружие, не пытался защищаться. Бывший капитан просто прижался лицом к пистолету, будто предлагая: Давай. Сделай это. Пора заканчивать. Гашетка замерла. Палец на спусковом крючке. Одиннадцать лет ожидания. Одиннадцать лет ненависти, которая была единственным стержнем, единственной причиной просыпаться по утрам. Всё, что от неё требовалось — одно движение. Один миллиметр спуска. «Ты потеряла одну причину. Дурную, кривую, но причину.» Голос Николая всплыл из памяти некстати, не вовремя. Она попыталась затолкать его обратно, но слова уже вцепились в сознание. «Теперь у тебя есть шанс найти другую. Ты же явно ненавидела того, кто виноват в смерти хороших людей? Так вот — не ищи новую ненависть.» — Заткнись, — прошептала она. Непонятно кому. Коле. Себе. Прошлому. «Найди долг. Или ответственность. Или даже странную солидарность с тем, кто оказался таким же сломанным и одиноким, как ты.» Она смотрела на него. На монстра, держащего на себе руины. На некогда человека, чьё имя она теперь знала. На солдата, который когда-то улыбался маленькой девочке. — Ты… — голос предательски дрогнул. — Ты ради чего всё это держишь? Тишина. — Ты знал, что я здесь? Ты специально не даёшь этому склепу захлопнуться? Цепи качнулись. Сверху посыпалась новая порция щебня. Он не ответил. Но его молчание было громче любого крика. «Это тоже может быть двигателем. Не такой ядрёный, как месть, зато не отравляет изнутри.» Палец дрогнул. Не нажал. Просто дрогнул. Прагматизм включился холодным душем. Если убить его — цепи исчезнут. Или ослабнут. Или он просто рухнет. И потолок вслед за ним. На меня. Нас обоих. Я умру. Миссия провалится. Отряд останется без снайпера. Без информации. Без… Стоп. Она поймала себя на том, что думает не только о себе. Об отряде. О миссии. О том, что если она выживет и вытащит его — это будет… Что это будет? Выполнение миссии. Да. Только это. Она почти поверила в эту ложь. — Я не буду тебя убивать, — сказала она вслух. Голос звучал ровно, почти спокойно. — Не сегодня. Ты нужен мне живым. Она опустила пистолет, спрятав его в кобуру и снова подпершись винтовкой. — Нам нужно выбраться. И ты проложишь мне дорогу наружу. Понятно? Апофеоз не шелохнулся. Только цепи вибрировали всё так же мерно. Потом, спустя долгую, бесконечную секунду, уголёк в его глазнице чуть разгорелся. Не яростью. Чем-то, очень похожим на… облегчение? Или ей просто показалось. — Вставай, — скомандовала она, убирая пистолет в кобуру. — Нам нужно найти выход. И если твои цепи рухнут раньше времени — я лично пристрелю тебя за то, что похоронил нас обоих. Она не знала, услышал ли он. Не знала, поймёт ли. Но когда она сделала шаг в сторону одного из проходов, сотканных из обломков и эфирного света, его голова чуть повернулась вслед. «Триггер-1» Теперь это звучало не как имя погибшего. Как надежда.       «Совух» вздрогнул, коснувшись посадочной площадки «Кузни», что успела за время отсутствия отряда обрасти маломальскими стенами. Шасси проскрежетало по бетону, двигатели взвыли на прощальной ноте и начали затихать. В наступившей тишине гулко стучали только собственные сердца — и, кажется, всё ещё вибрировали перегруженные переборки. Николай откинулся в кресле, устало провёл ладонью по морде. Глаза закрылись на секунду — одну-единственную. Потом открылись. Работы было много. Он потянулся к тумблеру открытия парапета. Лязг. Шипение пневматики. Тяжёлая аппарель поползла вниз, открывая серый, залитый прожекторами бетон «Кузни». И стволы. Автоматные дула смотрели в проём с двух сторон. Щелчки предохранителей, снятых с боевого взвода, прозвучали как пощёчины. — Никому не двигаться! Обнаружены несанкционированные биосигналы! Старший сержант Николай Медков, почему не отвечаете на запросы? Оружие на пол, руки за голову! — жёсткий, бескомпромиссный голос, усиленный мегафоном, резанул по тишине, сливающейся с лёгким гулом «Булатов». За аппарелью стояли бойцы в чёрно-жёлтой форме ОБОЛ. Шесть человек, полный боевой комплект, оружие наизготовку. Впереди — лейтенант Лансер, молодой, подтянутый, с