31

Оставшиеся недели учебного года пролетели в странном, двойственном ритме. С одной стороны — привычная суета перед экзаменами: зубрёжка в библиотеке до поздней ночи, нервные пересмотры конспектов и всеобщее напряжение. С другой — подспудное, никуда не уходившее осознание, что они хранят тайну, способную перевернуть весь магический мир. Дневники Элиз Блек были надёжно спрятаны. Не в сундуке Мирабеллы и не в комнате-убежище, а в самом неожиданном месте — среди старых, пыльных фолиантов в кабинете профессора Люпина, под защитой его собственных, куда более изощрённых чар. «Иногда самое очевидное место — самое надёжное, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Никто не станет искать наследие Блэков в кабинете преподавателя, известного своей скромностью.» Петтигрю, напуганный до полусмерти, затаился. Короста почти не показывалась из кармана Рона, а сам Рон, хоть и отмахивался от странностей своей крысы, стал относиться к ней с подозрением. Семя сомнения, брошенное ими, дало ростки. Экзамены прошли как в тумане. Мирабелла, благодаря своей врождённой дисциплине и усидчивости, сдала всё блестяще, даже зельеварение, несмотря на ядовитые взгляды Снейпа. Фред и Джордж, к всеобщему удивлению, получили вполне приличные оценки, что вызвало слезу умиления у миссис Уизли и гордую ухмылку у них самих. И вот настал день пира в честь окончания учебного года. Великий зал был украшен в цвета Гриффиндора — их дом в очередной раз выиграл Кубок школ, во многом благодаря самоотверженной игре их квиддичной команды и… своеобразному вкладу близнецов в «общую атмосферу веселья», как дипломатично выразился Дамблдор. Воздух звенел от смеха, звона кубков и предвкушения каникул. Но для Мирабеллы этот пир был отмечен особой горечью. Она сидела между Фредом и Пенелопой, смотрела на сияющее лицо профессора Дамблдора и думала о том, сколько лжи скрывается за этим фасадом благополучия. Она думала об отце, вынужденном скрываться, как преступник. О матери, чью правду пытались похоронить. Фред, заметив её задумчивость, под столом нашёл её руку и крепко сжал. «Эй, — тихо сказал он. — Они бы хотели, чтобы ты улыбалась сегодня. Оба.» Она знала, что он прав. Она посмотрела на него, на его тёплые карие глаза, полные безрассудной веры в будущее, и натянутая струна внутри неё чуть ослабла. Она улыбнулась ему в ответ. Немного печально, но искренне. Дамблдор поднялся для своей традиционной речи. Он говорил о достижениях, о дружбе, о важности выбора между тем, что легко, и тем, что правильно. Его взгляд, казалось, скользнул по залу, на секунду задержавшись на Гарри, а затем — на Мирабелле. В его глазах не было того всеведения, которого она бессознательно ждала. Была лишь глубокая, старческая печаль и твёрдая решимость. «И прежде чем мы попрощаемся до следующего сентября, — заключил он, и его голос притих, заставляя всех прислушаться, — я хочу напомнить вам старую истину. Правда — это не всегда то, что нам удобно слышать. Иногда она прячется в тенях, иногда её пытаются заткнуть громкими голосами и удобными ложями. Но, в конечном счёте, у правды есть одно неоспоримое преимущество — она всегда остаётся правдой. И рано или поздно она находит путь к свету. Наша задача — не бояться её искать и иметь смелость признать, когда она найдена.» Он поднял кубок. «За правду! И за тех, кто не боится её искать!» Зал, немного ошеломлённый, подхватил тост. Мирабелла смотрела на Дамблдора, и её сердце билось чаще. Это было послание. Она была в этом уверена. Послание ей, Гарри, всем, кто был втянут в эту старую историю. Он знал. Не всё, но знал. И он был на их стороне. На следующее утро поезд до Лондона был наполнен тем же хаосом, что и в начале года, но для Мирабеллы всё было иным. Её чемодан был не только полон книг и мантий, но и тяжёлого груза знаний. Рядом с ней в купе сидел Фред, его нога была бесцеремонно закинута на сиденье, а он сам что-то оживлённо доказывал Джорджу. Гермиона спорила с Гарри о каком-то заклинании, а Рон… Рон с подозрением косился на свою грудку, из которой доносилось тревожное попискивание. Она смотрела на них — на этих неидеальных, верных, безумных друзей — и чувствовала, что её мир, хоть и расколотый правдой, обрёл новый, прочный фундамент. Когда поезд затормозил на Кингс-Кросс, началась привычная неразбериха прощаний. Мирабелла стояла рядом со своим скромным чемоданом, глядя на толпу встречающих. Она знала, что её здесь никто не ждёт. Бабушка Вальбурга, скорее всего, даже не прислала домового эльфа. И тут она увидела их. Миссис Уизли, сияющую и радостную, обнимающую Джинни и Рона. Мистер Уизли, с восторгом разглядывающий что-то магловское. И её взгляд встретился с взглядом Фреда. Он что-то сказал матери, та кивнула, и он пробился сквозь толпу к Мирабелле. «Ну что, Блек, готов к лету?» — спросил он, подхватывая её чемодан, как нечто само собой разумеющееся. «Фред, я…» — она начала, но он перебил её. «Мама сказала, что если я вернусь без тебя, она лично превратит мою долю в «Уизли-Уизли» в тыкву. А я, знаешь ли, очень амбициозный предприниматель.» За его шутливым тоном скрывалась непоколебимая уверенность. Она была частью их семьи. По приглашению. По праву. Она позволила ему повести себя к его семье. Миссис Уизли обняла её так же тепло, как и своих детей. «Дорогая! Как я рада тебя видеть! У нас для тебя снова готова комнатка, и я испекла твой любимый яблочный пирог!» В этот момент, стоя на залитой солнцем платформе, в центре шумной, любящей семьи Уизли, Мирабелла в последний раз оглянулась на уходящий поезд. Там, в его вагонах, оставался её тревожный, полный тайн учебный год. Год, когда она узнала правду о своих родителях. Год, когда она нашла любовь. Год, когда она из заложницы своего прошлого начала превращаться в его хозяйку. Она повернулась спиной к поезду и лицом к своему будущему. К лету в Норе. К планам с Фредом и Джорджем. К борьбе, которая была ещё не окончена. Но теперь у неё было для этого всё: правда в сердце, ярость в душе и семья, готовая поддержать её в любом бою. И это было больше, чем она могла когда-либо надеяться. «Пошли домой, Фред,» — сказала она, и в её голосе впервые не было и тени сомнения. Он ухмыльнулся ей в ответ, его глаза сияли. «Ага. Домой.»