ГЛАВА 18: СТРАЖДУЩИЙ ДА ОБРЯЩЁТ

      В этом мире Каверны не были просто… очередной опасной зоной, как например неблагополучные районы города или руины прежней цивилизации. Они были живым организмом, дышащим, пульсирующим, вечно голодным. За годы, проведённые в их глубинах, исследователи составили толстые тома классификаций — типы аномалий, классы эфириалов, уровни опасности. Но ни один том не мог передать главного: каверны убивают с фантазией. Были аномалии, что сворачивали пространство в узел, превращая человека в геометрическую абстракцию — руки, ноги, голова, переплетённые в немыслимый орнамент, который продолжал жить ещё несколько секунд после трансформации. Были те, что выворачивали время наизнанку — жертва старела за мгновение, рассыпаясь в прах, пока её сознание всё ещё пыталось осознать первый вдох. Встречались редкие эфириалы-паразиты, что не убивали сразу — они прорастали в плоть, заменяя собой органы, заставляя человека жить с чужеродной тканью внутри, чувствовать, как она шевелится, дышит, думает. Ну и бесчисленное множество старого доброго ультранасилия — шипы вместо пола, ядовитый кисель вместо воздуха, чудовища бесконечных форм и размеров, готовых сожрать, разорвать, заразить и сотворить с тобой ещё много разнообразных деяний, так или иначе относящихся к способу твоего умерщвления. Самыми страшными, говорили ветераны, были всё же не эфириалы и не аномалии в «классическом» понимании. Местную фауну хотя бы можно было убить, или, если повезёт, убежать, спрятаться. Аномалию можно было обнаружить даже невооруженным взглядом, в крайнем случае — сканером (а без него даже дурак бы не сунулся в Каверну). Самыми страшными были те аномальные места, где реальность просто… сдавалась. Где граница между «есть» и «нет» исчезала, и ты мог идти по коридору, который не существовал, дышать воздухом, которого не было, видеть свет, идущий ниоткуда. Но была одна аномалия, о которой даже бывалые авантюристы говорили шёпотом. АИК дало ей сухое название — «Удремлённик». Те, кто сталкивались с ним, называли иначе: «Поле несбывшихся мечт». Цветок. Огромный, размером с человеческий рост, с лепестками, переливающимися всеми цветами, которые только мог вообразить разум. Он рос в самых глубоких, самых стабильных слоях Каверн, там, где эфир не бурлил, а тёк медленно, как патока. И он ждал. Принцип действия обнаружили не сразу. Первые группы исследователей просто исчезали — без следа, без криков, без сигналов бедствия. Когда снарядили спасательную экспедицию, нашли поляну, усеянную этими цветами. И людей. Живых. Невредимых, на первый взгляд. Они сидели среди цветов, улыбались, разговаривали с кем-то невидимым. Некоторые обнимали пустоту, другие пили чай из воображаемых чашек, третьи просто лежали, глядя в небо, которого не было. — Уходите, — сказал один из них спасателям. Голос был спокойным, даже счастливым. — У меня всё хорошо. Я наконец-то дома. Он обнимал женщину, которой не существовало. Его жена погибла за пять лет до Падения. Спасатели пытались вытащить их. Те сопротивлялись. Кричали, царапались, умоляли оставить их в покое. Один, бывший военный, потерявший в Кавернах весь отряд, отбивался так, что пришлось его усыплять. Во сне он улыбался и звал по именам тех, кто давно был мёртв. Потом пришло понимание. «Удремлённик» не нападал. Он создавал поле — невидимое, неосязаемое, но абсолютное в своём действии. В этом поле сбывались мечты. Самые заветные, самые глубокие, те, что человек носил в себе годами. Воссоединение с погибшими. Возвращение домой. Успех, слава, любовь — всё, чего не хватало в реальности. Жертвы приходили туда сами. Садились среди цветов. Соглашались «прилечь отдохнуть». И засыпали — навсегда. Цветок не убивал сразу. Он переваривал медленно, день за днём, пока человек жил в своей идеальной иллюзии. А перед смертью, когда тело уже почти растворялось в коконе из лепестков, сознание проецировалось наружу. Те самые «призраки», что отказывались от помощи. Самое ужасающее, говорили те, кто это видел и смог унести ноги — «Удремлённики» (заражённые) не страдали. Они были счастливы. Абсолютно, бесконечно счастливы. И умирали с улыбкой, глядя на тех, кто пришёл их спасать, буквально моля: «Уходите. Мне здесь хорошо». Спасательная группа доложила руководству. Руководство приняло решение: зоны с «Удремлённиками» отметить высшей категорией угрозы, вход воспретить под любыми предлогами. Слишком опасно. Слишком… эффективно. Что может быть лучше сбывшейся мечты? С тех пор в инструкциях для исследователей Каверн появился пункт: «При обнаружении аномалий, воздействующих на сознание — избегать любой ценой. Не пытайтесь спасать пострадавших, на которых оказано длительное воздействие аномалии. Они уже мертвы. Просто ещё не знают об этом». Но сейчас, под руинами Атриума, Гашетка думала о другом. У тех людей была… бесконечность в своих грёзах. Снайперша думала о том, что все эти страшные истории — про аномалии, про цветы, про медленное переваривание в счастливых снах — всё это было ничем по сравнению с простым, человеческим страхом. Страхом, что время превращается… в периферию. Что всё сливается в единый поток боли, хрипов и вздохов. И умирать, если они не выберутся, придётся долго, мучительно, осознавая каждую секунду. Гашетка не знала, сколько времени прошло — минуты, часы, может быть, дни. Здесь, в темноте, где отзвуки эфира заменяли зрение, а каждый шаг отдавался болью в сломанной руке, время потеряло смысл. Она остановилась, прижавшись спиной к холодной плите. Дыхание вырывалось с хрипом — воздух здесь был спёртым, тяжёлым, с привкусом пыли и чего-то ещё, чужого, потустороннего. — Воздуха… мало, — выдохнула она, скорее себе, чем ему. Цепи за спиной чуть дрогнули. Апофеоз стоял в трёх метрах, опираясь на стену. Его грудная клетка поднималась и опускалась с натужным скрежетом — вентиляция, дыхание, всё это работало на пределе. — Идти надо, — сказал он. Голос был едва слышен — скрежет, помехи, но в нём проступало что-то человеческое. Усталое. Упрямое. — Знаю. — Гашетка полезла в карман разгрузки, нащупала знакомый блистер. Противоэфирная жвачка. Армейский паёк, последняя надежда, когда лёгкие начинают гореть от близости аномалий. Она вытряхнула подушечку, сунула в рот. Кофейный вкус — привычный, горьковатый, немного искусственный, но живой. Он отрезвлял. Снайперша пожевала секунду, потом посмотрела на него. На эту тёмную маску, на три вентиляционных отверстия внизу, похожие на прорези черепа или забрало древнего рыцаря. — На, — она протянула ему подушечку. — Будешь? И осеклась. — Бляха. Ты же… ты эфиром питаешься. Забудь. Он смотрел на неё. Угольки в глазницах чуть разгорелись — удивление? Любопытство? — Хуже… не станет, — сказал он после долгой паузы. — Дай. Гашетка замерла. Потом, не веря своим ушам, протянула подушечку ближе. Маска — в районе трёх вентиляционных отверстий дрогнула, начала смещаться. Металлические пластины раздвинулись с тихим шипением, открывая пасть. Настоящую. Там, за искусственной броней, скрывалось то, что когда-то было ртом человека. Губы? Нет, уже не губы — спекшаяся плоть, переходящая в металл. Но зубы… зубы остались. Человеческие. Ровные, металлические, странно живые на этом фоне. Он взял клипсу жвачки. Когтями, аккуратно, почти не касаясь её пальцев. Сунул в рот. Замер. Гашетка смотрела на него, забыв про боль, про усталость, про всё. Впервые за одиннадцать лет это существо — этот монстр, этот неупокоенный солдат — жевал армейскую жвачку. — Ну как? — спросила она. Голос сел. Он молчал долго. Потом его маска чуть повернулась к ней. — Странно, — выдавил он. — Вкус… есть. — Кофе. — Кофе, — повторил он. Слово далось с трудом, но он его выговорил. — Я… забыл. Какой он. Гашетка отвернулась, чтобы он не видел её лица. Потому что если бы он увидел — заметил бы, что из-под очков стекала слеза. А этого она позволить себе не могла. — Жуй давай, — буркнула она. — Нам ещё топать и топать. И не вздумай помереть от передозировки кофеина. Смешно будет. Он не ответил. Только цепи чуть дрогнули, и в этом дрожании ей почудилось что-то, очень похожее на… усмешку? Отряд пошёл дальше. Теперь эфириал двигался чуть быстрее, и во рту у него горчило кофейной жвачкой. Впервые за одиннадцать лет. Впервые — по-настоящему. Но чем дальше они углублялись, тем тяжелее становилось дышать. Воздух не просто спёрся — он стал вязким, как кисель. Гашетка чувствовала, как каждый вдох даётся с трудом, как лёгкие работают на пределе. И ещё — рука. Сломанная, замотанная обрывками разгрузки, она снова начала кровоточить. Ткань пропиталась, стала липкой и скользкой. Она остановилась, прислонившись к стене. Попыталась здоровой рукой подтянуть бинт, затянуть потуже. Но одной рукой — невозможно. Пальцы скользили по окровавленной ткани, узел не затягивался, боль пронзала плечо при каждой попытке. — Сука, — выдохнула она сквозь зубы. — Сука, сука, сука… Гашетка билась с бинтом как с врагом, но тот не поддавался. