Депрессия

***

Вообразите, если хватит сил вашего воображения, куклу. Не грубый папье-маше детских игр, но творение рук божественного, дотошного мастера-микроскописта, созданное из тончайшего, идеально прозрачного, лишённого малейшей мути стекла. Внутри неё — целый космос миниатюрных, тщательно выверенных механизмов: ажурные шестерёнки чувств, тугие пружинки воспоминаний, неумолимый маятник воли, крошечные колокольчики, призванные звенеть от восторга. Сквозь её хрустальную, отполированную до алмазного блеска плоть видно решительно всё: как трепещет зазубренное колёсико мимолётной радости при виде солнечного зайца, пляшущего на стене; как медленно, с ленивым скрипом, поворачивается ось беспричинной грусти, задевая за тончайшую струну ностальгии, отчего та издаёт неслышный, но ощутимый вибрацией звук. Я и был такой куклой. А потом — неважно, по чьей воле: слепого случая или некоего безучастного Демиурга — меня положили на бархат самого густого, вороного чёрного цвета и накрыли колпаком из самого прочного, небьющегося, абсолютно инертного стекла. Мир за этим колпаком не исчез, не померк и не исказился. Напротив, он остался на своём месте, сохранив всю свою былую яркость, все свои формы и краски, доведённые теперь до болезненной, невыносимой чёткости. Я видел, как за окном моей комнаты — комнаты с обоями неопределённого, ускользающего цвета увядшей розы — качались под ветром ветви старого клёна, и каждый лист, пронизанный осенним огнём, был выписан с фотографической, мучительной точностью, так что я мог пересчитать прожилки на его пунцовой коже. Я слышал, как с противным, протяжным визгом тормозит на углу трамвай, и скрип его колёс о рельсы отдавался в моих стеклянных, идеально проводящих звук ушах чистым, ясным, но абсолютно пустым звуком, лишённым тембра и смысла. Я мог бы, не моргнув глазом, составить целый трактат о вкусе остывшего кофе, стоявшего на моём столе, — о вкусе горькой гущи, о лёгкой, едва уловимой сладости, что осталась от нерастворённого кусочка сахара, о тончайших нотах окисления. Но между мной, этим хрустальным механизмом, и миром легла незримая, идеально гладкая, отполированная до глянца стена. Я мог видеть, слышать, осязать, обонять — весь набор воспринимающих инструментов был в полном порядке, — но я не мог *чувствовать*. Связь между восприятием и эмоцией, между фактом и его внутренним откликом, была разорвана. Знаете, в чём заключается главная, самая изощрённая мука этого состояния? Отнюдь не в грубом отсутствии чувств, а в их совершенной, издевательской бесполезности. Они, эти призрачные, бледные копии подлинных эмоций, всё же иногда являлись ко мне, как актёры бродячей труппы, заученно и бездушно исполняющие свою роль на сцене абсолютно пустого театра, где я был и единственным зрителем, и суфлёром. Я видел в газете смешной, остроумный анекдот, и мой разум, тот самый сложный, безупречный механизм внутри, холодно констатировал: «Вот здесь, согласно общепринятому алгоритму, следует смеяться». И я послушно издавал некий звук, отдалённо напоминающий смех, искусственную вибрацию, сотрясавшую моё стеклянное горло. Но сам звук этот был пустым, полым, лишённым той дикой, тёплой вибрации, что рождается где-то в тёмных глубинах живота и согревает изнутри, как глоток коньяка. Я целовал руку моей жены, Алисы, механически регистрируя текстуру её кожи — бархатистую, живую, — и мой мозг, этот бесстрастный архивариус, заносил в протокол: «Тактильный контакт. Приятное ощущение. Согласно каталогу, это маркируется как «любовь». Но электрический импульс, несущий это знание, не доходил до цели. Он терялся, рассеивался в сложном лабиринте хрустальных коридоров и зеркальных комнат, что вели в никуда, в абсолютную тишину. Моя жена, Алиса, само воплощение плоти и крови, тёплого, пульсирующего бытия, отчаянно пыталась пробиться сквозь невидимое, но неумолимое стекло. Её забота была тёплой, живой ладонью, с нежностью прижатой к моей холодной, гладкой поверхности. — Дорогой, тебе помочь? Может, чаю? — спрашивала она, и я, как через мощнейшее увеличительное стекло, видел в её зрачках крошечные, испуганные искорки беспокойства, плавающие в аквамариновой глубине. — Всё в порядке, милая, — отвечал я своим ровным, механическим, лишённым обертонов голосом, похожим на звук идеального камертона. — Я просто немного устал. «Устал» — это было то самое слово-пустышка, слово-ширма, которое я, как заправский фокусник, подсовывал ей вместо невыразимого объяснения. Как объяснить существу из плоти, что ты не устал, а выключен? Что твоё сердце, этот совершенный насос, бьётся с математической, безупречной точностью, но оно — всего лишь устройство для перекачивания густой, тёмной, безымянной жидкости по запутанной системе стеклянных сосудов, и в его работе нет ни страсти, ни трепета? Я продолжал жить своей прежней, достопочтенной жизнью, как хорошо смазанный, отлаженный автомат. Я ходил на свою службу в архив — место, по иронии