Юля

      Он действительно часто менял имена, и Антон — всё ещё висящий на модерации проклятого Вконтакте, и Ян — вдруг показавшийся ему глупым и неестественным (ну не встречал он ещё ни одного Яна в реальной жизни), и прочие, когда-то даже такие же детские и нелепые как Вафля. Но Юлей его называть нельзя, за это Антон был готов как следует проучить каждого, кто не сильно старше его и не имеет на него особого влияния. Например ту же Вафлю. Откровенно говоря, наверное, только её одну и каких-то неосторожных пользователей соц.сетей. Своих одноклассников Антон поправлял аккуратно и только с переменным успехом, учителей — ни за что, а маму вот можно попытаться в особенно бунтарском настроении, но она всё равно почему-то не поправляется.       Его взгляд упал на длинные рукава худи, под которыми всё ещё горело от предыдущей попытки её поправить. Свисающая ткань вновь натолкнула на мысль, что с голыми-то руками ходить было бы эффектнее. Стоило перейти на бёдра — он подсмотрел это у другого случайного участника одного из его множества чатов. То ли флуд какой-то ролевой, то ли очередной рассадник этих самых Янов, которые отчего-то есть только там и нигде больше.       Вероятно, он знал, что перед своей мамой Вафля всё же совершает смертный грех и называет его знакомым ей именем. Холодным умом-то Ян всё понимает, сам не понаслышке знает, как женщине под сорок трудно вдолбить в голову такую, казалось бы, простую и прописную истину. И тем не менее, это обидно, и обиду эту, откинув лишние обеляющие размышления, он всё равно срывал бы на Кате.       Катей он звал Вафлю во время их серьёзных разговоров, потому что Вафля после этого сразу как-то вздрагивает и усмиряется, смотря на Антона откуда-то снизу, даже ниже, чем обычно, учитывая ощутимую разницу в их росте. Он хорошо знал, какой это сильный рычаг давления, а потому, даже когда они ругались в переписке (как чаще всего и бывало, ведь только так Антон ощущал, что его слова, написанные, естественно, с точкой на конце, буквально излучают холодное и расчётливое спокойствие. Там он изобиловал умными и серьёзными словами, под которыми поддатливая Вафля стелилась, тряслась и очень, очень много извинялась), он не стеснялся его использовать.       Как-то Вафля даже совершила неуверенную попытку выстроить параллель между Катей и, прости господи, Юлей. Конечно, молча, отложив в сторону телефон, чтобы дать себе глубоко подышать в перерыве от холодной аргументации её лучшего друга, а после сама поняла, что это действительно разное: от Кати она никогда не открещивалась, по крайней мере открыто, и поэтому не имела никакого права возмущаться и требовать исполнения того, о чём она даже не заикалась. А не открещивалась она потому, что не имела на то никакой достойной причины, даже объяснить себе толком не могла, почему так корёжит, а раз не может себе, то нечего пытаться и другим. Антон же, с жесткой и яркой аргументацией, доводами про уважение и толерантность, понятно и твёрдо отстоял своё право злиться на Юлю.       Да и Вафле так-то не трудно запоминать каждый его новый ник, если и путается, то с Яном, Сашей, Женей, но уже давно отучена от самого страшного. Хотя Ян ей нравился больше, наверное, правда потому, что в жизни она таких не встречала, уж очень по душе ей приходится инаковость друга.