лицом, застывшим в маске казённой суровости. Его взгляд скользнул по открывшейся картине и глаза расширились от едва сдерживаемого шока. В проёме грузового отсека застыла натуральная сцена из боевика, просмотренного накануне: покорёженный мех «Раптор», втиснутый между пары ящиков; Раненый лазутчик, прислонившийся к переборке; Тяжёлый штурмовик, всё ещё держащий орудие на изготовку; Одноглазая женщина с катаной, стоявшая с неестественно прямой спиной; Молодая девушка, выбирающаяся из кабины «Раптора» с перекошенным лицом; Ещё один неопознанный боец с дымящимся джетпаком, что-то продолжавший вводить в планшете. И в центре этого хаоса — свои. Солдат 11, замершая в стойке, рука на рукояти «Гнева». Орфея, с мокрыми от слёз щеками и побелевшими губами. Флора в корпусе «Горна», загородившая собой проход. Тяжёлая тишина длилась ровно три секунды. — Лейтенант, вольно, — голос Магус прозвучал из динамиков её змееподобного корпуса. Спокойно. Весомо. Она плавно двинулась вперёд, оказываясь между дулами автоматов и наёмниками. — Опустите оружие. Лансер моргнул. Его бойцы замялись, опуская стволы, но не до конца. — Капитан… — он шагнул вперёд, его взгляд метался между ней и чужими. — Что здесь происходит? Кто эти люди? Магус выдержала паузу. Слишком долгую для случайной заминки. Слишком весомую. — Контрактники К.У.Л.А.К.а, — сказала она наконец. — Работали на ТОП по смежному заданию. Обстоятельства изменились. Лансер смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Офелию — на её катану, на протез, на холодное, спокойное лицо. На Гекса с его орудием, на Фога, привалившегося к переборке, на вооруженный до зубов «Раптор». — Контрактники, — повторил он. Голос сел. — Капитан, мэм, это частная военная компания, работающая на корпорацию, с которой у нас как минимум напряжённые отношения. А вы привезли их на нашу базу. На базу, о существовании которой даже не все в руководстве армии знают. — Знаю, — отрезала Магус. — Это нарушение всех протоколов безопасности, какие только существуют! Мы не можем допустить… — Я не могу допустить, чтобы мои люди погибли из-за бюрократических формальностей, лейтенант, — перебила Магус. Голос стал жёстче, в нём прорезались металлические ноты, не терпящие возражений. — У нас потери. Один боец остался под завалами Атриума. И у нас есть образцы, которые требуют немедленного анализа. Она сделала паузу, давая словам осесть в чистом, но пропитанным чужой горечью воздухе «Кузни». — Эти наёмники не враги. Пока. Они — как минимум свидетели того, что произошло с нами во время миссии. У них есть информация, которой у нас нет. И у них есть раненые, которые не протянут без помощи. — Её визор медленно обвёл бойцов Лансера. — Я беру это на свою личную ответственность, лейтенант. Если Совет потом захочет с меня шкуру снять — пусть снимают. Но сейчас они получают допуск на базу. Вопросы? Лансер смотрел на неё долго. Очень долго. Его челюсть была стиснута так, что желваки ходили под кожей. Потом он перевёл взгляд на главную наёмницу. Та встретила его спокойно, без вызова, без страха. Просто ждала. — Никак нет, мэм, — наконец выдавил Лансер. Голос сел до хрипоты. Он махнул рукой своим бойцам. — Отбой. Допуск на базу для… гостей. Под наблюдением. Автоматы окончательно опустились. Наёмники начали медленно выходить, не делая резких движений. Гекс, проходя мимо Лансера, хмыкнул: — Спасибо за тёплый приём, лейтёха. Прям как дома. ОБОЛовец дёрнулся, но промолчал. Только проводил тяжеловеса взглядом, полным обещания долгого и неприятного разбирательства. Никола выбрался из кабины последним. Его морда была серой от усталости и пыли. Он подошёл к Магус, остановился, глядя то на неё, то на Лансера. — Я… — начал он и запнулся. — Я забыл спросить, капитан. Прости. Когда ты сказала про Гашетку, у меня… всё из головы вылетело. Я даже не поинтересовался, кого мы везём. Магус посмотрела на него. В её визоре мелькнуло что-то — не упрёк, понимание. — Ты вёз выживших, Коля. Это главное. — А она… — голос Николы дрогнул. Он не договорил. Отвернулся, зашагал к