32

Решение провести лето на площади Гриммо не было легким. Приглашение от миссис Уизли всё ещё теплилось в её сердце, маня запахом пирогов и звуками бесконечной, живой суеты. Но письмо, пришедшее от Сириуса через профессора Люпина, было кратким и не терпящим возражений: «Дом пуст. Вальбурга сбежала в своё поместье во Франции, испугавшись «позора». Здесь самое безопасное место. Для нас обоих. Жду.» Итак, вместо солнечного лета в Девоне её встретил удушливый, пыльный полумрак дома №12. Воздух в нём был неподвижным и густым, пахнущим старой древесиной, воском и забвением. Казалось, сама тишина здесь была звуком — громким и давящим. Сириус встретил её в холле. Он выглядел… лучше. Не таким измождённым, как в их ночных встречах. Чёрные волосы были короче и чище, лицо, хоть и исхудавшее, потеряло тот смертельный оттенок, что был у него в Азкабане. Но в его серых глазах, таких же, как у неё, жила тень — не безумия, а глубокой, застарелой боли. «Добро пожаловать домой,» — сказал он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. Первые дни были неловкими. Они были отцом и дочерью, но абсолютно чужими друг другу, связанными лишь кровью и общей травмой. Они бродили по огромному, мрачному дому, как два призрака, боясь потревожить портреты спящих предков, чьи лица были искажены вечным презрением. Сириус ненавидел этот дом. Это было видно по каждому его жесту, по тому, как он сжимал кулаки, проходя мимо гобелена с фамильным древом, где его собственное имя было выжжено. Но это была его крепость. Место, защищённое древнейшими чарами Блэков, которые не пускали внутрь ни Министерство, ни незваных гостей. Они начали с малого — с еды. Сириус, как выяснилось, был ужасным поваром, но они вместе, с помощью заклинаний из старой кулинарной книги, нашлишей на кухне, учились готовить. Первый совместный ужин — подгоревшие сосиски и комковатое пюре — был почти несъедобным, но они смеялись над ним. Это был первый, робкий смех, прозвучавший в этих стенах за долгие годы. Затем начались разговоры. Сначала осторожные, о нейтральном: о Хогвартсе, о её учёбе, о Фреде и Джордже. Сириус слушал, и в его глазах вспыхивали искорки чего-то похожего на нормальную отцовскую гордость, когда она рассказывала о своих успехах в заклинаниях. Но они не могли вечно избегать главного. Однажды вечером, сидя в библиотеке — комнате, которую Сириус ненавидел меньше всего, потому что его мать редко туда заходила, — Мирабелла задала вопрос, который жгла её изнутри. «Почему ты не забрал меня? После… после всего.» Сириус замер, его взгляд утонул в пламени камина. «Я пытался,» — его голос был тихим и хриплым. «В ту ночь… когда я отдал тебя Хагриду, чтобы он отвёз тебя к Дамблдору… это была самая тяжёлая вещь, которую я когда-либо делал. Но я был Хранителем. На мне лежала ответственность. Я думал, что Питер…» Он сжал руку в кулак. «Я пошёл за ним. А когда всё кончилось… меня схватили. Мне даже не дали слова сказать. А потом… Азкабан.» Он повернулся к ней, и в его глазах стояла вся боль двенадцати потерянных лет. «Я думал о тебе каждый день. Боялся, что ты вырастешь, веря в ту ложь. Ненавидя меня.» «Меня заставили верить,» — тихо сказала она. «Бабушка…» «Вальбурга,» — он произнёс это имя с таким ядом, что по коже побежали мурашки. «Она всегда была фанатиком чистоты крови. А я… я был позором. А твоя мать… для неё Элиз мёртва с того дня, как ее брат женился на маглорожденной.» Он встал и подошёл к одному из книжных шкафов. Отодвинув несколько фолиантов, он нажал на скрытый механизм. С тихим щелчком открылась потайная ниша. Внутри лежала небольшая шкатулка. «Я спрятал это здесь перед тем, как… уйти. Думал, что однажды вернусь,» — он протянул шкатулку ей. Внутри лежали фотографии. Не громоздкие портреты в золочёных рамах, а простые, магловские снимки. Молодой Сириус и