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на камень, оставляя тёмные пятна в эфирном свечении. Снайперша не заметила, как Апофеоз подошёл. Только когда огромная тень накрыла раненую, та дёрнулась, вскидывая здоровую руку в защитном жесте. Пистолета не было — она оставила его у пояса, не успела выхватить. Перед ней — только он. Массивный, тёмный, с цепями, которые тихо звенели при каждом движении. — Не надо, — выдохнула она, но в голосе не было силы. Он замер. Его маска чуть наклонилась, разглядывая её руку, кровь, тщетные попытки. — Помочь, — сказал он. Не вопрос. Констатация. Гашетка смотрела на него. На эти огромные клешни, обвитые цепями, на пальцы, которые мгновения назад сжимали винтовку и стреляли точнее любого снайпера. На монстра, который предлагал ей помощь. — Ты… — голос сел. — Ты сможешь? — Умел, — ответил он. — Когда-то. Давно. Пауза. Тишина, нарушаемая только капелью крови и его прерывистым дыханием. Гашетка выдохнула. Рвано, с хрипом. Потом кивнула, будто принимая свою судьбу. — Давай. Хуже не сделаешь… Он опустился на колено. Медленно, с хрустом сервоприводов, с натужным воем перегруженных механизмов. Теперь они были почти на одном уровне — она сидела, привалившись к стене, он стоял на колене, нависая над ней, как скала. Его рука — та самая, что держала винтовку, что сжимала цепь, удерживающую потолок — потянулась к ней. Медленно. Осторожно. Будто он боялся спугнуть какую-то животинку. Гашетка замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела, как эти чудовищные пальцы, покрытые налётом эфирной коррозии, смыкаются на окровавленном бинте. Как они начинают работать — неуклюже, но старательно, пытаясь затянуть узел. И вдруг его руки остановились. Угольки в глазницах погасли. Он застыл, глядя куда-то сквозь неё, сквозь стену, сквозь время. — Апофеоз? — позвала она. — Альбиус? Тишина. А он уже был не здесь. Казармы «Платиновой Бригады». Пять лет до Падения. Запах дешёвого табака, оружейной смазки и пота. Гул вентиляции, где-то далеко смех, лязг посуды в столовой. Альбиус Вар, ещё человек, ещё капитан, сидел на скамье, прислонившись спиной к стене. Форма помята, на лице — трёхдневная щетина, под глазами тени. Рядом на ящике сидел Конрад — молодой, злой, с перевязанным плечом. — Да не дёргайся ты, — ворчала сержант Ригс, ловко орудуя бинтом. — Сиди смирно, герой. — Сама бы посидела, когда в тебе дыру на полруки оформили, — огрызнулся Конрад, но послушно замер. — Дыру, — фыркнула Ригс. — Царапина. Сам виноват, придурошный. Носишься как угорелый, прикрывая задницы тем, кто сам подтереться не может. — Я выполнял приказ. — Ты выполнял идиотизм, — отрезала она, затягивая узел. Конрад зашипел сквозь зубы. — Тебе хотя-бы есть к кому возвращаться, не думал об этом? Готово. Живи теперь с этим. — Спасибо, сестра, — буркнул Конрад, разминая плечо. — Каждый день думаю… Альбиус смотрел на них. На эту грубую, но привычную сцену. На то, как Ригс, которая час назад орала на новобранцев матом, сейчас аккуратно поправляла бинт, проверяла, не слишком ли туго. — Вар, а ты чего лыбу давишь? — Конрад перехватил его взгляд. — Радуешься, что не ты схлопотал? — Радуюсь, что ты не сдох, — усмехнулся Альбиус. — А то смотреть на тебя, истекающего кровью, было то ещё зрелище. Прямо как в том ужастике, что ты заставил нас смотреть на той неделе. Говно фильмец, кстати. — Иди ты, — Конрад запустил в него скомканной тряпкой. Альбиус легко уклонился. — Осторожнее, серж. А то Ригс придётся тебя заново перевязывать, а она, кажется, уже устала от твоей физиономии. — Я от его физиономии устала ещё в учебке, — буркнула Ригс, мотнув пурпурными локонами, собирая аптечку. — Но выживать вы без меня не умеете. — Умеем, — возразил Конрад. — Просто не хотим. — По вам видно. Альбиус смотрел на них, и в груди разливалось странное тепло. Он не знал тогда, что это называется «семья». Просто знал, что за этих людей он умрёт. И они за него — тоже. — …Вар? Голос пробился сквозь толщу лет. Он моргнул — образно, потому что веки у него были металлическими, но внутри что-то дрогнуло. Она смотрела на него. Снизу вверх. Испуганно, но с вызовом. — Ты где был? — спросила она. — Застыл, как статуя. Я уж думала, ты того… — Вспомнил, — выдавил он. — Былое. Ничего важного. — Важного? — она фыркнула. — Ты мне руку перевязывал и вырубился. Я тут, между прочим, истекаю кровью, а он воспоминаниями любуется. — Извини. Она замерла. Услышать «извини» от эфириала класса «Колосс»? Это было… как минимум странно. — Ладно, — прохрипела она, свободной рукой доставая фляжку с обезболом. — Доделывай уже. А то я тут скоро в лужу растекусь. Апофеоз посмотрел на её руку. Бинт был затянут криво, но надёжно. Кровь остановилась. Он сделал всё правильно. Как учила Ригс. Как делал для Конрада. Для своих. — Сделано, — сказал он. — Спасибо, — ответила она. Они помолчали. В темноте, под руинами, среди спрессованного бетона и искалеченного металла, двое солдат — бывший и настоящий — смотрели друг на друга. — Ты… часто вспоминаешь? — спросила она. — Постоянно, — ответил он. — Это единственное, что осталось. — Кроме боли. — Кроме боли. Она кивнула, поднялась, опираясь на стену здоровой рукой. — Тогда потопали тихонько. Воспоминания подождут. А выход — нет. — Она сделала глоток из фляжки, будто для храбрости, поморщилась. — Кстати, смотрю, меньше заикаться стал. Вар, каково это… молчать одиннадцать лет? Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как бетонная плита над их головами. — Странно, — сказал он наконец, тяжело провентилировав. — Сначала… не мог говорить. Вообще. Только… исторгать. Эфир. Агонию. Протоколы и инстинкты не предусматривали речи. Только… реакцию. Апофеоз сделал шаг, цепь волочилась за ним, оставляя светящийся след. Винтовка «Плач» покоилась на ремешке свободной руки. — Потом… слова начали возвращаться. Не помню, в какой момент. Простые понятия. Имена. Команды. — Пауза. — Триггер-1. Первое, которое… осознал. Не протокол. Сам. Гашетка смотрела на него. На его маску, за которой угадывались очертания лица. На цепи, которые больше не казались оружием — только… памятью. — Почему именно позывной? — Громче всех, — ответил он. — В эфире. Твой позывной ну… кричал. Там, когда мы впервые встретились… я слышал. — И что ты слышал? — Ненависть. Боль. И… — он запнулся. — И что-то ещё. То, чего не понимал. Пока не вспомнил… твои глаза. Гашетка отвернулась. Слишком много. Слишком личного. Слишком… человеческого для монстра. — Пошли, — буркнула она. — Трепаться потом будем. Он поднялся следом. Цепи звякнули, и в этом звуке ей почудилось что-то новое. Не угроза. Не боль. Что-то, очень похожее на… согласие. Они двинулись дальше. Сквозь тьму, сквозь руины, сквозь время.       В свою очередь над руинами Атриума ночь сгустилась настолько, что даже звёзды, пробивавшиеся сквозь эфирную дымку, казались чужими — не теми, что светили над городом, а какими-то другими, выцветшими, равнодушными. Но чтобы понять, как маленький, казалось бы беззащитный банбу, трясущийся от неприсущего машинам страха, оказался здесь, в самом сердце смертельно опасной нулевой зоны, нужно сделать шаг назад и заглянуть в ту сторону Нью-Эриду, о которой не пишут в официальных сводках. За десятилетия, прошедшие с их первого появления в мире, вокруг Каверн сложилась целая экосистема — серая, полулегальная, но абсолютно необходимая для выживания последнего города на Земле. Официальные структуры вроде АИК и военных работали медленно, обвешанные бюрократией и согласованиями. А люди гибли. Гибли в Кавернах каждый день — от эфириалов, от аномалий, от отсутствия выхода. И тогда появились они. Прокси. Те, кто брал на себя риск провести заказчика через Каверну и вывести обратно. Никаких официальных лицензий, никаких гарантий, кроме репутации. Первым, если верить слухам, был некто Джойес — именно он разработал программу «Морковки», алгоритм поиска стабильных маршрутов в эфирном хаосе. Его система оказалась настолько эффективной, что позже легла в основу работы всех прокси. Сама программа, конечно, многократно переписана, доработана, обвешана защитами — но корни у неё те самые. Разработанные одним из первых охотников Каверн. Те, кто застал его много раз спрашивали гениального программиста, мол: «Почему ты назвал эту систему поиска Морковкой?». На что всегда шёл расплывчатый ответ: «Вы лучше спросите, почему госпожа Рассвет сделала банбу в форме зайцев». Прокси работали не в одиночку. Им нужны были глаза и уши там, куда человеку соваться опасно. Так для малышей банбу нашлась новая работа. Маленькие роботы-помощники, которых корпорация «Марсель» когда-то выпускала для мирных целей — доставка, наблюдение, помощь по хозяйству. После образования Каверн спрос на них взлетел до небес. Леди Рассвет, основательница «Марсель», говорят, лично курировала адаптацию банбу для работы в Кавернах. Лёгкие, манёвренные, с отличными сенсорами и возможностью апгрейда — они стали идеальными разведчиками и проводниками. А главное — их никто не воспринимал всерьёз. Ну кто будет стрелять в доставщика посылок? В этом новом мире курьеры стали одной из самых престижных и важных профессий. Но одной техники мало. Нужны были люди, способные прикрыть спину, вскрыть замок, договориться с патрулём. Так в экосистему вошли мелкие агентства по выполнению «деликатных заданий». Заказы они получали через Интернот — но не в открытой его части, а там, куда обычный пользователь не заходил. Нижний сегменты, теневая сеть, где запросы формулировались намёками, а оплата шла крипто-дэнни. Одним из таких агентств была команда, которую знали под разными именами. Официально — «Тихий дом». Но те, кто хоть раз имел с ними дело, звали их иначе — «Хитрые зайцы». Николь Демара, глава агентства, умудрялась балансировать на грани банкротства годами, вытягивая контракты, о которых более крупные игроки даже не задумывались. Говорили, что она настолько хитра, что многие клиенты вносили её в чёрный список — но потом возвращались, потому что только она могла сделать невозможное. И дёшево. Ну, относительно дёшево. С ней работали те, кого в официальных отчётах назвали бы «активами». По мере развития бизнеса эта предприимчивая мадам находила всё больше и больше сподвижников, пока не дошла до актуального состава: Билли Кид — разумный конструкт, помешанный на старом сериале «Звёздный рыцарь», но с револьверами, которые не знали промаха. Энби — беловолосая молчаливая девушка, чьи навыки ближнего боя заставляли предположить военное прошлое, о котором она сама не решалась говорить окружающим. Нэкомия Мана — бывшая бандитка с кошачьими ушами и рефлексами, для которой чужой кошелёк по старой привычке быстро становился своим. Их офис больше походил на склад неоплаченных счетов, чем на серьёзную организацию. Но когда дело касалось Каверн, когда нужно было пройти туда, где не ступала нога официальных исследователей, — у «Зайцев» не было равных. Поэтому сейчас, в темноте руин Атриума, освещаемых лишь отблеском звёзд от купола Нулевой, маленький банбу двигался бесшумно, ведомый сигналом, который уловили системы Фаэтонов. Его лапки ступали по щебню с такой осторожностью, будто каждый камень мог взорваться от прикосновения. Роботик давно отключил все активные сканеры — только пассивное наблюдение, только тени и инфракрасный фон. В режиме, прозванном его хозяйкой Белль «скрытень», его можно было заметить разве что случайно, да и то — если знать, куда смотреть. Вложения