Вампиры

***

Он вошёл в мою жизнь не с грозным превращением в летучую мышь, не с театральным взмахом плаща, от которого вздрагивают свечи, а с тихим, почти незаметным событием, достойным пера Чехова: мы оказались соседями за одним из дубовых столов в полумраке университетской библиотеки, в том её отделении, где воздух был густ от запаха тлена и вековой мудрости. Его звали Амадей Вертгейм, и было в нём что-то от старинной, выцветшей акварели, чуть тронутой сыростью, — бледная, почти фарфоровая кожа, сквозь которую, казалось, просвечивала другая, более размеренная и меланхоличная эпоха, и глаза необыкновенного цвета — тёмного, почти чёрного бургундского вина, глубокие и неподвижные, как воды лесного озера в безветренный день. Наша дружба — если это причудливое, асимметричное отношение можно было удостоить такого затасканного ярлыка — завязалась вокруг взаимной, почти что болезненной любви к маргиналиям, тем самым заметкам на полях, что, подобки окаменевшим следам давно умерших птиц, оставляли забытые читатели. Он коллекционировал их с той же страстью, с какой я в детстве коллекционировал чешуекрылых. «Вот, полюбуйтесь, — говорил он своим тихим, бархатным, чуть картавящим голосом, протягивая мне хрупкий фолиант, — некий Иоганн К., в 1643 году, на полях астрономического трактата о природе комет, вывел дрожащей рукой: „Боже, как же одиноко в этом ледяном небе“. Эта строчка, мне кажется, подлиннее и трагичнее иных многоактных поэм». Я, тогда ещё молодой и впечатлительный аспирант, был пленён его эрудицией, его манерой строить сложные, витиеватые, словно готические шпили, фразы, которые, однако, обладали кристальной, математической точностью. Но постепенно, по мере того как наше знакомство перерастало в некое подобие интеллектуальной близости, я начал замечать странности, те самые диссонирующие ноты в безупречной симфонии его облика. Он никогда не появлялся при ярком солнечном свете, ссылаясь на редкую и капризную болезнь — гемералопию, болезнь ночи. Его квартира, в которую он меня однажды, после долгих колебаний, пригласил, была похожа на музей, застывший во времени: тяжёлые, пыльные шторы цвета запёкшейся крови, книги, возвышавшиеся до самого потолка, образуя каньоны из переплётов, и — что поразило меня более всего — ни единой фотографии, ни одного намёка на личное прошлое, ни зазубренного уголка на ковре, ни потертости на ручке кресла. И был ещё один, на первый взгляд незначительный нюанс, который сперва я принимал за чудачество: Амадей никогда, ни при каких обстоятельствах, не употреблял пищи в моём присутствии. Чай, однако, он пил — густой, красноватый, почти рубиновый чайный напиток, настоянный, как он утверждал, на незнакомых мне горных травах, от которого исходил слабый, но стойкий металлический аромат, напоминавший запах влажной земли после грозы или… но нет, я тогда не мог подобрать сравнения. Однажды вечером, разбирая вместе с ним пачку старых, истлевших писем XVIII века, я неловким движением порезал палец о хрупкий, острый как бритва край бумаги. Алая, живая капля крови выступила и упала на полированную поверхность стола, легла там, словно крошечная, пульсирующая рубиновая запятая. И тут я увидел нечто, от чего у меня похолодела спина и кровь отхлынула от лица. Взгляд Амадея, обычно такой рассеянный, ироничный и отстранённый, на секунду — но какую вечность длилась эта секунда! — прилип к капле с животной, нечеловеческой, первобытной жадностью. В глубине его винных глаз вспыхнул и погас тот самый голод, что я видел в глазах бродячих псов, роющихся в помойке, — голод неутолённый, древний, инстинктивный. Одно мгновение — и завеса опустилась вновь. Он промокнул каплю своим шёлковым платком с изысканной, почти театральной небрежностью. «Не стоит пачкать автографы, даже собственной, столь ценной кровью, мой дорогой», — произнёс он, и голос его звучал как обычно, ровно и бархатисто, но в затхлом воздухе кабинета повисло невысказанное, тяжёлое напряжение, словно после далёкого, но верного раската грома. С этого дня я начал своё собственное, приватное расследование. Не грубое, не сыскное, а скорее эстетическое и текстологическое. Я стал изучать его как сложный, зашифрованный палимпсест, где под верхним слоем изысканных манер скрывалась тёмная, архаичная руна. Я искал упоминания о нём в городских архивах, в церковных метриках, в пожелтевших списках студентов и профессуры. Результат был нулевым, зияющим, как провал в памяти. Его имя, Амадей Вертгейм, впервые элегантно всплывало в документах лет двадцать назад, и дальше — лишь тишина, ни одного свидетельства, ни одного штриха, ни одной тени. Он был существом без прошлого, словно появившимся на свет уже взрослым, с готовым, поразительно обширным багажом знаний, изысканных манер и той неизбывной, старческой усталостью, что сквозила в каждом его жесте. И