Глава 2. Люди и беды с ними.

      Дед любил поговаривать, что жизнь полна неожиданностей. Ему, на деле, виднее: его ведь собственный внук сжёг с одной из деревушек.       Но в сто двадцать Каз убедился в правдивости этих слов на собственном опыте. Каз, который клялся себе если и обременить себя браком, то только с драконихой. Каз, который глядел на людей — в основном на круглых пышногрудых дочерей знатных купцов — лишь как на жертв, выброшенных на его волю на холодные сугробы.       Каз, который теперь смотрел на одну такую — не купеческую девчонку, правда — и едва не захлёбывался разобиженным «ну почему?».       Ему полагалось в то заснеженное утро схватить Селину Гамсун и покончить с ней так же, как и со всеми остальными приведёнными в Гаянополе юницами, но вместо неё самонадеянный идиот-купец подсунул дракону совершенно другую девушку. И тогда, так уж вышло по воле судьбы или другой нечисти, Каз понял, хоть и не сразу: он пропал. Пропал безнадёжно и немилосердно, как умели делать то драконы — на остаток всей своей жизни. Если не повезёт, то и вовсе на вечность, потому что это тот единственный вид ловушек, из которой подобные ему твари никогда не могли выбираться.       Она проблема, упавшая на голову Казу, опрометчиво не рассчитавшего, каких именно проблем он хотел.       Проблема, очутившаяся перед ним случайно, когда-то вырванная из ада, чтобы следом оказаться брошенной тряпьём на съедение чудища, из года в год велящего приводить ему по одной купеческой девице. Проблема — одним ёмким словом: причудливая, питающаяся хлебными корками и смотрящая на сей новый мир — и на него, как на частицу этого мира — так, что в глазах немо читалось: «защити меня».       Каз однажды чуть было не ответил: «защищу». Чуть не выдвинулся в рыцари, как из тех, что проходили множество препятствий и доблестно вытягивали принцесс из лап злых драконов.       С небес на землю спустило его, наверное, напоминание, что он и есть этот дракон.

* * *

      Для драконов сорок лет едва ли не младенчество. Люди, напротив, в таком возрасте начинали увядать. Драконы жили сотни лет, видели десятки революций и эволюций, в то время как хрупкие людишки редко доживали и до семидесяти.       Не то чтобы его отца спасло замужество с драконихой от столь скорого горя утраты, но Каз знал ещё до кончины родителей: если и полюбить кого-то, то только себе подобного. Не человека, не мешок костей и мяса, который сляжет сегодня-завтра и оставит его в снегах и средь дубов, а кого-то, с кем он проживёт столетия. Так, думал он, будет легче. Меньше мороки — люди создания чересчур прихотливые и нежные.       Но так получилось, что что-то в этом мироздании решило за него, а Каз поддался этому диковинному чувству.       Драконы, как правило, собственники: полюбив — неважно, драгоценный камень или человека — норовили утащить и заклеймить своим. И Каз до эгоистичного честил всех и вся, что Инеж так вгрызлась в него своим существованием, а он всё, будучи таким отличным от деда, не мог прекратить играть в какого-то помощника дракона и обратиться для неё кем-то другим (клеткой, думал. Клеткой, если она примется капризно рыпаться и отвергать его, когда он попытается стать ей домом). Дурацкое всё-таки это чувство: желание защитить. И даже с кретином Гамсуном расправиться теперь хотелось вовсе не потому, что он осмелился попытать удачу и солгать ему.       Дед в голове недовольно шикал, уловив его слабину.       Каз гнал его прочь.

* * *

      Каз смотрел в усеянное звёздами небо и думал, насколько всё глупо получалось (о другом задумываться, по правде, уже не получалось). Достаточно было сделать рокировку с девушками и подсунуть ему совсем не то, на что он надеялся, и вся жизнь перевернулась вверх-тормашками.       И почему такое ощущение дурное, почти на грани мазохизма, будто оно ему нравилось?       Отвергнув мысли, Каз шумливо принюхался. Глаза вспыхнули, взирая на округу по-драконьи диким взором. Мир сузился до одной единой точки, бесшумно мыкающейся за его спиной.       — Каз? — полушёпотом, будто боясь, что их мог услышать кто-то ещё. Дракон, к примеру.       Ему не надо было оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежал тот голос, но он всё-таки повернулся, столкнувшись с взглядом с Инеж, с её робко заходящей в комнату фигурой, с её глазами-затмениями.       — Я не следила… — несмело возразила она, хотя Каз её ни в чём и не винил. — Просто убиралась, проходила мимо и увидела тебя.       Убиралась? Каз взглянул на часы.       — Не слишком ли поздно для уборки? — как можно бесстрастнее хмыкнул он.       Инеж посмотрела себе под ноги, явно не зная, что ответить… пока Каз не издал глухой вздох.       Сколько она пробыла в Керчии? Как давно рядом с ней никого не было, кроме озлобленной содержательницы борделя и идиота Гамсуна, потратившего на неё целое состояние, чтобы сразу же отдать на верную смерть? Как долго никто не подходил к ней, не приглаживал плечи в утешающем жесте и не говорил, что всё будет хорошо?       Каз тоже не скажет ей, что всё будет хорошо (кто бы ему это сказал).       Но он мог предложить что-то другое.       — Это обсерватория, — как бы невзначай начал он, мазнув взглядом по округлому куполу и остановившись на окошке, откуда маячила круглая луна, напоминающая шар дорогого белого сыра. — Где-то здесь ещё был телескоп. Надо порыться, чтобы найти его. Подходи сюда. Я… — Каз запнулся, пока Инеж шла к нему, — и дракон дали добро, чтобы ты приходила сюда смотреть на звёзды даже без меня… если, конечно, ты хочешь.       Она кротко кивнула, прижавшись к подоконнику и воззрившись на звёздную вереницу.       Инеж была проблемой. Проблемой, которая однажды исчезнет, потому что он обещал ей денег и безопасной дороги домой, потому что где-то там у неё есть семья и родные стены, в которых не хватало её света. Проблемой, которой ему будет очень-очень не хватать.       Которая в этот миг невозмутимо смотрела на звёздное небо, не замечая, что помощник дракона дракон смотрел на неё.