Фаэтонов в своего разведчика в который раз доказывали свою… окупаемость. — Эос, замри, — голос Белль в наушниках звучал едва слышно, сквозь шипение помех. — Слева, метров двадцать. Движение. Банбу замер, прижавшись к груде битого кирпича. Его раскосые глаза-камеры медленно повернулись в указанном направлении. Тени скользили вдоль стены. Трое. Те же, что и раньше — чёрная броня, фиолетовые вставки, бесшумные шаги. Они не крались — они просто двигались, и их движение было неотличимо от дыхания ночи. — Тоже вижу, — шепнул Билли где-то в стороне. Его голос в канале был едва различим — он перешёл на субвокальный режим, доступный только конструктам с прямым нейросоединением. — Прошли. У них маршрут патрулирования. Если считать время… — Три минуты двадцать секунд, — ровно произнесла Энби на том конце связи. — Я засекла. Интервал между появлениями в этом секторе и вашими замечаниями. — Умница, — хмыкнул Билли. — Ладно, мелочь, давай дальше. До сигнала осталось метров сто. Эос двинулся. Бесшумно, медленно, сливаясь с рельефом. — Вайз, — позвала Белль. — Точка выхода? — Ищу, — голос брата звучал напряжённо. — Эфирный фон здесь скачет, как сумасшедший. Стабильных разломов рядом нет. Придётся либо идти на риск, либо… — Либо надеяться, что нас не спалят раньше времени. — Либо надеяться. Эос продолжал путь. Где-то впереди, под грудой обломков, пульсировал слабый сигнал. Живой. Человеческий. Знакомый. Банбу двигался. Каждый шаг — миллиметр, каждое движение — вечность. Его маленькое тело, созданное для сканирования и наблюдения, сейчас выполняло работу, для которой его не проектировали: выживание. — Эос, ты как? — голос Белль в наушниках был тихим, но в нём чувствовалось то, что она старалась скрыть. Страх. Не за себя — за него. За них всех. Банбу не мог ответить словами. Только короткий импульс по каналу: «Э-на. Функционирую». — Молодец, — выдохнула она. — Ещё чуть-чуть. Сигнал всё ближе. Вайз молчал, впившись глазами в мониторы. Его пальцы летали над клавиатурой, но результатов не было. Эфирный фон плясал, как сумасшедший, не желая открывать стабильный разлом. — Николь, — позвал он. — Как у вас? Ответ пришёл не сразу. Сначала — шум ветра, потом тяжёлое дыхание, потом голос: — Мы на подходе. Минут пять, если не нарвёмся на патруль. — Пауза. — Энби слышит что-то. Далеко. Моторы. Не один, несколько. — Техника? — Белль подалась вперёд. — Похоже. Звучит так, будто на ходу разваливается. Да только кто сунется то сюда? Сумасшедших нет, кроме нас и… — Рейдеры каверн, — закончила Энби ровно. В её голосе не было эмоций, но само упоминание этих отбросов заставило всех замереть. — Они движутся к руинам. Быстро. Минуты три — и будут на месте. — Отлично, — выдохнул Билли. — Просто замечательно. Мало нам чёрных призраков, теперь ещё и местная шпана пожалует. — Билли, не отвлекайся, — одёрнула Николь. — Ищи проход. Если твоя задница застрянет там навечно, я выставлю счёт твоим родственникам. — Выставишь счёт самой себе? — Тогда продам твой корпус на запчасти. — Мотивирует. Билли двигался вдоль стены, ощупывая каждый выступ. Его оптические сенсоры работали в пассивном режиме, но даже так он видел больше, чем обычный человек. Трещины, пустоты, слабые места. — Тут что-то есть, — сказал он вдруг. — Под ногами. Пустота. Он наступил — и земля ушла вниз. Билли не закричал. Только выдохнул сквозь голосовой модуль что-то нечленораздельное, когда его ноги провалились в темноту, а рука инстинктивно вцепилась в край обрыва, отпуская один револьвер. Пальцы-манипуляторы впились в бетон, оставляя глубокие борозды. — БИЛЛИ! — голос Николь взорвался в наушниках. — Стоять! — рявкнул он, срывая вокалоид в радиоканале. — Не лезьте сюда! Я тут так нашумел, что нас точно спалят! Бляха, как невовремя — накрылась конспирация… Я… я нормалёк, — прохрипел он. — Висю… Вишу. Кажется, нашёл проход. Конструкт попытался подтянуться, но край осыпался, и он соскользнул ещё ниже. Теперь над поверхностью оставались только металлические пальцы, впившиеся в бетон. Ноги барахтались в воздухе, оттолкнуться было не обо что. — Билли, мы… — подала голос Энби. — Я сказал — не лезьте! — перебил он. — Вы в тепловизорах светитесь, как новогодние ёлки. А я хотя бы железка, меня не видно ТАК просто. Эос, мелкий, ты где? — Не дёргайся! — крикнула Белль. — Эос, к нему! Быстро! Маленький робот рванул с места, забыв про осторожность. Его маленькие лапки замелькали по щебню, поднимая пыль. Он нёсся к Билли, не думая о патрулях, о тенях, о маячащей смерти. Только о товарище. И в этот момент прямо перед банбу из темноты вынырнуло нечто. Жужжание. Механическое. Холодное. Дрон. Огромная стрекоза из металла и пластика, с двумя парами крыльев и единственным красным глазом-сканером. Он завис в полуметре от Эоса, уставившись на банбу. Эос замер. Его процессор лихорадочно перебирал варианты: Бежать? Прятаться? Атаковать? Дрон мигнул — один раз, два — и вдруг развернулся, взмыл вверх и исчез в темноте, оставив после себя только тонкий свист рассекаемого воздуха. — Чёрт, — выдохнула Белль. — Он нас засёк. — Армейский, — голос Вайза был мрачным. — Классическая модель «Стрекоза». Они у большинства подразделений на вооружении. Если передал данные… — Значит, армия рядом, — закончила Николь. — И они знают, что кто-то здесь. Не факт, что именно о нас, но знают. — А мы тут нелегально, — добавил Билли, всё ещё повисая над пропастью. — Шанс загреметь в тюрячку растёт с каждой секундой. Я ещё так молод! — Билли, заткнись и держись! — рявкнула Николь в общем канале. — Эос, он один был? Банбу только успел повернуть голову, как в пролом, куда провалился Билли, нырнула ещё одна «стрекоза». Устремилась в темноту шахты и исчезла, унося с собой изображения, данные, информацию. — Ушёл, — констатировал Вайз. — Вниз. Туда же, куда… — Куда я сейчас упаду, если вы не придумаете, как меня вытащить, — проворчал Билли. Край осыпался снова. Он соскользнул ещё на пару сантиметров. Банбу уже был у края. Его маленькие, но мощные манипуляторы вцепились в бронированное запястье Билли. — Чё?.. — удивился конструкт. — Малой, ты чего… ты же не вытянешь… Эос дёрнул. Билли, вес которого превышал массу банбу раз в десять, с удивлением почувствовал, что ползёт вверх. Модифицированные сервоприводы Эоса взвыли, но работали. Маленький робот тянул, перебирая лапками, вгрызаясь в каменистый грунт, и медленно, сантиметр за сантиметром, вытаскивал конструкта из провала. — Нихрена ж себе, — выдохнул Билли, вскарабкиваясь обеими ногами, когда его торс оказался на твёрдой земле. — Мелкий, да ты монстр! Фаэтоны, вы чем его кормите? Можно мне такое? Эос только моргнул глазами-камерами и перевёл дух — образно, потому что банбу не дышали. — Отходим, — скомандовала Белль, проигнорировав вопрос конструкта. — Быстро. — Живой? — выдохнула Николь, улавливая краем уха возню и скрип. — Вроде, — он сел, ощупывая корпус. — Царапины. Эх-ехе, я на днях столько на полировку отдал… Билли похлопал себя по бокам, проверяя, всё ли на месте. Кобура слева — на месте. Кобура справа — на месте. Только легче обычного. Он машинально потянулся к поясу, и… Замер. — Эос, — голос конструкта вдруг стал очень тихим. — Мелкий, ты мой ствол не видел? Банбу моргнул глазами-камерами и отрицательно мотнул ушами. Билли медленно, очень медленно, повернулся к провалу. Посмотрел вниз. В чёрную, бездонную дыру, уходящую куда-то в недра руин. — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет… Он метнулся к краю, рухнул на колени, вцепился в камни, вглядываясь в темноту. Там, глубоко внизу, что-то блеснуло — тускло, едва заметно. Металл. Родной. Его. Револьвер зацепился за торчащую из стены арматуру и теперь висел метрах в пятнадцати ниже края, раскачиваясь, как маятник. Гравировка на рукояти тускло поблёскивала в свете редких эфирных вспышек. — О, — выдохнул Билли с надеждой. — Вижу, вижу, родимый! Ща, ща, ща… ты там повиси немного, я сейчас что-нибудь придумаю… Он лихорадочно огляделся в поисках верёвки, троса, хоть чего-то. Ничего. Только камни и пыль. — Эос, может, у тебя есть лебёдка? — зачем-то спросил он. Банбу отрицательно мотнул ушами. — Понял, — вздохнул Билли. — Ладно, сам… Он снова посмотрел вниз, прикидывая расстояние. Потом опять на Эоса. Банбу невольно дёрнулся. Потом снова на револьвер. И в этот момент, будто услышав его мысли, ствол качнулся в последний раз — и соскользнул с арматуры. — «ПУЛЯЛО», НЕТ! — заорал Билли по внутреннему каналу, протягивая руку в пустоту. Для наблюдавшего за ним Эоса сцена была немая, драматичная. Револьвер падал. Медленно, как в плохом кино, кувыркаясь в воздухе, поблёскивая гравировкой. Ударился о выступ, подскочил, снова полетел вниз — и исчез во тьме. — Мой ревик… — голос конструкта дрогнул так, как не дрожал никогда. — Мой любимый… «Звездный рыцарь», лимитированная серия, с гравировкой… Я пять лет искал мастера, который возьмётся за мои хотелки! Пять лет, ты понимаешь?! Как «Стреляло» будет без него? Тишина в эфире была оглушительной. Николь открыла рот, закрыла, снова открыла. — Билли… — начала она осторожно. — НЕ НАДО! — взвыл конструкт. — Не надо меня утешать! Я знаю, что это просто железка! Просто кусок металла! Просто подарок от Лайтера… Просто… просто… Он уткнулся лицом в ладони. Плечи его мелко дрожали. — Там же гравировка… — донеслось сквозь пальцы. — «Самому быстрому стрелку Нью-Эриду». Я сам придумал. Сам заказал. А оно теперь там… внизу… с эфириалами… Эос подошёл к нему, осторожно тронул лапкой за локоть. Билли дёрнулся, но не отнял рук. — Билли, — голос Белль был мягким, каким она говорила только в самые тяжёлые моменты. — Мы вернёмся за ним. Обещаю. — Когда? — глухо спросил конструкт. — Через год? Через десять лет? Он там ржаветь будет! Эфир его сожрёт! — Мы вернёмся, — повторила Белль. — Сейчас — уходите. Тени близко. Билли поднял голову. Посмотрел на провал. Потом на Эоса. Потом в ту сторону, откуда доносились шаги. — Ладно, — сказал он севшим голосом. — Ладно. Но я запомню это место. С меня причитается. Он поднялся, отряхнул колени, бросил прощальный взгляд в темноту. — Прощай, Звёздный Рыцарь… — шепнул он. И, развернувшись, побежал за Эосом в темноту, в сторону сигнала. Где-то