***

      Под солнечным светом крутое жёлтое пончо вдруг показалось тяжёлым и неуместным, вероятно, от летнего зноя. Хорошая мысль, с её помощью куда проще гнать противное ощущение, что в таком желанном одеянии она выглядит всё так же глупо. Ещё на жаре тяжёлым и неуместным казался макияж, фенечки и даже сумка. Вафля ускоряет шаг, не столько от того, что Антон уже заждался, сколько от её собственного желания скорее оказаться в его компании. С ним всегда всё проще и она сразу перестаёт чувствовать себя нелепой, неуместной, занимающей слишком много пространства.       Он занимает больше.       И вот на горизонте уже стоит громоздкая тёмная фигура, в которой безошибочно угадывается Антон, у того самого памятника, возле которого, давно не сговариваясь, они встречались из раза в раз. Крашенные в красный короткие волосы чуть прилипли ко лбу, что неудивительно: они оба оделись не по погоде, оба прячут руки. Один, чтобы спрятать следы своей борьбы за собственную инклюзивность, другая — потому что собственные оголённые плечи казались некрасивым месивом. Вот перейдёт Антон на бёдра — будут оба ходить с голыми плечами, с ним-то Вафле не страшно.       — Ты температуру видела? — встречает её Антон с заботливого негодования и она виновато, неловко улыбается.       Однако почему-то этого не хватает и Антон не успокаивается:       — Ходить в такую жару в слоях одежды — да ты себя не бережёшь! — продолжает он и Вафля нехотя осознаёт, что от неё требуется.       — А сам-то? — наконец проявляет она столь желанную вежливость, даже указав пальцем на мешковатое худи. Она и так всё знает, но почему-то Антону хочется видеть в ней наивную простодушную дурочку. И Вафля подыгрывает.       Антон выдаёт предсказуемую реакцию, словно бы сполна наслаждаясь позицией человека, абсолютно внезапно столкнувшегося с неудобным вопросом. Его глаза округляются, нижняя губа отклячивается, а зрачки растерянно бегают. Руки дрогнули, намереваясь в изящно-неловком жесте спрятаться за спину, но Вафля собиралась доиграть свою роль до победного. Она берёт его за руки и серьёзно заглядывает в глаза.       — Ты опять это делаешь, Тоша? — её голос звучит нежно, но в обеспокоенном шёпоте она прячет усталость от этой игры.       Она не плохой друг, нет, конечно нет. Она любит Антона и ещё какой-то год назад слезливыми ночами упрашивала его перестать делать себе больно. Вафля младше всего на немного, но тогда, когда в свои четырнадцать она узнала, что её друг режет сам себя, это поразило её до глубины души. Такая страшная правда незаметно легла огромным грузом на её, кажется, даже тогда совсем не хрупкие плечи и за мучительный год попыток спасти Антона она не могла не задуматься о том, что он не хочет, чтобы его спасли. Хочет, чтобы пытались, волновались или даже заботливо ругались, но всегда безрезультатно. Грешным делом Вафля думает, что резанные руки — в самом деле лишь фарс, красивый, поэтичный способ страдать. Она этого не понимала, с каждым разом не понимала всё сильнее.       Не то, чтобы сама Вафля не страдала, но в этом никогда не было ничего красивого, поверьте, не один раз чёрт её дёргал потянуться за телефоном и запечатлеть своё заплаканное лицо — ни для кого, просто зачем-то пополнить галерею этим кадром. Но всякий раз вместо образа романтичного мученика она видела красное, опухшее лицо, на котором её наполненные слезами глаза казались мелкими и уродливыми блестящими точками, ноздри были раздуты, а губы очень неэстетично искривлены.       Ей нравились грустные арты с красивыми персонажами, роняющими свои слёзы. Их бледные несчастные лица, большие печальные глаза и аккуратные, стоически сложенные в немом горе губы, а по щекам россыпь крупных, стекающих вниз блестящих слёз. Но из раза в раз проверяя на камере, не обрели ли её страдания хоть толику эстетики, она лишь убеждалась, что не способна делать это красиво. Не то, чтобы ей самой не хотелось вдруг оказаться печальным мучеником, чьи страдания невольно замечают друзья и сокрушаются над тем, что их всегда весёлая, добрая и заботливая Вафля, как оказалось, сама глубоко несчастна и вынуждена справляться с этим совсем одна. Бедная, бедная Вафля.       Но она действительно вынуждена страдать тихо, не поддаваясь соблазну дать на это хоть намёк, один из многих, которые давно научилась раскусывать по щелчку. Она не была той, кого действительно захотел бы кто-то жалеть, ей не к лицу отчаянные возгласы и слёзы, это смотрелось бы нелепо. Единственное, что может делать Вафля, чтобы не вызывать у других отвращение, это быть весёлой, доброй, заботливой и скромной.       — Сорвался, — отвечает Антон, понурив голову и отведя взгляд. Боль и сожаление в его голосе звучат так красиво, что Вафля не может им верить, но чего она точно не может — это сказать об этом прямо.       — Тошенька… — ей с трудом даются слова, но она тужится, выдавливая их из себя, что, благо, звучит как преисполненный горьким сожалением монолог. — Ты такой потрясающий и яркий человек, самое дорогое, что у меня есть, я… Мне больно видеть, как ты вредишь себе. Умоляю, Тош, пообещай, что ты позволишь своим ранам затянуться и твоим чудесным ручкам больше не придётся терпеть эту боль.       — Обещаю, — и оба знают, что это обещание ничего не значит. Знают и всё равно крепко обнимаются, пока глаза слезятся. У Антона — не от трогательной речи, а у Вафли — не от боли по дорогому человеку. У обоих от невыносимой жалости к самим себе.

