Выживание

***

Представьте себе редкий, изысканный экземпляр бабочки, пойманной в туманных предгорьях Анд и приколотой тончайшей булавкой к бархату витрины в музее. Он неподвижен, его крылья с дивным, сложным узором, напоминающим зашифрованные иероглифы исчезнувшей цивилизации, расправлены для обозрения с математической точностью. Внешне — полный порядок, таксидермический идеал. Но внутри, в микроскопическом, невидимом глазу мире его клеток и тканей, ещё некоторое время продолжается тихая, отчаянная, уже проигранная борьба. Жизнь, эта упрямая и неэлегантная сила, с отвратительным, биологическим упорством цепляется за свою форму, сопротивляясь насильственной, окончательной музеефикации. Вот так и я, доктор Себастьян В., энтомолог с некогда громким европейским именем, уже третий месяц существовал в роли подобного экспоната в захолустном отеле «У Спящего Епископа» на юге Франции, куда меня, словно перекати-поле, занесло ураганом мировой истории, оторвав от корней, библиотек и упорядоченного бытия. Моя комната, номер 13, что я находил забавным в своей трагикомической буквальности, была моим садком, моим террариумом, моим личным, миниатюрным адом, обставленным с бюрократической аккуратностью. Обои цвета выцветшего акварельного неба, на которых проступали расплывчатые пятна сырости, складывавшиеся в причудливые, биоморфные узоры, которые я в долгие вечера пытался расшифровать, как астролог — карту звёздного неба. Умывальник с единственной, всегда слегка подкапывающей, хромированной слезой, чей мерный стук отбивал секунды, складывавшиеся в дни, а дни — в недели вынужденного заточения. Вид из единственного окна на грязный, мощеный булыжником дворик, где тощий, трёхцветный кот с неизменным трагизмом в позе неуклюже охотился за вездесущими, дерзкими воробьями. Это был мой ландшафт, моя уменьшенная, жалкая вселенная, в строго очерченных границах которой разворачивалась великая, но беззвучная драма моего личного, интеллектуального выживания. Ибо выживание, я discovered (и это открытие стоило мне многих бессонных ночей), это отнюдь не про героические усилия и битвы со стихиями, воспетые романтиками. Это про мелочи. Про то, как растянуть последний кусочек тростникового сахара на три чашки горького, отдающего горечью эрзац-кофа. Как заставить бритву с тупым, предательским лезвием скользить по щеке, не превратив ежедневный ритуал в мелкую, унизительную кровавую баню. Как сохранить единственный приличный, сшитый на заказ костюм, одиноко висящий в пыльном шкафу, от вездесущей пыли и настойчивой, неумолимой моли. Это была сложная, многоходовая, изнурительная партия, которую я вёл с абсурдным и равнодушным миром, и ставкой в ней была не жизнь — нет, жизнь была данностью, биологическим фактом, — а моё «я». Моё достоинство. Моя интеллектуальная форма, та самая, что отделяет человека от просто hominis sapientis. Каждое утро я просыпался от крика чайки за окном или от тяжёлых шагов месье Пьера по коридору с одной, чёткой, как лезвие, мыслью: сегодня я не позволю хаосу, этой липкой, аморфной субстанции, проникнуть внутрь, через щели в полу, через поры кожи, в самое нутро сознания. Я совершал тщательный, почти что ритуальный, отточенный до автоматизма туалет. Я надевал свой поношенный, но безупречно чистый и выглаженный халат — мую униформу учёного-отшельника — и с важностью египетского жреца садился за покоробленный от сырости стол, где ровными стопками лежали мои рукописи, мои зарисовки тушью, мои коробки с булавками и мизерными, невероятно хрупкими скелетами насекомых, похожими на изделия из опалового стекла. Здесь, в этом квадратном метре пространства, заваленном бумагами и инструментами, я оставался доктором В., учёным с мировым именем, а не беженцем, не затравленным зверьком, забившимся в нору. Моя коллекция, мои исследования были тем самым бархатом, на котором я с отчаянным тщанием пытался удержать собственную душу, не давая ей расплыться, как те кляксы на обоях. Я изучал мимикрию — удивительную, почти мистическую способность некоторых видов бабочек и насекомых имитировать листья, кору, птичий помёт, даже ядовитых сородичей. И я видел в этом глубокую, пронзительную