позади, в провале, тускло блестел металл. Револьвер ждал своего часа. Но Энби, наблюдавшая за происходящим с почтительного расстояния через оптику припасённого дальномера, вдруг замерла. — Вы не успеете, — сказала она ровно. — Чаго? — резко остановившись, вопросил роботизированный товарищ. — Вижу их. Двое. Идут прямо к вашей позиции. Метров пятьдесят, сорок пять… — Тени? — голос Билли сел. — Они самые. Эос замер. Конструкт поднялся на ноги, оставшийся револьвер уже смотрел в сторону приближающейся угрозы. — Билли, не смей стрелять, — выдохнула Николь, прекрасно знающая, что может учудить её подчинённый. — Ты видел, что они делают с теми, кто сопротивляется. — А что мне прикажешь? Сдаться? — Бегите. Спрячьтесь. Тяните время. Мы что-нибудь придумаем. Где-то там, в своём комфортабельном офисе на Шестой Улице, Вайз уже вгрызался в скачущие данные, пытаясь вычленить из эфирного шума хоть что-то похожее на стабильный разлом. Фея, подключённая к его терминалу, молнией прошивала закрытые базы, ища закономерности. Нэкомата в оперативной квартире, нервно постукивая хвостом, следила за перемещением меток на карте, готовая в любой момент метнуться на помощь. Белль же не отрывала взгляда от картинки с камер Эоса. Её пальцы побелели, вцепившись в подлокотники кресла. — Ага, придумаете, — буркнул конструкт, но сделал шаг назад, к провалу. — Эос, за мной. Если совсем прижмёт — прыгаем вниз. Авось не расшибусь. Девчата, прокси, вы лучше ищите выход. Мы тут как-нить… сами. Тени приближались. Медленно, неумолимо, как сама смерть. — Они знают, где мы, — прошептал Билли. — Идут прямо сюда. Если заметят — поминай как звали. От меня даже нечего будет на металлолом сдавать… Эос видел их через трещину в камне. Две фигуры. Матовые шлемы, оружие наготове. Ещё десяток метров — и они будут на месте. Однако сразу после реплики Билли те резко замерли. Неопознанные стояли в десяти метрах, медленно поворачивая головы, сканируя местность. Один сделал шаг в сторону укрытия Эоса. Банбу зажмурился. Не помогло бы, но он сделал это чисто инстинктивно. — Жесть, — выдохнул Билли по внутренней связи, сжимая единственный оставшийся револьвер. — Малой, ты чувствуешь? Эос чуть повернул голову, ушами-антеннами показывая вопрос. Билли не ответил. Несмотря на своё изначально военное предназначение и придурковатое поведение, котелок у него, что называется — варил. Цифровые мысли проносились в процессоре, наслаиваясь одна на другую: «У меня железное ядро, мне по определению не должно быть так страшно. А мне — пиздец как страшно. Я теперь понимаю, что ты чувствовал тогда. Это они… влияют. На логику. На протоколы. Просто своим присутствием.» Тени замерли. Казалось, они прислушиваются. Одна медленно повернула голову в сторону груды обломков, за которой прятались беглецы. Вторая же смотрела в противоположную сторону. — Бляха, — вновь выдохнул Билли. — Если что — прыгаем в дыру. Я первый, ты за мной. Держись за куртку. Эос кивнул — вновь беззвучно, одними глазами камерами, в которых можно было распознать настоящий страх. Тень сделала шаг. Второй. И в этот момент тишину разорвал рёв моторов. Старых, дребезжащих, натужных. Фары засветили из-за поворота, ослепляя пространство перед собой, выхлопные трубы выплюнули клубы дыма. Четыре машины, переделанных, усиленных, с крупнокалиберными пулемётами на крышах, влетели в зону обрушения на бешеной скорости. «Акулы Каверн». Печально известная банда рейдеров. Первый пикап нёсся прямо на теней. Водитель, судя по всему, либо не видел их, либо ему было плевать. Раздался дикий визг, гогот, стрельба в воздух — банда была в угаре. Тени дёрнулись, но запоздали. Пикап на полном ходу врезался в одну из фигур, сминая её капотом и впечатывая в стену. Хруст металла, пластика и чего-то ещё, мокрого, тошнотворного. Вторая тень исчезла во мраке — растворилась, будто её и не было. Автомобиль заскрежетал колёсами, врезавшись в груду обломков, и замер. Из кузова и салона посыпались люди — десять протокольских морд, вооружённых до зубов, в самодельной броне, с дикими глазами и злыми ухмылками под противоэфирными шлемами, разрисованными граффити. Из кабины второго джипа, остановившегося совсем рядом, выбрался огромный детинушка. Куча брони, причём некогда армейской, круглый шлем с восемью паучьими глазами, его правая рука была заменена массивным гидравлическим манипулятором, на конце которого поблёскивал электрокулак. — Ну и где эти уроды? — пробасил он, оглядываясь. — Где наши пацаны, которые сюда пошли? Мне птичка напела — они здесь пропали! Весь отряд! Ебучий Гроб со своей кодлой, спиздил бабло и съебался! Если этот уёбок сдох, сука, клянусь, я их трупы найду и на органы сдам то, что осталось. Из подъехавших следом двух пикапов высыпали ещё бандиты. Образовалась целая толпа уголовников — человек тридцать, не меньше. — Дэ-э-э, ну и дела, босс! — отозвался тощий бандюган с обрезом, осматривая безжизненный пейзаж разрухи. — Тут реально тихо, только вон та хрень у стены… — Кого ты там сбил, Сухарь? — гаркнул Босс в сторону водилы, который выполз из покорёженной кабины. — Да хз, чесслово, — почесал затылок непутёвый бандюган. — Вроде типок в броне какой-то. Не наш, это точно. Может исследователь? Один из членов шайки, покрупнее, с самодельным пулемётом, отделился от группы и направился к телу, впечатанному в стену, освещая проход фонариком. — Крутецкий на нём хабар, — протянул рейдер, разглядывая чёрную броню с фиолетовыми вставками. — Сколько отвалят за такого, если снять? Босс, глянь, тут ещё и ствол какой-то непонятный… Я таких не видал… Он наклонился, протянул руку к рукоятке такой-же матово-черной, как и остальной костюм, винтовки. Тело, лежавшее до этого совершенно неподвижно, придавленное раскуроченным капотом пикапа, с переломанной рукой, торчащей под немыслимым углом, с пробитым корпусом, резко, на грани человеческого восприятия, дёрнулось. Рука, ещё секунду назад казавшаяся мёртвой, взметнулась вверх. Пальцы сомкнулись на горле бандита, рванули. Хруст, булькающий звук, фонтаном хлынувшая кровь. Оживший труп вырвал пулемётчику кадык вместе с куском плоти, отбросил в сторону. Вторая рука уже вскидывала плазменную винтовку. Короткая фиолетовая очередь скосила второго, стоявшего ближе всех, расплавляя броню и оголяя кости. — КАКОГО ХУЯ?! — заорал Босс. Из темноты, из мрака, из ниоткуда, выступили ещё три фигуры. Чёрная броня, фиолетовые вспышки, бесшумные, быстрые, смертоносные. Началась резня. Бандиты палили во все стороны, пули рикошетили от стен, визжали, но тени двигались среди них, как жнецы. Попытки выудить их нашлемными и подствольными фонариками увенчивались лишь обозримыми контурами монолитных силуэтов. Один взмах — и человек оседал с перерезанным горлом. Очередь — двое падали, не успев даже вскрикнуть. Электрокулак Босса взметнулся, попытался сокрушить одну из теней, но та просто исчезла стремительным перекатом, а через секунду появилась сзади и выстрелила в упор. Тот прикрылся кулаком, однако проводка начала распадаться и истошно искрить. Вопли, мат, хруст, фиолетовые вспышки. Кровь заливала камни, смешиваясь с маслом и грязью. Эос смотрел, заворожённый ужасом. Его маленький процессор фиксировал каждую смерть, каждую вспышку, каждый предсмертный хрип. Неопознанные солдаты не спешили. Они двигались методично, хладнокровно, будто выполняли рутинную работу. Один из них, тот, что вынырнул из тьмы ближе к джипу с пулемётом, рванул с пояса небольшой баллон. Короткое движение — и цилиндр полетел в сторону машины. Выстрел плазмы в воздух — баллон взорвался, расплескивая вокруг густую, маслянистую фиолетовую жидкость, которая тут-же вспыхнула таким-же фиалковым пламенем. Джип начал плавиться. Металл потёк, как воск со свечи, пулемётная турель осела, проваливаясь внутрь. Рейдер, что стрелял из орудия закричал — недолго, потому что его ноги, руки, торс просто… растворились в шипящей массе фиолетового пламени. Через десять секунд от машины осталась только дымящаяся лужа с вкраплениями костей. — ГРАНАТЫ! — заорал Босс, отступая за груду обломков. — КИДАЙТЕ ГРАНАТЫ, ОЛУХИ! Рейдеры зашвырнули в сторону теней десяток гранат. Взрывы грохотали один за другим, поднимая тучи пыли и щебня. Осколки визжали, высекая искры из камней. — ДАЙ СЮДА! — Босс вырвал из рук подбежавшего бандита РПГ, прицелился… Монолитные шлемы солдат отражали яркие вспышки взрывов, бесконечный поток огня и фиолетового пламени своих выстрелов. Две тени одновременно шагнули вперёд. Из их наспинных ранцев полетели круглики, выпускающие с обеих сторон струи плотного, молочно-розового газа. Дымовая завеса, но не простая — густая, липкая, неестественно быстро расползающаяся. Один из рейдеров, замешкавшийся, оказался в полосе этого потустороннего тумана. Из гортани вырвался хрип, в преддверии истошного крика. Однако продолжения не последовало. Он развернулся к своим, снимая шлем. Кожа на его лице пошла пузырями, покрываясь чёрными, быстрорастущими кристальными наростами. Глаза побелели, закатываясь, рот открылся в беззвучном вопле — и из горла полезли эфирные щупальца. Он упал, забился в конвульсиях, но через секунду замер, превратившись в статую из плоти и кристаллов. — ЭФИРНОЕ ЗАРАЖЕНИЕ! — завопил кто-то из бандитов. — ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Слишком поздно. Дым расползался, пожирая пространство. А тем временем одна из теней подбежала к пикапу, всё ещё прижимавшему к стене её покалеченного товарища. Уперлась руками в искорёженный капот — и дёрнула. Гидравлика взвыла. Металл заскрежетал. Увешанный железом пикап, весом в несколько тонн, медленно, но неумолимо пополз в сторону, освобождая зажатое тело. Сбитый солдат рухнул на землю. Лежал неподвижно секунду, две. Потом его руки дёрнулись, ноги — с хрустом, от которого у нормального человека свело бы желудок — встали в нормальное положение. Суставы становились на место сами, кости срастались на глазах, лишь броня, вмятая в грудь, напоминала о том, что его когда-то сбила машина. Воин поднялся. Движения были чуть медленнее, чуть дёрганее, чем у остальных. Но он поднялся. Кивнул товарищу. И снова вскинул винтовку. — Да как так-то?! — заорал кто-то из рейдеров, узревший эту картину