своим ящикам, к привычной работе, которая могла заглушить всё. Офелия, остановившись у выхода, оглянулась на Магус. — Ты рискнула своей базой и людьми ради нас, — сказала она негромко. — Секция 3 не забудет. — Не надо ничего запоминать или забывать, — отрезала Магус. — Ноги в руки и работаем. У нас есть образец, раненые и общий враг. Личное — потом. Офелия кивнула. Коротко. По-военному. — Договорились. Она сделала шаг, остановилась. Поколебалась. Обернулась. — И всё же. — Голос стал чуть тише, но не утратил жёсткости. — Если твоя снайперша выжила — а в таком бардаке выживают только сумасшедшие или очень везучие — то высок шанс, что выжила не только она. Мы… поможем искать. Не из благотворительности. Если она жива и рядом с «Паладином» или… его остатками — у нас появляется шанс закончить контракт. А образец, который твоя технопатка пообещала исследовать, всё равно уйдёт к ТОПу. Магус смотрела на неё долго. Потом в её динамиках родился звук, очень похожий на смешок. Сухой, безрадостный, но узнаваемый. — А ТОПсов не смутит, что они не первые заполучили столь лакомый кусок? — Мне плевать. Военный шпионаж, все дела. В каком мире живём. — Ты всегда так прагматично прикрываешь человеческие порывы? — Всегда, — не моргнув глазом ответила Офелия. — Работает безотказно. Гекс, проходя мимо, хлопнул Фога по здоровому плечу. Тот дёрнулся, но смолчал. — Слышал, брат? Мы теперь благотворительная организация. Спасатели в мехах и экзоскелетах. — Я слышал только, что у нас есть шанс не уйти отсюда с пустыми руками, — буркнул Фог, оглядываясь на «Кузню». — И что нас теперь пасут армейцы. — Мелочи, — отмахнулся Гекс. — Всё лучше, чем заземлиться под завалами. Главное, что кормят. Надеюсь. Рифт, спрыгнув с подножки меха, услышала этот диалог и скривилась: — Вы вообще охренели? Мы только что чуть не сдохли, мой малыш, — прикрикнула она, показывая на меху, — теперь похож на остов с полевых испытаний, а вы про благотворительность? Я хочу домой. И в душ. И чтоб никто не стрелял хоть пять минут! — Домой обязательно доковыляем, — Фиксер, ковылявший следом с планшетом, ткнул её в спину. — Сначала помоги нести оборудование. И вообще, сестрёнка, радуйся, что мы выбрались из такой заманухи. Могла бы сейчас лежать под плитой рядом с той слепой снайпершей. Рифт замерла. Посмотрела на него. Хотела огрызнуться, но почему-то не смогла. — Ладно, — буркнула она, качнув засаленными локонами. — Но А) Ты отдашь мне свою пайку. Б) Когда вернёмся, отдадите мне своё душевое время. Все трое. Ходите воняйте, а я буду надраенной до блеска. Обещайте. — Какая же ты сука, Рифт. — Яблочко от яблони, братец. Тем временем на горизонте Николай заметил огни ещё одного вертолёта. — Слышь, Лансер, — медведь-тирен окликнул лейтенанта, наблюдавшего за разгрузкой. — А это ещё кто? Мы вроде всех желающих собрали. Он кивнул на приближающийся гул турбин. Второй транспортник, чуть меньше размером, но с более мощными двигателями, заходил на посадку, освещая прожекторами задымлённую площадку. Лансер обернулся, прищурился, узнавая машину. — Подкрепление, — ответил он коротко. — Раз уж мы тут базу укрепляем, нужна инженерная поддержка. Полковник Изольда постаралась. Магус, наблюдавшая за тем, как Флора принимает у Гекса образец, повернула голову на толстом кабеле. Николай же поспешил обрадоваться: — Одобрямс. Хоть какие-то хорошие новости. А то у нас намечается внеплановый разбор завалов. Лишние руки не помешают. Флора уже взяла образец из ручищ Гекса, зафиксировала его в специальном контейнере — такие всегда входили в первичный набор при освоении новой контрольной точки. Тяжёлый, герметичный, с кучей предупреждающих надписей на корпусе. Она уже развернулась, чтобы унести его в импровизированную лабораторию, когда сзади раздалось: — Слухай, мелкая. Если бы она была вне корпуса, Гекс бы нависал над ней, как гора. Сейчас же он стоял с ней на равных. Но в его голосе, сквозь привычную хрипотцу, пробивалось что-то новое. Не насмешка. Не скепсис. Что-то вроде… уважения? Флора замерла, глядя на него через