Вымышленные существа

***

Они появлялись в сумерки, в тот размягченный, акварельный и зыбкий час, когда тени телятся, теряют свою дневную четкость и начинают жить собственной, призрачной и полной тайны жизнью. Я, мальчик, запертый в аристократических покоях петербургского особняка, звал их Теневиками. И сейчас, спустя десятилетия, я не могу с уверенностью сказать, видел ли я их на самом деле или же мое болезненно одинокое детство, лишённое братьев и сверстников, отчаянно рождало этих фантомов из причудливых узоров дорогих обоев, из глубоких, бархатных складок портьер, из случайных клякс чернил на полированной столешнице моего письменного стола, из трепета пламени в камине. Мир взрослых — густой, плотный, тяжеловесный, пахнущий лампадным маслом, лакированным деревом и непробиваемым самодовольством — был мне глубоко, физиологически чужд. Его обитатели, включая моих родителей, казались мне неуклюжими, громоздкими марионетками, чьи нити я не мог разглядеть, но чью искусственность ощущал каждой клеткой своего существа. Их разговоры, их заботы, их смех — всё это было обложено толстой коркой условностей, сквозь которую не мог пробиться ни один живой луч. Зато мир Теневиков был соткан из тончайших, почти невесомых материй: из пылинок, танцующих в луче закатного солнца, как триллионы микроскопических балерин; из отзвука далёкого колокола, долетавшего с колокольни Смольного собора; из лёгкого, сладковатого головокружения, если слишком быстро кружиться на месте, раскинув руки; из едва уловимого аромата увядающей сирени, принесённого ветром из нашего сада. Они не были ни добрыми, ни злыми в человеческом понимании этих слов. Их природа лежала по ту сторону таких примитивных, дуалистических категорий. Скорее, они были безразличными, но пристальными созерцателями, тихими коллекционерами мелких, никем не замеченных событий, ускользающих деталей бытия. Я представлял, что они питаются забытыми, потерянными впечатлениями: угасшей улыбкой, так и не сорвавшейся с губ; невысказанной, но яркой мыслью; каплей дождя, так и не упавшей на землю, а застрявшей, словно бриллиант, в серебряной паутине; вздохом, украденным у ночи. Они ловили эти мгновения, упущенные миром взрослых, целиком занятых своими бессмысленными, на мой взгляд, ритуалами — подсчётом доходов, церемонными визитами, пустыми разговорами о политике и светских сплетнях. Один из них, самый постоянный мой спутник и друг, обитал в тонкой, похожей на молнию трещине, рассекавшей лепнину потолка моей детской. Я назвал его Люмэн. Он был существом, сотканным из самого света и пыли, и его тело, если это можно было назвать телом, состояло из вечно перемещающихся, переливающихся, золотистых частичек, напоминавших космическую пыль. У него не было лица, но я всегда, безошибочно чувствовал его внимание — острое, чуть ироничное, глубоко заинтересованное. Люмэн был идеальным слушателем. Он являлся, когда я, устав от тягостной, давящей реальности, начинал шепотом, доверительно рассказывать ему свои истории — о корабле, сделанном из спичечного коробка, способном доплыть до самого горизонта; о тайном, никому не ведомом ходе в самый глубинный угол нашего запущенного сада; о девочке с огромными карими глазами, мелькнувшей всего на мгновение в окне пролетавшей кареты. Он впитывал мои слова, и мне казалось, что в его бестелесной, сияющей форме они обретали настоящую, сверкающую, вечную жизнь, тогда как в ушах взрослых они бы просто умерли, не родившись, сраженные насмешкой или равнодушием. Другое существо, более редкий и торжественный гость, появлялось в затхлой, величественной библиотеке моего отца. Оно рождалось из сложного букета запахов старой кожи переплетов и пожелтевшей, хрупкой бумаги, из густой, почти осязаемой тишины, нарушаемой лишь священным шелестом переворачиваемых страниц. Это был Книгочей — молчаливый, неподвижный страж фолиантов, хранитель мудрости. Он не взаимодействовал со мной напрямую, но я кожей чувствовал его безмолвное одобрение, когда мои пальцы с благоговением тянулись к Плинию или «Метаморфозам» Овидия, и лёгкое, холодное, вежливое отторжение, когда моя рука невольно тянулась к какому-нибудь легковесному, новомодному роману. Книгочей был существом