из бодихорроров. — Они не люди нихуя! Бой продолжался. Крики, выстрелы, фиолетовые вспышки. Но рейдеры всё ещё держались — их было много, они успели занять укрытия, пулемёты строчили не переставая. Один из бандитов, молодой, перепуганный насмерть, заметался в поисках укрытия. Рванул к груде обломков — прямо туда, где схоронились Эос и Билли. Замер. Уставился на них. — БОСС! — заорал он, тыча пальцем. — ТУТ ЕЩЁ ДВОЕ! Билли даже не дёрнулся. Просто поднял «Стреляло», прицелился и выстрелил. Бах. Пуля вошла точно между глаз, расколов бронестекло шлема и лопая голову изнутри, как арбуз. Бандит осел, не успев даже удивиться. Модифицированные разрывные револьверные пули монструозного калибра превосходили эффективностью изначальную задумку своего хозяина — «тупо сделать их круче». — Прости, братан, — буркнул конструкт, убирая ручную пушку. — Но у нас тут свои проблемы. Из руки мертвеца тут-же выкатилась граната без чеки. И в этот момент на их позицию прилетела ещё одна. Не простая — шипящая, выпускающая клубы розоватого, неестественно яркого дыма. — Охренеть, — выдохнул Билли, глядя, как дым расползается. — Не знаю, что это, но проверять не хочу. Он схватил Эоса за шкирку и рванул к краю провала. — Эос, прыгаем! — рявкнул он. — Эна?! — Банбу испуганно уставился в чёрную бездну. Чего?! — ПРЫГАЕМ, Я СКАЗАЛ! ДЕРЖИСЬ! И они сиганули вниз. В темноту, в пустоту, в неизвестность. — ЗВЕЗДНЫЙ РЫЦАРЬ, ЖДИ МЕНЯ! — заорал Билли на прощание, и его голос вместе с эхом взрыва разнёсся по шахте. Они падали. Эос вцепился в броню конструкта, его маленькие лапки дрожали, ушки беспомощно трепыхались в полёте. Билли, наоборот, казался почти спокойным — только в электронных глазах горело что-то безумное. Жёлтый свет казался ярче привычного. — Нормально всё будет, мелкий, — крикнул он сквозь свист ветра. — Я ж говорил — авось не расшибусь! В темноте мелькали очертания — балки, арматура, выступы стен. Билли, падая, вытянул руку, пытаясь зацепиться за одну из них. Пальцы-манипуляторы скользнули по металлу, сорвались. Он дёрнулся, изменил траекторию, ухватился за следующий выступ — на секунду повис, но ржавый металл не выдержал веса, обломился, и конструкт снова полетел вниз, приземляясь на выступ. — Ай-ай! — выдохнул он. — Тут скользко! Где-то там, в оперативной точке, Вайз замер, глядя, как метка Билли резко уходит вниз. — Они… прыгнули, — в шоке произнёс старший прокси. — КУДА?! — заорала Николь. — БИЛЛИ, ТЫ С УМА СОШЁЛ?! — Вниз! — донёсся сквозь помехи весёлый голос конструкта. — Тут темно, страшно, но, кажется, не супер глубоко! Ща долетим — отпишусь! — БИЛЛИ! Связь захрипела и прервалась. Эос вцепился мёртвой хваткой в алую куртку товарища, его маленькие сервоприводы гудели от напряжения. Билли прижал роботика к груди свободной рукой, пытаясь хоть как-то защитить. — Всё пучком, — прохрипел он, хотя в динамике уже не было прежней уверенности. — Я как скалолаз! Как в той серии… Ща зацеплюсь… В очередном прыжке он снова попытался ухватиться за балку, пролетавшую мимо. На этот раз пальцы сомкнулись, военного конструкта дёрнуло, он повис, но балка, подгнившая эфиром, не выдержала — с противным хрустом переломилась, и Билли рухнул вниз окончательно, уже не в силах изменить траекторию. — Блин, — только и успел сказать он. Билли сгруппировался, насколько мог, прижимая к себе маленького робота. В голове пронеслось: «Надеюсь, там внизу что-то мягкое… или хотя бы не очень твёрдое». Они падали. Быстро. Неудержимо. — Будь что будет, — выдохнул конструкт, мысленно закрывая глаза. Тьма поглотила их. Сверху доносились крики, выстрелы, фиолетовые вспышки. Бой продолжался. Нэкомата вскочила с места, её хвост встал дыбом. — Они что, реально сиганули в дыру?! — Так точно, — голос Феи звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Эхолокационный анализ крика агента Билли показывает прыжок с высоты примерно… не могу рассчитать, сильные эфирные помехи в последней активной точке. Шанс выжить — шестьдесят семь процентов. Если успеют использовать окружение и сгруппироваться. — Шестьдесят семь… — Белль закрыла лицо руками. — Это же Билли. Он сможет. Он должен сгруппироваться. — А если нет? — тихо спросила Нэкомата. Николь, мчавшаяся к руинам со сканером в поисках разлома, стиснула зубы. — Если нет — я лично спущусь в эту дыру и вытащу его. Хоть по частям. А этим тварям… — она запнулась. — Этим тварям я устрою такое, что они пожалеют, что вылезли из своих нор. Энби, помогай давай. — Кажется я нашла примерное направление. — отозвалась мечница. Где-то внизу, в темноте, падали двое. А наверху продолжалась резня.       В это же время под толщей бетона: Говорят, «Кто ищет — тот всегда найдёт». Или: «Страждущий да обрящёт». Только никто не уточняет, что именно обретёшь. Иногда это выход. Иногда — знак, свалившийся тебе на голову буквально с небес. Иногда — просто возможность сделать ещё один шаг, когда сил уже нет. Они шли. Точнее, Гашетка шла, а Апофеоз брёл следом, цепями задевая стены, оставляя за собой светящиеся борозды. Воздух становился всё тяжелее, но она не останавливалась. Не могла. Если остановится — сядет. Если сядет — не встанет. За очередным поворотом разумный эфириал вдруг замер. — Что там? — Гашетка повернула голову, всматриваясь эфирным зрением. Он не ответил. Просто смотрел вниз, на пол, где среди щебня и пыли тускло поблёскивал светящийся эфирным остатком металл. Револьвер. Не обычный — стилизованный, с гравировкой на рукояти. «Самому быстрому стрелку Нью-Эриду». Он лежал здесь, в нескольких метрах от них, будто ждал. Гашетка смотрела на него долго. Потом перевела эфирный взгляд на стены, на потолок, на запутанные ходы, уходящие в темноту. — Это как понимать? — спросила раненая снайперша. Голос сел, превратился в хрип. — Мы тут плутаем неизвестно сколько, а чья-то дорогая игрушка валяется прямо на пути? Апофеоз молчал. Его маска чуть наклонилась, разглядывая находку. — Может, знак, — выдавил он наконец. — Или аномалия. — Каверна любит выкинуть что-нибудь этакое, — Гашетка усмехнулась, но в ней не было веселья. — Слышала истории. Заведёт в тупик, покажет мираж, а потом — бац, и ты уже в коконе «Удремлённика», перевариваешься заживо. Или ну… просто разорвёт на куски. Лучше уж так. — Это не мираж, — Апофеоз протянул руку, коснулся монструозного ствола. Металл звякнул о металл. — Настоящий. — Ну и что это значит? — она посмотрела на него. — Что нам проще застрелиться, чем выход найти? Он поднял револьвер, покрутил в руке. Движения были неуклюжими, но осторожными — будто он боялся сломать. — Может, кто-то другой, — сказал он. — Потерял. И мы идём… за ним. Револьвер лежал в его ладони — тяжёлый, настоящий, с идеально сохранившейся гравировкой. И вес этот, такой знакомый, такой человеческий, дёрнул за какой-то ржавый трос в глубине памяти.       Оружейная «Платиновой Бригады», несколько лет до Образования Нулевой. Запах оружейной смазки, металла и свежего пластика. На стеллажах — десятки стволов, от штатных автоматов до экспериментальных образцов. — Выбирайте, — майор-оружейник обвёл рукой своё хозяйство. — Вам, как элитному подразделению, положен расширенный ассортимент. В разумных пределах, естественно. Сержант Ригс ходила вдоль стеллажей, цокая языком. Высокая, жилистая, с вечно ниспадающими на один глаз пурпурными волосами, она больше походила на цирковую гимнастку, чем на бойца спецназа. Но Альбиус знал — эта атлетичная женщина голыми руками задушит эфириала, если понадобится. — Это что за зверь? — она ткнула пальцем в массивный револьвер, поблёскивающий воронёной сталью. — «Гром-Р-6», — отозвался оружейник. — Калибр 12,7×55, барабан на восемь патронов, усиленная рама. Тяжёленный, зараза, но бьёт мама не горюй — любую броню до пятого класса прошивает с сотни метров. Ригс взяла пистолет, взвесила на ладони. Усмехнулась. — Это не ствол, это… молот. — Она покрутила барабан, прицелилась в стену. — Но мне нравится. Весомое. Когда кончатся патроны, можно просто долбануть врага по голове. Беру. Конрад фыркнул: — Тебе бы только долбать. — Тебя бы первого, серж. Для профилактики. Отец Гашетки выбрал классику. «Прейтон-20», не такой тяжелый тяжёлый, но надёжный, с отличной балансировкой. Он крутил его в руке, привыкая к весу, и довольно щурился. — Старый друг лучше новых двух, — прокомментировал он. — А новинки пусть молодёжь тестирует. Альбиус стоял у другого стеллажа. Там, за бронированным стеклом, лежал образец, от которого у него захватывало дух. Плазменный пистолет. Гладкие обводы, синий предохранитель, разъём для батареи. Новейшая разработка, ещё не принятая на вооружение. — Это можно? — спросил он оружейника. — Технически — нет. Экспериментальный образец, только полевые испытания. — Оружейник помялся. — Но для капитана Вара… могу сделать исключение. Если подпишете кучу бумаг. Альбиус колебался. Плазма — это мощь. Это будущее. Это… Прогремел выстрел. Женщина отошла от стрельбища, рассматривая дымящийся ствол. — Вар, — окликнула его Ригс. — Иди сюда. Он поспешил подойти. Та протянула ему свой новый «Гром». — Подержи. Капитан взял. Тяжёленный. Огромный. Простой, как лом. — Чувствуешь? — спросила она, одухотворённая произведением оружейного искусства. — Это не выстрел. Это решение. Ты нажимаешь на спуск — и проблема решается. Без батарей, без зарядок, без капризов. Либо ты, либо он. Честно. Конрад, подошедший сзади, хлопнул его по плечу: — Слушай старших, капитан. Плазма, конечно, красиво, но в бою важнее надёжность. А этот… — он кивнул на выбранный подругой ствол, — …этот не подведёт. Альбиус посмотрел на плазменный пистолет за стеклом. Потом на револьвер в руке. — Я подумаю, — ответил, поколебавшись. В итоге он взял экспериментальный плазменник. Полный жизни, горячий, верящий в прогресс. Конрад тогда только усмехнулся: «Ну-ну, посмотрим, как твоя игрушка выдержит эфирный шторм». Она не выдержала. Сдохла в первой же серьёзной переделке. Пришлось отбиваться штатным автоматом. А револьвер Ригс… она с ним никогда не расставалась. — …Вар? — голос Гашетки вырвал его из прошлого. — Ты где опять? Он моргнул эфирным светом. Посмотрел на револьвер в своей искажённой руке. На гравировку, которой раньше не было. На идеально