оптику корпуса. — Я, знаешь, сколько лет в этом бизнесе? — продолжил он, почесав затылок здоровенной лапой. — Видал пилотов. Отмороженных, гениальных, самоубийц. Но чтобы человек в теле конструкта, который для пилотирования вообще не предназначен, так отжигал против «Раптора»… — Он покачал головой. — Это надо иметь либо стальные яйца, либо полное отсутствие инстинкта самосохранения. Или и то, и другое. Флора открыла рот. Потом закрыла. Она не привыкла к комплиментам. Тем более от тех, кто ещё час назад пытался её разобрать на запчасти. — Я… спасибо, — выдавила она наконец. Голос в динамиках прозвучал тихо, почти растерянно. Гекс хмыкнул. — Вот бы нашей Рифт хоть каплю твоих способностей, — он покосился в сторону, где пилотесса как раз с остервенением пинала покорёженную панель «Раптора», сопровождая это действо отборным многоэтажным матом. — А то она только ломать умеет. И орать. И то и другое — одновременно и с большим успехом. Флора проследила за его взглядом. Уголок её губ, скрытый за бронёй, чуть дрогнул. — Она… очень серьёзный противник, — осторожно сказала Флора. — Учитывая, что я её всё время за нос водила. — Это да, ловко ты её обвела. — Гекс присвистнул. — Малыш, если ты с таким же успехом прикроешь нас в следующей заварушке, я тебе лично памятник поставлю. Сварганю из остовов поверженных врагов. Он хлопнул её по бронированному плечу — осторожно, почти невесомо для своих габаритов — и, насвистывая какую-то разухабистую мелодию, потопал к своим. Флора смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на контейнер в своих манипуляторах. Потом на вертолёт вдалеке, который как раз заходил на посадку. Она собиралась отнести образец брони в импровизированную лабораторию, когда… Сигнал. Слабый. Тонкий. Похожий не на эхо, а на отзвук — тот самый, что остаётся в воздухе, когда колокол уже отзвенел, но вибрация ещё живёт где-то в костях. Её технопатическое чутьё дёрнулось. Она замерла, не дописав маркировку на контейнере. Что это? Она подняла голову, глядя на садящийся вертолёт. Внутри, за бронированными бортами, за гулом двигателей и помехами радаров, что-то было. Что-то знакомое до спазма в груди. До того самого места, где у нормальных людей сердце, а у неё — комок из страха, надежды и вины. Цифровой отзвук. Она узнала бы его из тысячи. Нет. Не может быть. Он ранен. Он в лазарете. Он… Массивная машина коснулась бетона. Аппарель поползла вниз. Флора смотрела, не в силах отвести взгляд, и её пальцы на манипуляторах дрожали. — Флора? — голос подошедшей Орфеи вырвал её из оцепенения. — Ты чего застыла? Что-то с образцом? — Нет, — ответила та автоматически. — Всё… всё нормально. Она не обернулась, когда первые инженеры начали выходить на бетон. Просто стояла, глядя на тёмный проём аппарели, и ждала. Знала, что не увидит — не сразу. Но знала, что он там. Магус, наблюдавшая за ней краем оптики, заметила эту внезапную статичность. Перевела взгляд на вертолёт. — Лансер, — сказала она негромко. — А кого именно Изольда отправила? — Пятую инженерную группу, — пожал плечами лейтенант. — Сказали, усиленный состав. Для тяжёлых работ. — Угу, — отозвалась Магус, и в этом коротком звуке поместилось слишком много всего. У капитана не было уверенности. Однако её процессоры уже начали строить вероятности. А в темноте грузового отсека, среди ящиков с запчастями и строительными конструкциями, медленно, с трудом поднимаясь после долгого перелёта, зашевелилась массивная фигура. Та, чьё появление должно было стать сюрпризом для всех. Но Флора уже знала. На этот раз уж точно. В эту ночь никто никому ничего не обещал. Над «Кузней» сгущались сумерки, пахло гарью, машинным маслом и кровью. Где-то под руинами Атриума, в темноте, среди вибрирующих цепей и остывающего эфира, двое искали выход. А здесь, на уже не временной базе, враги учились становиться союзниками, ведь выживание не спрашивает, кто ты по контракту. Судьба же готовила встречу, которой никто не ждал. Особенно та, чьё сердце сейчас колотилось чуть-ли не в горле, заглушая рёв затихающих двигателей.