***

      Такое приветствие лишило их сил, и, быстро вытерев слёзы — чтобы показать свою непоколебимую силу духа и чтобы лицо не опухло, они, не пройдя и десятка шагов, осели на скамейке. Грусть как-то быстро забылась и уступила место более насущному, то, ради чего они встретились: разговоры ни о чём и громкий гогот над собственными, не смешными ни для кого, кроме них самих, локальными шутками.       — Я оживила свою анкету на Дайвинчике, — украдкой делится Вафля, сложив ладони на коленях.              — Надо бы тоже, — подмечает Антон, заглядывая в телефон.       У них обоих никогда не было отношений, и у Антона было тому оправдание, а вот у Вафли… Тоже было, но такое, какое она ни за что не озвучила бы. Она смотрела, как тот наспех вновь заполняет информацию о себе, объясняя боту, что интересуют его исключительно парни.       — Большинство мужиков — это ужас, — комментирует он, замечая заинтересованный взгляд Вафли. — Одни оффники, и что самое страшное — они меня без разбору лайкают. Я уже не знаю, как найду себе парня до того, как сойду с ума.       — Давай вместе посмотрим? — она подсаживается ближе и, лишь ощутив немое согласие, опускает взгляд на экран, вдогонку добавляя. — Если не найдём, то хоть поржем.       Очень грубые слова для Вафли, но рядом с Антоном она может себе это позволить и его смешливый фырк служит тому подтверждением.       Сама Вафля-то выставила поиск на особ любого пола, а потому поток из «хз чё писать, го в Горького?» любезно разбавлялся большими и подробными анкетами, включающими в себя список фендомов, описание личных взглядов и дружелюбные пожелания к искомому. Сейчас же, глядя на изобилие бритых голов и скромных описаний, она действительно понимала, как Антону непросто. Парни, особенно их возраста, словно бы и вовсе друг от друга не отличались, можно смело схватить любого своего одноклассника и погулять с ним, получив тем самым такой же экспирианс, который вышел бы, гуляй ты с каждым встречным парнем с Дайвинчика.       Но оба они этого, пожалуй, в упор не замечали, словно какой-то отдельный орган внутри отвечал исключительно за безропотную веру в то, что мужчины определённо чертовски хороши, просто личности у них слишком уж непостижимы. Например, когда они шутят! Та же Вафля всегда смеялась, имея слепую уверенность в том, что несмешных шуток у парней не бывает, бывают только те, которых она не понимала, а не понимала она большинство, но очень уж ей хотелось, чтобы они думали иначе.

***

      Поток коротеньких анкет вдруг остановился на неожиданно объёмной и оба чуть оторвались от спинки скамейки, чтобы вчитаться, и так же оба, не сговариваясь, особенно внимательно остановились на конкретном пункте:       Транс-парень.       Вафля, оживившись, подняла взгляд на Антона, уже готовясь поздравлять того с удачной находкой, как анкета тут же молча получила такой же отказ, как десяток до этого.       — Но ведь…       — Нет.