Элиз, смеющиеся, обнявшись на берегу озера. Джеймс Поттер, корчащий рожицу. Лили, качающая на руках крошечного Гарри. И она, младенец, на руках у отца, который смотрел на неё с таким обожанием, что у Мирабеллы перехватило дыхание. «Она просила меня хранить их. Говорила, что не хочет, чтобы ты росла среди этих… мрачных лиц,» — он указал на портреты на стенах. В тот вечер стена между ними окончательно рухнула. Они говорили часами. Сириус рассказывал о своей юности с Джеймсом, о их проделках, о том, как он впервые встретил Элиз, о её пророческом даре, который всегда немного пугал его, но которому он безоговорочно верил. Он говорил о своей вине, о том, что не смог их защитить. Мирабелла слушала, и её сердце разрывалось от горя и любви. Она видела перед собой не опасного преступника, а сломленного человека, пытающегося собрать осколки своей жизни. Постепенно они начали оживлять дом. Сириус, с яростью, выплёскивавшей годы ненависти, снял со стен самые одиозные портреты и убрал их на чердак. Они вместе вынесли на помойку зловещие артефакты Тёмных искусств, которые столетиями копились в особняке. Мирабелла, используя навыки, подсмотренные у миссис Уизли, пыталась навести элементарный порядок. Однажды они нашли в одном из чуланов старую метлу — не гоночную, а простую, потрёпанную. Сириус вытащил её, отчистил и предложил Мирабелле полетать. Они выходили поздно ночью, когда улицы Лондона затихали, и летали над спящими крышами, под прикрытием чар невидимости. Ветер в лицо, звёзды над головой и отец рядом — это было самым свободным, что она чувствовала за всё лето. Фред писал ей почти каждый день. Его письма, доставляемые всё тем же упрямым Эрролом, были глотком свежего воздуха. Он рассказывал о безумных экспериментах с Джорджем, о проделках над Перси, о том, как скучает по ней. Его серьга-сова часто согревалась у её уха, и его шёпот, доносящийся сквозь магию, напоминал, что за стенами этого дома существует другая, яркая жизнь. Сириус, видя это, сначала хмурился. «Уизли? — говорил он с лёгким пренебрежением. — Эти рыжие сорванцы…» Но однажды, застав её за чтением очередного длинного письма, где Фред подробно описывал свой план по созданию «Переносной болотной топи» для защиты от незваных гостей, Сириус неожиданно фыркнул. «Звучит… эффективно, — нехотя признал он. — И остроумно. Джеймсу бы понравилось.» Это была высшая похвала. Лето подходило к концу. Дом на площади Гриммо всё ещё был мрачным и полным призраков, но теперь в нём были и островки жизни — её комната, где на тумбочке стояли фотографии из шкатулки, кухня, где они вместе учились готовить, и библиотека, где по вечерам они с Сириусом просто молча сидели у камина, читая или думая каждый о своём. В последний вечер они стояли у окна в гостиной, глядя на пустынную площадь. «Ты вернёшься сюда на Рождество?» — спросил Сириус, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую он тщательно скрывал. Мирабелла посмотрела на него — на своего отца, которого она только начала узнавать. «Это мой дом, отец,» — сказала она тихо. Впервые назвав его так. Он вздрогнул, как от удара, и его глаза наполнились влагой. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они оба знали, что битва ещё не окончена. Петтигрю всё ещё был на свободе. Его невиновность всё ещё не была доказана. Но теперь у них было нечто большее, чем просто правда. У них было доверие. У них были друг друга. Провожая её на поезд на следующее утро, Сириус обнял её — крепко, по-настоящему. «Береги себя, дочка,» — прошептал он. «И передай этому рыжему сорванцу… что если он причинит тебе боль, у меня полно пустых комнат в подвале.» Мирабелла рассмеялась сквозь слёзы. Она садилась в поезд, увозящий её обратно в Хогвартс, но на этот раз она уезжала не из тюрьмы. Она уезжала из дома. Дома, который, наконец, начал им становиться.