тогда, в один из тех бессонных вечеров, когда ум, утомлённый бесплодными поисками, выдаёт на-гора самые причудливые гипотезы, меня осенило. Озарение было столь же простым, сколь и чудовищным. Он был вампиром. Но не тем, из бульварных романов, что рыщет по ночным улицам в поисках жертв с обнажёнными клыками. Его вампиризм был утончённее, интеллектуальнее, куда более соответствующим его натуре эстета и библиофила. Он питался не просто кровью — он питался временем. Чужой жизнью, чужими воспоминаниями, чужими эмоциями, которые, как я начал подозревать, каким-то алхимическим, таинственным процессом трансмутировались в ту самую красноватую субстанцию в его чашке, что поддерживала его неестественное, затянувшееся существование. Он был коллекционером и, по сути, потребителем не просто маргиналий, а самих человеческих судеб, застывших в чернильных строчках. Каждая слеза, каждая вспышка радости, каждое сомнение, запечатлённое на бумаге, было для него глотком эликсира, каплей продления. Моё же общество привлекало его потому, что я, молодой, полный нерастраченных сил и свежих впечатлений, был для него ходячим, дышащим фолиантом с нетронутыми, чистыми страницами, полными не написанного ещё текста. Он не спешил. Он смаковал anticipation, предвкушение, эту самую изысканную приправу к пиршеству. Он читал меня, как читал старинные манускрипты, наслаждаясь развитием сюжета, ещё не зная финала, растягивая удовольствие. Мы встретились в последний раз в его склепообразной квартире. За окном шёл осенний дождь, и струи воды, стекающие по стеклу, рисовали на его неподвижном, бледном лице иллюзию слёз. Он был особенно задумчив и меланхоличен. – Знаете, – сказал он, не отрывая взгляда от языков пламени в камине, пожиравших полено с тихим потрескиванием, – самое ужасное в бессмертии – это отнюдь не вечность как таковая. Это память. Представьте, вы помните каждый закат, каждое лицо, каждый шелест листвы за четыреста лет. Это не богатство. Это проклятие, тяжкий груз. Новые впечатления уже не радуют, они лишь напоминают старые, как вариации на давно заученную тему. Мир становится гигантской, пыльной библиотекой, где все книги уже прочитаны, все концовки известны, и остаётся лишь перебирать их в памяти, находя всё новые и новые червоточины. – Почему же вы не прекратите? – спросил я, набравшись смелости, от которой сердце моё забилось как птица в клетке. Он медленно повернул ко мне свои винные, бездонные глаза, и в их глубине я увидел не злобу и не голод, а бездонную, нечеловеческую, копящуюся веками усталость. – Прекратить? Умереть? – Он усмехнулся, и звук этот был похож на шелест переворачиваемого пергаментного листа. – Но смерть – это такая банальность. Такая… плохо написанная, предсказуемая концовка. А я, знаете ли, перфекционист и эстет до кончиков пальцев. Я предпочитаю дождаться, пока история сама собой не исчерпает себя, не испиется до дна. Пока не останется ни единой не прочитанной строчки, ни одного не расшифрованного намёка. В его словах не было ни угрозы, ни злого умысла. Была лишь спокойная, холодная констатация факта, подобная утверждению, что вода мокра. Я понял, что он не убьёт меня в классическом, примитивном смысле этого слова. Нет. Он будет пить мою жизнь, мою молодость, мои впечатления капля за каплей, смакуя её вкус, её аромат, её текстуру, пока я не стану таким же сухим, пыльным и безжизненным автографом, как те, что покоились в его бесчисленных шкафах. Пока от меня не останется лишь бледная, выцветшая тень, замысловатая маргиналия на бесконечных полях его собственного, не имеющего конца существования. Я ушёл от него той ночью, под проливным дождём, и больше мы никогда не виделись. Я сменил университет, город, а впоследствии и страну. Я женился на прекрасной женщине из плоти и крови, у меня родились дети, чей звонкий смех наполнил мой дом шумной, суетливой, прекрасной жизнью. Я жил самой обычной, самой плотской, самой смертной человеческой жизнью, с её радостями и горестями, её случайностями и её неизбежным концом. Но иногда, в самые счастливые, самые пронзительные её мгновения — когда я вдруг чувствую запах влажной земли после летнего дождя или вижу особенно ясный, пламенеющий закат, — мне кажется, что где-то там, в полумраке бесконечной, безмолвной библиотеки, сидит изящный, бледный, нестареющий человек с глазами цвета выдержанного бургундского и с тихим, интеллектуальным наслаждением перечитывает ту главу моей жизни, которую я когда-то, по неведению, ему подарил. И я понимаю, что он был прав в своей чудовищной правоте. Настоящий, утончённый вампиризм — это не укус в шею, оставляющий зримые следы. Это вечное, неискоренимое присутствие в чужой памяти, как привкус крови на языке — медный, сладковатый и отвратительный, — который уже никогда, до самого конца, не смыть ни вином, ни слезами, ни водой забвения.