чистой, кристаллизованной памяти, хранителем ушедших эпох, и его присутствие наполняло комнату незримым гулом забытых языков, отзвуками давних битв и шепотом древних поэтов. Были и другие, менее заметные, но столь же реальные для меня. Существо из садовой паутины, которое не ловило мух, а плело из росы и лунного света хрустальные сети для снов. Существо, вечно танцующее в языках пламени камина, — вечно умирающее и вечно возрождающееся в своем огненном экстазе. Существо тишины, появлявшееся в те редкие минуты, когда в доме вдруг стихали все звуки. Каждое из них было порождением и воплощением какой-то одной, особой, почти нематериальной субстанции мира — звука, запаха, тактильного ощущения, самого воздуха. Я никогда не пытался прикоснуться к ним, поймать их или как-то иначе подтвердить их физическое существование. Это было бы величайшим кощунством, грубым разрушением самой их эфемерной сути. Они были гостями из мира, где форма неотделима от сущности, где идея и её воплощение суть одно. Моя вера в них была абсолютной, чистой и не нуждающейся в вульгарных доказательствах. Они были для меня более реальны, более осязаемы, чем толстый, вечно пьяный и пахнущий потом и лошадьми кучер дядя Прохор, чем моя вечно хнычущая гувернантка мадемуазель Ошетт с её бесконечными жалобами на мигрень и сквозняки. Всё рухнуло в один прекрасный и ужасный день — день моего отъезда в лицей. Мир взрослых, который я так успешно игнорировал и от которого отгораживался своим воображением, грубо и неумолимо предъявил свои права. Мой дорожный чемодан из свиной кожи был упакован, пролётка с нетерпеливо похрапывающей лошадью ждала у парадного подъезда. В последний раз, сжимая в кармане кулаки от отчаяния, я зашёл в свою комнату, чтобы попрощаться с Люмэном. Я впился глазами в знакомую, родную трещину на потолке, умоляя его, вкладывая в этот мысленный крик всю силу своей веры, появиться, показаться хоть на мгновение, дать мне знак. Но потолок был пуст и безмолвен. Лишь обычная, серая пыль неподвижно лежала в луче утреннего солнца, безжалостно яркого и лишённого всякой магии. И я понял тогда страшную, окончательную вещь: Теневики не исчезают сами по себе. Они просто покидают тебя, без сожаления и прощаний, когда ты перестаёшь быть достойным их тонкого, изысканного общества. Когда твоё восприятие грубеет, покрываясь мозолями от прикосновения к «реальной» жизни; когда ты начинаешь верить в непреложную реальность расписаний поездов, учебных планов, социальных условностей и будущей карьеры. Они — создания чистой, незамутнённой, детской веры, и питаются они ею же. Лишившись этой пищи, они уходят, как уходит тепло от остывающего тела. С тех пор прошло много лет. Я сменил страны и континенты, пережил войны, любил женщин, терял друзей, писал книги, которые имели успех в том самом «реальном» мире. Я стал взрослым, тем самым плотным, тяжеловесным существом, которого так боялся и презирал в детстве. И иногда, в редкие, подаренные судьбой мгновения, в щели между сном и явью, я улавливаю краем глаза лёгкое, почти невесомое движение в углу комнаты; слышу отзвук незнакомой, но до боли милой мелодии; чувствую внезапный, неуловимый аромат цветущей липы или воска — запахи моего детства. Это — эхо. Слабый, почти угасший, как сигнал с далёкой звезды, отзвук из той волшебной страны, которую я когда-то навсегда покинул. Я инстинктивно оборачиваюсь, и там, конечно же, ничего нет. Только обычная пыль на обычной мебели в самом обычном мире. И я испытываю в эти мгновения не сладкую ностальгию, а нечто иное — тихую, глухую, пронзительную ярость человека, навсегда лишённого дара видеть невидимое, человека, который когда-то был королём в стране чудес, а теперь стал всего лишь скромным, благоразумным обывателем в мире жёстких фактов и негибких правил. И я знаю, знаю с абсолютной, горькой уверенностью, что мои Теневики живы. Они там, за тончайшей, как паутинка, но непробиваемой завесой реальности. Они наблюдают за мной, за моей суетной жизнью, с холодным, безоценочным любопытством вечного существа, взирающего на экс-короля, добровольно сложившего с себя корону ради тлена и суеты. И это знание — самое горькое, самое беспощадное из всех, что у меня есть.