сохранившийся ствол. — Знал одного человека, — сказал он медленно. — У неё такой же был. Не расставалась. Никогда. — И? — Она… погибла. Во время Падения — Он поднял глаза на Гашетку. — Должна была погибнуть. Снайперша смотрела на него, и в её взгляде за очками читалось что-то, чему она сама не могла подобрать названия. — Думаешь, это её? — Не знаю. У неё был… немного другой. — проговорил эфириал, продолжая вертеть ствол в клешнях. — Но если да — значит, Каверна решила… пошутить. — Оборжаться, — процедила Гашетка, с усилием поднимаясь. — У Каверны паршивое чувство юмора. Пошли. Найдём выход — навестим кладбище. — Кладбище. — повторил Апофеоз. Голос его скрежетнул, будто механизм заело. — Нам там самое место. — тихо ответила снайперша. И замолчала. Они смотрели друг на друга. В темноте, под землёй, среди руин. И каждый думал о своём кладбище. Академия Гелиос. Где я перестал быть человеком. Где моё тело сгорело, а вместо него осталось это. Падение. Когда домой никто не вернулся. Когда я ослепла. Когда я стала тенью самой себя. Оба — призраки. Оба скитались десяток лет, напоминая лишь отзвуки самих себя из прошлого. Он — монстр в цепях, отказавшийся умирать. Она — слепая снайперша с пустотой вместо души, которую необходимо постоянно чем-то заполнять. Встретились глазами. Помолчали. Гашетка выдохнула. Слишком много загадок. Слишком много странных совпадений. — Положи куда-нибудь, — махнула она здоровой рукой, указывая на ствол. — Если встретим хозяина — отдадим. Апофеоз сунул револьвер за пояс, туда, где цепи переплетались с броней. Нужно было искать выход. Гашетка не знала, сколько ещё они плутали. Час? Два? Время здесь текло иначе, растягиваясь резиной, заставляя каждый шаг длиться вечность. Гашетка чувствовала, как силы уходят с каждым выдохом. Потеря крови, контузия, сломанная рука — всё это складывалось в одну большую, тяжёлую усталость, которая давила на плечи, на веки, на разум. Она остановилась перед огромными гермоворотами, наполовину закрытыми и полностью заваленными обломками и мусором. Привалилась спиной к стене, сползла вниз. — Всё, — выдохнула она. — Привал. Минутку. Апофеоз замер рядом, не сводя с неё глаз. Эфирные цепи тихо звенели, остывая. — Плохо выглядишь, — сказал он. — Комплименты потом, — огрызнулась она, но без агрессии. Слишком устала для злости. Здоровая рука сама потянулась к карману, где лежала губная гармошка. Старая, потёртая, с царапинами на корпусе. Гашетка вытащила её, повертела в пальцах. — Харон научила, — сказала она, будто оправдываясь. — Бывший командир. Говорила, в самые тяжёлые моменты надо играть. Чтобы не сойти с ума. Апофеоз молчал. Она поднесла гармошку к губам. Здоровой рукой, одной, неуклюже — но пальцы сами нашли нужные позиции. Мелодия полилась тихая, тягучая, как смола. «Возвращение домой». Старая армейская песня, которую играли в казармах, когда ждали увольнительную. А он слушал. И слушал не ушами — памятью.       За часы до Падения. Командный пункт, заваленный картами и отчётами. Конрад зашёл без стука — позволительно только для него. — Вар, есть разговор. Капитан поднял голову от планшета. Сержант выглядел… необычно. Не так, как его видели окружающие — жёстко, собранно. В глазах — что-то, чего капитан раньше не видел. Беспокойство. — Садись. Что стряслось? Конрад сел напротив, положил руки на стол. Помялся. — Дочурка моя… Она в Хризоберилловой дивизии сейчас. Первая реально серьёзная операция. — Знаю, — Альбиус кивнул. — Уже наслышан. К нам не возьму, у нас тут и так… семейный подряд почти. Давно я её не видел, совсем уже взрослая, наверное. Она хороший снайпер, говорят. — Лучшая, — Конрад усмехнулся. — Я её учил. — Потом посерьёзнел. — Не надо её к нам. Их дивизию бросают в центр. В самое пекло. А я… Он замолчал. Альбиус ждал. — Вар, я понимаю, что это не по уставу. Понимаю, что просьба странная. Но… нельзя ли их перебросить куда-нибудь… подальше? Хотя бы на время? Хотя бы на первый день? Не знаю, сколько будет этот кавардак длиться… Альбиус смотрел на друга. На этого железного воина, который никогда ничего не просил для себя. — Конрад… — Знаю, знаю, — тот махнул рукой. — Нельзя. Забудь. Просто отец… — Я попробую, — перебил Альбиус. Конрад замер. — Что? — Я попробую, — повторил капитан. — Я воспользуюсь связями в штабе. Может Вейл поможет. Скажу, что нужен опытный снайперский отряд на фланге, прикрывать мост в район Януса. Это далеко от эпицентра. Там должно быть… относительно спокойно. Конрад смотрел на него так, будто Альбиус только что с луны свалился. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Старший офицер усмехнулся. — Только это в последний раз. Чтобы я больше не покрывал ваши… семейные обстоятельства. — Вар… дружище… спасибо. — Иди уже. Всё оформим. Через некоторое время отряд Гашетки ушёл прикрывать эвакуацию в район Януса. А через несколько часов Нулевая Каверна разорвала реальность. Центр выгорел дотла. Из-за неожиданного наката волн эфириалов от Хризоберилловой дивизии не осталось ничего. Кроме той, кто был на мосту. Планы Каверн никогда не совпадали с армейскими. Звуки плыли по туннелю, отражались от стен, уходили в темноту узких коридоров, бились об решётку узкой вентиляции. Гашетка закрыла глаза, и перед ней поплыли лица. Харон, улыбающаяся, со своим неизменным беретом и глазами, полными огня. Солдаты её старого отряда — мёртвые, живые, те, кого она уже не вспоминала годами. И отец. Тоже с гармошкой, тоже играющий эту мелодию, когда думал, что никто не слышит. Она играла, и с каждым звуком уходила боль. Хотя бы на минуту. Вырванный из грёз очередным аккордом, Альбиус Вар окинул музыкантшу взглядом. Посмотрел на её израненное тело, на сломанную руку, на пустые глаза за непроницаемыми очками. Если бы не я, ты была бы там. В эпицентре. Погибла бы сразу. Или мучилась бы дольше? Или… Он не знал. И никогда не узнает. Апофеоз смотрел на неё… может быть слишком пристально. Угольки в его глазницах горели ровно, спокойно. Впервые за одиннадцать лет он слышал чистую музыку. Не эфирный вой, не крики боли, не грохот взрывов — просто мелодию. Тихая, печальная, но живая. — Как называется? — спросил он, когда она остановилась, доставая флягу. — «Возвращение домой», — ответила Гашетка, убирая гармошку в сторону, дабы отпить. — Солдатская. Про то, как мы все хотим вернуться. Хотя бы иногда. — Домой, — повторил он. Слово далось с трудом. — Я забыл… где это. Она посмотрела на него. На монстра, который когда-то был человеком. На солдата, который потерял всё, включая право называться представителем её вида. — Может, найдём, — сказала она. — Если выберемся. Эфириал не ответил. Только цепи чуть дрогнули, и в этом звуке ей почудилось что-то, похожее на слабую надежду. Гашетка продолжила играть.       Параллельно этим событиям: — Ох… твою ж… Билли открыл глаза. Вернее, попытался открыть — один оптический сенсор не работал, залитый какой-то гадостью. Второй показывал размытую картину: темнота, пыль, и над ним — мордочка Эоса. — Эна-нан! — банбу тряс его за плечо, явно пытаясь привести в чувство. Билли, просыпайся! — Жив, жив, — прохрипел Билли, садясь. — Твою дивизию… Это что было? Потоп? Он оглядел себя. Куртка порвана, на корпусе — новые царапины, но главное — нога. Левая, ниже колена, вывернута под совершенно немыслимым углом. Кроссовок разорван, и из-под него торчали провода, печально мигая оборванными контактами. — Охренеть, — выдохнул конструкт. — Это ж сколько на ремонт уйдёт… Он попытался встать. Нога подломилась, он рухнул обратно. — Не работает, — констатировал он с удивительным спокойствием. — Совсем не работает. Ну… жить можно. Я крепкий. Эос, а ты как? Банбу подпрыгнул, показывая, что цел. Потом ткнул лапкой в потолок и развёл ушами — связи нет. — Чёт я тупанул конкретно, — Билли почесал затылок. Оптоволоконная шевелюра качнулась в такт голове. — Как выбираться будем? — Эна-нан-вата… — Эос задумался, потом начал жестикулировать. Тыкал в стены, в пол, в потолок, рисовал в воздухе какие-то схемы. Я всё-таки банбу прокси, буду разлом искать… — Погоди, — Билли всмотрелся. — Ты хочешь сказать… можешь попытаться найти здесь стабильный разлом? Эос кивнул. — Шансы? Банбу покачал лапкой — невелики. — Ну, выбор у нас небольшой, — Билли вздохнул. — Давай, малой, работай. А я пока… ногу попробую починить. Он откинулся на спину, приподнял покалеченную конечность. Зрелище открылось то ещё: голень вывернута в сторону, лимитированный кроссовок, на пару которых он откладывал несколько месяцев, разорван в клочья, из-под обмоток торчат пучки разноцветных проводов. Некоторые перебиты, некоторые просто болтаются, выдранные с корнем. Даже джинсы порвались сверх меры, явно не так, как задумывали дизайнеры. Разумный конструкт повертел ногой, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Гидравлика не отвечала, сервоприводы молчали, зато датчики боли орали благим матом — спасибо разработчикам за «полное погружение в человеческий экспириенс». Благо Билли хватало ума отключать эту функцию во время боевых операций. — Ладно, — он задрал штанину, обнажая металлический каркас. — Ща мы тебя, родимую… Пальцы-манипуляторы забегали по проводам. Из указательного выдвинулся маленький аппарат экстра-сварки — наследие военного прошлого, с учётом автономного существования в тылу врага. Билли цокал, прищелкивал, иногда шипя ругался сквозь несуществующие зубы, но работал быстро и уверенно — сказывался опыт полевого ремонта под огнём. Оборванные концы он скручивал, кое-как изолировал остатками изоленты, которую всегда носил в кармане («На всякий случай, а то мало ли»). — Должно держать, — пробормотал он, соединяя красный с красным, чёрный с чёрным. — Ток пойдёт? Пойдёт. Гидравлика? Перебьётся. Главное, чтоб не отвалилась на ходу. Он похлопал по ноге, проверяя. Сервоприводы дёрнулись, но встали на место с противным хрустом. Провода заискрили, потом успокоились. — Нормалёк, — объявил Билли. — Хромать буду, как старый пират, но идти можно. Эос уже развернулся, чтобы начать сканирование, но вдруг замер. Его уши-антенны дёрнулись. — Что там? Банбу ткнул лапкой в сторону одного из узких туннелей. Потом в свой сенсор. Потом снова в туннель. — Сигнал? — Билли