метафору нашего собственного, человеческого существования. Мы все, в той или иной степени, мимикрируем, подстраиваемся под враждебную или безразличную среду, чтобы нас не заметили, не прикололи булавкой коллекционного интереса, не съели более сильные хищники. Я мимикрировал под спокойного, чудаковатого, безобидного учёного, погружённого в свои маргинальные изыскания, в то время как внутри всё сжималось в холодный, твёрдый комок от страха за будущее и от беспросветного, щемящего отчаяния. Главной, самой изощрённой угрозой моему хрупкому, собранному по крупицам микрокосму была отнюдь не физическая нужда, а Пошлость. Пошлость в её набоковском, ёмком понимании — фальшивая, самодовольная, разъедающая душу, как кислота. Её земным, персонифицированным олицетворением был хозяин отеля, месье Пьер, пузатый, лысеющий человек с влажными, чувственными губами и маленькими, быстрыми, как у грызуна, глазами-бусинками, который обожал по вечерам, застучав в мою дверь костяшками пальцев, вваливаться в моё убежище и делиться со мной своими «глубокомысленными» философскими наблюдениями, источая при этом стойкий букет чеснока, дешёвого вина и пота. — Ах, доктор, — говорил он, удобно устраиваясь на краешке стула и оглядывая мои склянки с заспиртованными гусеницами с брезгливым любопытством, — а ведь жизнь, она, в сущности, как река. Течёт, куда хочет, и ничто не в силах изменить её курс. Надо плыть по течению, не сопротивляться, принимать всё, как есть. В этом и есть великая мудрость, не правда ли? Я улыбался вежливой, стеклянной, ничего не выражающей улыбкой и в это время думал о ручейниках — этих невзрачных личинках, которые строят себе защитные чехлики из песчинок, мелких палочек, раковинок — всего, что найдут на дне ручья. Они не плывут по течению, покорные воле воды. Нет! Они строят себе доспехи из окружающего мусора, чтобы выжить, чтобы сохранить свою мягкую, уязвимую сущность. Я был таким ручейником. Моим чехликом, моими песчинками и ракушками были цитаты на латыни и древнегреческом, сложные метафоры, воспоминания о залитых солнцем альпийских лугах, усыпанных цветами и порхающими, как кусочки неба, бабочками рода Morpho. Это была моя единственная и последняя линия обороны, моя защита от его пошлой, всесокрушающей «реки». Однажды вечером, когда сумерки окрасили комнату в густой, бархатистый цвет старого бургундского, я, наконец, поставил последнюю точку в своём magnum opus — исчерпывающем описании нового, открытого мною в этих негостеприимных краях подвида голубянки. Я назвал его *Phengaris naufragus* — голубянка-кораблекрушенец. Я писал о нежно-голубых, с серебристым, опаловым отливом крыльях, о чёрной, траурной кайме, тонкой, как трещинка на дорогом фарфоре, о её причудах, её ареале, её таинственной жизни. Это был не просто научный труд. Это был акт высшего, духовного выживания — не просто существовать, влача биологическое существование, но и творить, созидать, увековечивать хрупкую, мимолётную красоту в мире, который методично, с тупым упорством уничтожал всё хрупкое, всё красивое, всё индивидуальное. Закончив, я откинулся на спинке стула, и пальцы мои сами собой разжались, выпуская перо. За окном, словно аккомпанируя моим мыслям, плакал тот самый умывальник, в коридоре похабно и громко хохотал месье Пьер, обсуждая с кем-то политику, а где-то далеко, за сиреневыми горами, глухо, как отголосок дурного сна, гремели пушки, верша судьбы империй. Но в этот единственный, выхваченный из потока времени миг, я с абсолютной, кристальной ясностью осознал, что победил. Я не просто выжил как биологический организм, как набор рефлексов и потребностей. Я сохранил форму. Я доказал самому себе, что даже приколотый булавкой обстоятельств к бархату чужого и безразличного бытия, можно — нет, должно! — оставаться собой. Существом мыслящим, творящим, наблюдающим, способным к акту чистого, незамутнённого созерцания и творчества. И в этой тихой, никому не заметной, никому, кроме меня, не ведомой победе, в этом упрямом акте интеллектуального сопротивления вселенскому хаосу и пошлости, и заключался самый изощрённый, самый важный и самый человечный акт выживания. Выживания не тела, но духа.