судьбы идеально подходящее для моего нынешнего состояния, — где моим уделом были пыльные, умолкшие фолианты и сладковато-горький запах тления старой бумаги. Я аккуратно, с каллиграфическим изяществом, заполнял каталожные карточки, вписывая названия мёртвых книг, написанных мёртвыми авторами для мёртвых читателей, своим мёртвым, безупречным почерком. Мои коллеги, такие же полупрозрачные, бесцветные тени в этом мире призраков, не замечали подмены. Я был мимом, гениально, с леденящим душу совершенством изображавшим человека, его жесты, его мимику, его условные реакции. Но по ночам, когда Алиса, дыша ровно и глубоко, утопала в снах, я подходил к большому окну в гостиной и смотрел на город, утопающий в синеватой, молочной мгле. Уличные фонари растягивались в длинные, дрожащие, слезливые нити, и мне казалось, что это не они горели, а я, сквозь свою дисторсирующую линзу, видел искажённый, неверный, обманчивый свет далёких, угасших звёзд. Я был телескопом, нацеленным в самую сердцевину пустоты. И в этой пустоте, холодной и безразличной, не было ни Бога, ни дьявола, ни великого смысла, ни малого утешения — лишь бесконечное, астрономическое равнодушие вселенной к своей стеклянной, никчёмной игрушке. Однажды вечером, разбирая в кабинете пачку старых бумаг, я наткнулся на фотографию. На ней я был запечатлён год назад, на загородном пикнике, устроенном по поводу моего дня рождения. Я смеялся, зажмурившись от яркого, почти белого солнца, и в моих глазах, этих теперь пустых, холодных витринах, горели живые, настоящие, несимулированные огни, искры неподдельного веселья. Я смотрел на этого человека, на его непринуждённый, широкий жест, на радость, что буквально излучалась из каждого его пора, и не мог соединить его, этого незнакомца, с собой, с моим нынешним «я». Это был кто-то другой. Призрак, чью кожу, чью биографию, чью жизнь я теперь ношу, как костюм, сшитый на другого. И тогда я впервые, с отчаянной решимостью, попытался разбить колпак. Не физически — я не был сумасшедшим в вульгарном понимании этого слова. Нет, я попытался вызвать в себе боль, эту примитивную, но безотказную удостоверку бытия. Я ущипнул себя за кожу на запястье, сжал её с такой силой, что на следующий день проступил сине-багровый кровоподтёк, ожидая, что острая, животная вспышка прорвётся сквозь стекло и хоть на миг вернёт мне утраченное ощущение подлинного существования. Но боль пришла отдалённая, приглушённая, как сигнал из другого измерения, доносящийся сквозь толщу воды. Я видел синеву на своей бледной коже, я отдавал себе полный отчёт в том, что по всем законам физиологии и психологии должно быть нестерпимо больно, но сама боль, её жгучая, очищающая суть, оставалась для меня лишь абстрактной концепцией, философской идеей, лишённой своей животворящей, ужасной, но такой желанной силы. Алиса, услышав, должно быть, моё возню, вошла в кабинет и увидела этот зловещий знак на моей руке. — Боже мой, что с тобой? — в её голосе, сорвавшемся на полуслове, прозвучала настоящая, живая, паническая тревога, та самая, что сжимает горло и заставляет сердце биться чаще. — Ничего страшного, — солгал я, глядя на неё своими прозрачными, ничего не выражающими глазами. — Я просто споткнулся о ковёр. Она подошла, обняла меня. Её тело было тёплым, мягким, податливым, дышащим, настоящим. И сквозь толщу идеального стекла я чувствовал это тепло, как чувствуют солнце, лёжа на самом дне глубокого, холодного аквариума, — как далёкое, бессильное излучение. Я видел, как сквозь лупу, каждую отдельную ресничку на её влажных глазах, каждую пору на её разгорячённой щеке, я слышал частое, трепетное биение её сердца — этого дикого, испуганного птичьего сердца, запертого в клетке грудной клетки. И в этот миг леденящего, абсолютного прозрения я осознал всю бездонную глубину своего падения. Я был не просто пуст. Я был идеальным, бесстрастным зеркалом, отражающим жизнь во всех её проявлениях, но сам — не живущим. Я был изощрённой, искусной подделкой, кривым зеркалом, которое, искажая и дробия мир, само оставалось холодным, гладким и бесстрастным. Я не знаю, не ведаю, чем сие кончится. Колпак не бьётся, как ни бейся о его стены изнутри. Сложный механизм в моей груди продолжает тикать с чудовищной, безупречной точностью, имитируя жизнь, её ритм, её внешние проявления. Иногда мне кажется, что я — не кукла, а некий хитиновый кокон, и настоящий, подлинный я ещё не родился или, что страшнее, уже давно и безнадёжно умер, истлел. А может, это холодное, прозрачное, бесчувственное существование и есть единственно подлинная реальность, а всё остальное — та самая иллюзия, та благодатная, цветущая ложь, которую мне когда-то, в незапамятные времена, удавалось так искусно симулировать. И самое ужасное, самое окончательное — я уже не могу вспомнить, не могу отличить, что из этого было правдой. Грань стёрлась, растворилась, оставив меня наедине с вечным, беззвучным звоном в моих стеклянных ушах.