прищурился. Вспомнил изначальную цель. — Клиент? Он ближе? А чё мы тогда не можем нашим звякнуть? — Эн-нана-эна. — Эос энергично закивал. Маячки обнаруживаются в пассивном спектре. — Ну, хоть что-то хорошее, — конструкт попытался улыбнуться глазами. — Ладно. Идём к нему. А разлом по пути поищем. Если повезёт — и клиента спасём, и сами выберемся. Он поднялся, опираясь на стену. Нога противно хрустела, провода искрили, но держала — чудом, на честном слове и остатках гидравлики. — Эос, веди. Я за тобой, салага. Йо-хо-хо и бутылка омывайки. Банбу шагнул в темноту. Конструкт, ковыляя, поплёлся следом. Тьма здесь была особенной — не просто отсутствие света, а плотная, осязаемая, будто они плутали в толще чёрного ледника. Эос двигался бесшумно, его маленькие лапки почти не касались земли. Билли ковылял сзади, стараясь не слишком громыхать, но получалось плохо — нога то и дело издавала предательский скрежет. — Ну и местечко, — пробормотал он, чтобы хоть что-то сказать. — Прям как в том старом спешале, где Первый Звёздный Рыцарь спускался в подземелья тёмной империи. Помнишь, Эос? Там ещё была такая драматичная сцена, когда он потерял свой бластер… Ты смотрел вообще? Банбу не ответил. Только уши-антенны чуть дрогнули — он сканировал пространство, и на разговоры у него не было лишних ресурсов. — Молчишь? Ну да, тебе не до того. — Билли вздохнул. — А я вот думаю… странно всё это. Он шёл, переставляя ноги, и с каждым шагом мысли становились всё тяжелее. Не физически — ментально, насколько это возможно для разумного конструкта. Здесь, в давящей темноте, где не нужно было никого развлекать, не нужно было палить из револьверов и отпускать шутки, на него вдруг навалилась тишина. Настоящая, внутренняя. А ведь если подумать, — пронеслось в процессоре, — я сейчас иду по руинам с банбу, который едва ли может связать два слова. Не, Эос конечно добрый малый, Фаэтоны постарались над его интеллектом, но… Даже подоставать некого. И что я делаю? Начинаю разговаривать сам с собой. Классика. Вот поэтому я не люблю оставаться один. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Банбу всё-таки уловил изменение в голосовом модуле товарища. Не вопрос, не команда — что-то другое. Он не понимал этого «другого», но знал, что в такие моменты разумный конструкт иногда говорил странные вещи. Банбу чуть замедлился, пропуская товарища вперёд, и тихо пискнул: — Э-на? Билли? — А? — тот очнулся от наседающих мыслей. — Чего, малой? Эос замялся. Робот прекрасно осознавал своё… положение в иерархии этого мира. Слова давались ему с трудом — не потому, что он не умел говорить, а потому что его «слова» были скорее сигналами, пакетами данных. Но для Билли он попытался. — Э-на вата-н-на? — выдавил он. Ты… грустный? Сканеры показывают… изменение голоса. Нестабильность. Билли уставился на роботика. Потом расхохотался — негромко, чтобы не привлекать внимания незримых врагов, но искренне. — Эос, ты что, за моим настроением следишь? — он покачал головой. — Нет, не грустный. Так… задумался просто. У нас, у людей… ну, у тех, кто мыслит, как люди, бывает. — Эна? Вата-на. Эн-нана. — Эос наклонил голову, его камеры моргнули. Люди? Ты — конструкт. Я — банбу. Разница. — В том-то и дело, — Билли вздохнул. — Мы — конструкты. Но я помню, точнее, заново познал каково это — быть человеком. Ну, не совсем, но достаточно, чтобы сходить с ума от осознания. А ты? — Эн-на. Эн-э. Энана, — ответил банбу после паузы. Я — Эос. Я — это я. Другого не знаю. — И не надо, — Билли протянул руку и потрепал его по уху. — Ты лучше меня, мелкий. Серьёзно. У тебя хотя бы нет этого… груза. Эос не совсем понял, что значит «лучше», но сигнал от ладони Билли был тёплым. Дружеским. Он чуть прижался к ней, потом снова сосредоточился на маршруте. — Вата-ина, — ответил роботик. Клиент ближе. Сигнал сильный. — Веди, — кивнул Билли. И добавил тише: — Спасибо, что слушаешь. — Э-на, — отозвался банбу. Это значило: «Всегда пожалуйста». Или просто «понял». В их общении граница была размытой. Раньше, пока я колесил с Сынами Калидона по Объездной, всегда была компания. Большой Папаня, Цезарь, Лайтер… Чёрт, Лайтер. Как я ему в глаза то смотреть буду? «Прости, брат, посеял твой царский подгон». Надеюсь, у него там всё хорошо. Надо будет им позвонить, а лучше заехать в гости. А я тут, в дыре, ковыляю за банбу, потому что надо кого-то спасать. Билли поймал себя на мысли, что в этом нет ничего плохого. Спасать — это хорошо. Это придаёт смысл. Но когда ты идёшь один (ну, с натяжкой полтора) в темноте, когда никто не видит твоей лицевой пластины и не слышит звука твоего голосового модуля, начинаешь задумываться: а кто ты вообще такой? Сначала он был никем. Просто включился посреди свалки. Потом он обрёл имя. Билли Кид, чемпион Калидона. Потом — просто скиталец. Сейчас — «Хитрый заяц». А если отбросить все эти ярлыки? Если снять маску клоуна? Он вспомнил, как впервые после ухода из банды приехал в Нью-Эриду. Город встретил его равнодушным шумом, и он понял: здесь нельзя быть просто собой. Оказывается, чтобы доказать, что ты «живой», надо пройти какой-то дурацкий тест. Здесь нужно играть роль. Иначе — город тебя сожрёт. Иначе — тебя настигнут те самые мысли, от которых хочется найти ближайший реактор и шагнуть внутрь. — Эос, — позвал он вдруг. — А тебе никогда не бывает… ну, тоскливо? Банбу обернулся, моргнул глазами-камерами. В его взгляде читалось: Э-на? «Ты о чём? Я вообще-то занят, нашим выживанием тут занимаюсь». — Ладно, проехали, — махнул рукой Билли. — Я просто задумался. Знаешь, у нас, у разумных конструктов, есть одна проблема. Мы слишком хорошо умеем думать. А когда думаешь слишком хорошо — начинаешь видеть вещи такими, какие они есть. Без прикрас. Он снова пошёл, стараясь не хромать так заметно. Наверное, поэтому я постоянно шучу. Чтобы не видеть. Чтобы не думать. Потому что если перестать — сразу станет понятно, что мы все здесь просто игрушки. У меня идеальное тело, я могу жить вечно, если не разобьюсь или меня не подстрелят. Но зачем? Ради своих друзей? Да, наверное так. Но если задумываться… вообще? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. — Ладно, — сказал он уже вслух. — Тупая наука — философия. Для тех, у кого нет других забот. Эос, а мы по кругу часом не плутаем? Где там наш клиент? Банбу вдруг замер, подняв лапку. Его уши-антенны дёрнулись, настраиваясь на что-то. — Что там? — Билли напрягся, отстёгивая кобуру с единственным револьвером. Эос ткнул в сторону — туда, где за грудой обломков угадывался тёмный проём. Не просто проём — вентиляционная шахта, чудом уцелевшая после обрушения. Решётка была сорвана, и из темноты доносился слабый, едва уловимый звук. — О, повезло-повезло. Ты слышишь, мелкий? Билли подошёл чуть ближе, получше развернул голову аудиосенсором, в попытке разобрать, что же там такое. Звук был странным. Не эхо, не шум осыпающихся камней. Что-то другое. Мелодичное. Живое. — Это… музыка? — прошептал он. Где-то там, в глубине, кто-то играл на губной гармошке. — Эос, — голос Билли вдруг стал серьёзным, без обычной дурашливости. — Там кто-то есть. Наш клиент? Банбу проверил сигнал и энергично закивал. — Э-на-ва. Так точно. Направление сходится. — Тогда пошли, — конструкт поправил пушку в кобуре. — Только тихо. Мы не знаем, кто там ещё может быть. Они двинулись к шахте, и с каждым шагом звук становился всё отчётливее. — Эос, — Билли присел у входа в вентиляцию, оценивая размеры. — Я туда не пролезу. Даже если очень постараюсь и перестану недельку разряжать энергобатареи. Банбу заглянул внутрь, посветил глазными фонариками. Узко, но для него — в самый раз. — Эна-нан, — он ткнул себя в грудь, потом в темноту, потом изобразил лапкой бегущего человечка. Я на разведку. — Давай, — кивнул старший товарищ. — Только осторожно. Если что — сразу назад. Я тут посторожу. Эос скользнул в шахту, его лапки почти бесшумно зашуршали по металлу. Билли остался у входа, прислушиваясь. Где-то в глубине всё ещё звучала мелодия — тихая, тягучая, полная тоски. Старая армейская песня. Откуда-то из глубинных архивов всплыло название. «Возвращение домой». — «Возвращение домой», — пробормотал «Лучший стрелок Нью-Эриду». — Значит, наш клиент точно военный. Или бывший. Он прислонился к монолитному обломку, стараясь не наступать на больную ногу. Рука невольно коснулась куска бетона, однако поверхность отдала… необычной ребристостью. Билли невольной опустил глаза на место, где пальцы соприкасались со стеной: Чё это? Цепи? Вмонтированы в стену что-ли? Сомнительное дизайнерское решение… Мысли же, не дающие покоя, снова потекли в непривычное русло, диктуемое давящей атмосферой руин: Вот как так получается, а? Я стою, жду, а кто-то другой лезет в пекло. Всю жизнь я всегда был первым. Ну… сколько себя знаю. А теперь — хромой приколист на подхвате. Даже ствол любимый просрал (хотя «пуляло» и «стреляло» в принципе я люблю в равной степени)! И непонятно, сколько так ещё пробуду… Эос тем временем полз. Вентиляция была старая, местами проржавевшая от эфирной коррозии, но держалась. Удивительно, что она вообще сохранилась. Провода свисали пучками, кое-где искрили. Банбу аккуратно их обходил, прижимаясь пухленьким тельцем к стеночке — не хватало ещё замкнуть тут всё к чёрту. И вдруг он замер. Прямо перед ним, в переплетении кабелей, висела она. «Стрекоза». Армейский разведдрон, тот самый, что нырнул в провал раньше. Он застрял в проводах, как муха в паутине, крылья беспомощно подёргивались, красный глаз-сканер тускло мигал. — Э… на? — Эос моргнул. Дрон дёрнулся, пытаясь освободиться, но провода держали крепко. Паучок нашёл добычу, — пронеслось в голове у банбу. Он осторожно протянул лапку, ухватился за корпус и рванул. Провода затрещали, дрон вылетел из «паутины» и забился в лапках Эоса. Банбу сжал его покрепче и быстро пополз назад. — Эна! Нан-на! — заверещал он, высовываясь из вентиляции. В лапках у него трепыхался дрон. Я поймал! Тут дрон, что сверху был! — Охренеть, — Билли вытаращил оптику. — Ты чего, охотиться на них решил? Он взял стрекозу, повертел в руках. Дрон всё ещё работал — камера мигала, передатчик, судя по всему, тоже. — Так-так-так, — конструкт задумался. — Если он рабочий, значит, сигнал куда-то идёт. Или, по крайней мере, записывает. Он покосился на вход, откуда доносилась музыка. Потом на дрон. Потом снова на вход. — Рискнём, — решил он. Билли поднёс дрон к себе, развернул камерой так, чтобы в кадр не попадало его лицо. Только фон — руины, темнота, и где-то далеко, почти неслышно, мелодия. — Эй, товарищи армейцы, что там наверху, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но с привычной дурашливостью. — Мы тут застряли в руинах, связи нет, а у нас спасательная операция срывается. Если кто нас слышит или увидит эту запись — там, под завалами, люди. Вроде как живые. Слышите музыку? Это… клиент наш играет. Ну, не клиент, а, скажем так, объект спасения. — Он усмехнулся. — Хорошая мелодия, правда? «Возвращение домой». Лично я бы выбрал что-нибудь повеселее, но, знаете, в нашем положении и такая сойдёт. Может это кто-то из ваших знакомых? Он перевёл дух. — Короче, армия, или кто там сейчас заправляет в этом секторе, если вы это увидите — там, под землёй, выжившие. Наши. И может быть даже ваши. Сделайте что-нибудь, а? Мы тут сами как-нибудь выберемся, но их… их спасите. Особенно того, кто играет. У него хорошо получается. Он плавно начал отпускать дрон в ту сторону, откуда они пришли. Держа его лишь двумя пальцами, крылышки «Стрекозы» начали усиленно работать. Та, словно поняв замысел своего пленителя, взмыла в воздух и устремилась обратно в шахту, вверх, к поверхности. — Давай, лети, малютка, — махнул рукой Билли. — Передавай привет. Эос проводил дрон взглядом, потом снова нырнул в вентиляцию — на этот раз чтобы исследовать провода. Билли остался у входа, прислушиваясь к мелодии. — Значит, «Возвращение домой», — тихо сказал он себе. — Хороший выбор. Символичный. Внутри него, где-то в глубине процессора, шевельнулось что-то тёплое. Может, не всё так плохо. Может, мы правда кого-то спасём. Эос тем временем добрался до места, где провода были особенно густыми. Он осторожно касался их лапками, сканируя, ища, что можно замкнуть, чтобы хоть как-то помочь их поискам. Его маленький процессор лихорадочно перебирал варианты. Продвинутый скан показывал переплетения узлов и возможные исходы, за что может отвечать тот или иной моток проводов. — Э-э-э… — протянул он, найдя нужный пучок. Он потянул — и вдруг его тряхнуло. Искры брызнули во все стороны, банбу дёрнулся, но лапку не отпустил. Ток пробил его насквозь, системы на секунду зависли, но корпус выдержал. Чтобы его повалить нужен был разряд раз в десять мощнее — спасибо хозяевам за изоляцию. Где-то в глубине, за толщей бетона и стали, раздался скрежет. Гермоворота, те самые, что в глубинах исследовательских комплексов отвечали за изоляцию одной секции от другой, дрогнули и начали разъезжаться в стороны, сбрасывая с себя обломки. — ЭНА! — радостно взвизгнул Эос, вываливаясь из вентиляции. Сработало! Билли даже не успел ничего сказать — рядом с ним, буквально в двух метрах, стена поехала, открывая проход в соседний туннель, раскидывая вокруг мусор и дребезжащие крепления. Помельче, чем тот, из которого они пришли, но всё же проход. — Твою ж дивизию! — выдохнул конструкт. — Эос, ты чего творишь?! Банбу, протиснувшись сквозь вентиляцию, подбежал к нему, довольно потряхивая ушами. — Эна-нан! — он ткнул в открывшуюся дверь, потом в сторону музыки. Проход нам открыл! — Я понял, ты молодец, — Билли схватил его за шкирку. — Но больше ничего не трогай, понял? НИЧЕГО! А то нас тут с тобой так перемкнёт, что собирать будет нечего. Эос кивнул, но вид у него был довольный. — Ладно, — Билли перевёл дух и прислушался. Музыка, к сожалению, стихла. — Пошли. Там, кажется, наш клиент. Спасательная операция продолжалась.       А раненая снайперша тем временем играла. Гашетка закрыла глаза под очками, и перед ней проплывали лица тех, кого она потеряла, и тех, кто ещё держался рядом. Отец, Харон, Николай, Магус, Орфея, Флора… И он. Тот, кто стоял сейчас в двух шагах и слушал, затаив дыхание — насколько это вообще возможно для истощённого эфириала. Последний аккорд замер, растворяясь в тишине. Композиция окончена. Гашетка открыла глаза, убирая гармошку в карман. — Всё, — выдохнула она. — Перерыв окончен. Она уже собралась подняться, опираясь на стену, но в этот момент сзади, прямо за её спиной, раздался низкий, нарастающий гул. Гермоворота — те самые, у которых она только что сидела — взревели. Красный свет вспыхнул по периметру огромных дверей, вырывая из темноты груды обломков, мусора и перекрученной арматуры. Механизм заскрежетал, завыл, и створки дрогнули. Гашетка дёрнулась, вскидывая здоровую руку, но оружия в ней не было. Она откатилась в сторону, прижимаясь к стене, сердце бешено заколотилось где-то в горле. — Апофеоз! — выдохнула она. Он уже был рядом, цепи взметнулись, готовые к атаке, но пока не били — он ждал, оценивал. Ворота раздвигались. Медленно, с грохотом, разбрасывая обломки, словно щепки. Пыль взметнулась тучами, застилая красный свет, и в этом алом мареве проём расширялся, открывая черноту. Апофеоз напрягся. Его цепи, до этого безвольно волочившиеся по полу, взвились в воздух, принимая на себя новый вес. Потолок над ними затрещал — вибрация от ворот передавалась наверх, заставляя и без того шаткую конструкцию жаловаться. — Держишь? — прикрикнула Гашетка, прижимаясь к стене. — Держу, — сквозь скрежет ответил он. — Но долго… не смогу. — Каверна не перестаёт удивлять, — прохрипела Гашетка, пытаясь унять дрожь. — То тупик, то вдруг проход… Видно что? Апофеоз всмотрелся в темноту. Его глазницы горели ровным, напряжённым светом. — Там кто-то есть. — Враги? — она сжала кулак здоровой руки. — Те… в чёрном? — Не знаю, — эфириал сделал шаг вперёд, заслоняя её собой. — Слишком мутно, много эфирной пыли. Ворота разошлись достаточно, чтобы в образовавшемся проёме показалась тьма. Не такая, как вокруг — другая. Глубокая, тянущая холодом, а вместе с ней хлынул и поток «свежего» воздуха. Снайперша вдохнула полной грудью. По крайней мере попыталась. И тут из глубины донеслись звуки. Отдалённые, но чёткие в акустике туннеля. Гашетка замерла. В памяти мгновенно всплыла та стычка — оживший солдат в чёрной броне, которого ни пуля, ни лазеры не брали, пока Альбиус не разнёс ему голову через видимую рану из «Пирифлегетона». Если это снова они… Пистолеты не помогут. — Альбиус, — прошептала она, дёргая его за цепь. — Винтовку. Быстро. Апофеоз качнулся. Цепи натянулись до предела, сверху посыпалась мелкая крошка. Он смотрел в проём, и в его глазницах, в двух умирающих угольках, разгоралось что-то новое. Он повернулся к снайперше, в глазах — вопрос. — Ты сможешь? — спросил он. В голосе — не сомнение, а скорее беспокойство. — Смогу, — огрызнулась она. — Если это те твари, я лучше умру с оружием в руках, чем просто сдамся. Альбиус протянул ей «Плач», покоившийся всё это время на ремне. Гашетка приняла снайперскую винтовку здоровой рукой, пристроила на сгиб локтя, забывая о переломе. Тот в ответ стрельнул острой болью от веса ствола. Мгновенно опустившись на колено и уперев «Пирифлегетон» о ближайший обломок прицелилась в проём. Дрожь в пальцах унялась — оружие всегда придавало ей уверенности. И всё же губу снайперша по старой привычке всё-равно прикусила. — Давай за мной, — шепнула она. — Схоронимся. Надо посмотреть, оценить ситуацию, прежде чем пальбу начинать. — Здраво. — с шипением выдохнул разумный эфириал. Они скользнули за груду обломков, прижимаясь к холодному камню. Апофеоз приглушил свечение цепей, почти растворившись в темноте. Гашетка замерла, глядя через эфирное зрение. Голоса приближались. Теперь можно было различить отдельные слова. Живые, человеческие, с лёгкой дурашливой интонацией, однако чуть… электронные, будто с помехами. И другой, немного отдалённый, похожий на механическое попискивание, будто кто-то переговаривался на непонятном языке. —…Эос, ты уверен, что нам туда? Тут темно, как… не буду продолжать, а то Белль будет ругаться, мол плохому тебя учу… Слышишь? Тишина какая. Может, нам показалось с музыкой? — Э-на-на! — ответил тонкий писк. — Ладно-ладно, верю. Но если там пусто — я с тебя за эту прогулку потребую новую ногу. И не какую-нибудь, а с подогревом и массажем… И чтоб стреляла! У меня счётчик мотает с начала приключения, между прочим. Гашетка слушала этот странный диалог и не верила своим ушам. Это были не монолитные воины. Это был кто-то другой. Совсем другой. Она опустила винтовку, повернулась к Апофеозу. — Мне мерещиться? — Они… не те. — Он смотрел в проём, и в его глазницах мелькнуло что-то, похожее на… удивление? — Эти говорят. Те молчали. Даже в эфире. — Тогда кто? Он покачал головой. В проёме, в красноватом свете аварийных ламп, показались две фигуры. Одна — высокая, в разодранной красной куртке, с неестественно вывернутой ногой, хромающая, но упрямо шагающая вперёд, вглядываясь во тьму яркими глазами-фарами. Вторая — маленькая, похожая на игрушечного зайца с большими ушами-антеннами, скачущая рядом. — О, смотри, красный свет — дороги нет, — сказала высокая фигура. — Прям как в том эпизоде, где Звёздные Рыцари попали в преисподнюю к Рагнабоссу. Эос, держись ближе, тут могут быть ловушки. — Эна! — пискнул маленький банбу. Гашетка медленно, очень медленно, выдохнула, вдохнула. В голове не укладывалось: откуда здесь, в руинах, взялся конструкт в ковбойской куртке и банбу-разведчик? Она была готова ко всему — отряду тех неопознанных, ужасающей аномалии, толпе высших эфириалов, да хоть сдохнуть здесь и сейчас просто так. Но это… это уже слишком. — Альбиус, — прошептала она. — Я, кажется, схожу с ума. — Нет, — ответил он со знанием. — Они настоящие. Гашетка посмотрела на него. Потом снова на приближающиеся фигуры. — Ладно, — решилась она, взвесив все «за» и «против». — Сидим тихо. Посмотрим, что будет. Если это ещё один прикол от Каверны — пристрели меня из револьвера, чтоб наверняка. Я уже не могу нахуй. — Ругательства не помогут. Они замерли в тенях, наблюдая за сюрреалистичной картиной. А навстречу им, через открывшиеся ворота, шли те, кого они совсем не ждали. Наверху, над руинами, дрон-стрекоза вынырнул из провала и устремился к базе, унося с собой запись и тихую мелодию, которую теперь услышат многие.