Часть 1: Гарольд

Библиотека пахнет пылью и полиролью. Я сижу на низком стуле у окна и делаю вид, что читаю. На коленях альбом по искусству, сверху свалена тонкая книжка про этикет. Мария только что ушла. Сказала, что надо пройти главы про поклоны и приборы, про то, как держать спину. Я кивнул. Кивать проще всего. Нарцисса была до нее. Зашла тихая, как тень, и так же тихо увела Драко. Сказала, что им надо к отцу. Мне тоже хотелось, чтобы меня взяли под руку и сказали надо к маме. Глупость. Я же не маленький. Мне одиннадцать, я умный и должен заниматься. Эли лежит на столе, согнутая в аккуратное колечко. Моя змейка. Мой фамильяр. Християна подарила ее и сказала, что Эли будет как нитка, что тянется к ней. Если с мамой все в порядке, змейка теплая, живая, иногда даже будто улыбается кожей, блестит. Если нет… Я ни разу не видел нет. И не хочу. Я протягиваю палец. Эли трогает его язычком. Теплая. Пульс отдает в столешницу, крошечный, ровный. Значит, мама жива. Значит, где-то она дышит и двигается, ругает кого-то, как умеет, или молчит, когда все вокруг говорят. От этого легче и тяжелее сразу. Я кладу руку на книгу. На верхней странице напечатаны высокие бокалы и подписи, чем какой пользоваться. Читаю вслух, чтобы не думать. Бокал для воды держим правой, для вина левой. Чушь. Я и вина толком не пробовал, а тут бокалы, углы, улыбка без зубов. Но я читаю еще раз. Потому что Мария попросила. Потому что дома все кидают мне задания. Каждый по-своему. Одни про этикет, другие про историю, кто-то про руны. Я не спорю. Я занят, и зато меньше слышно, как тикают часы и как в груди пусто. Християна давно не писала. Почти целый месяц. Я считал дни по писемным перьям, которые купили для школы, и по полоскам света на полу. Письма нет. Но она обещала. Обещала мне, Гарольду, приехать на последний день перед Хогвартсом, и мы поедем вместе. Она сказала это спокойно, как будто не может быть иначе. Я помню ее ладонь у меня на виске, помню, как она сказала я успею. Когда она зовет меня Гарольдом, это значит, что важно. А если сказала важно, значит, будет. Я поворачиваю страницу. Там статуи. Мужчина с руками как колонны и женщина, у которой взгляд в сторону. Мария сказала, что смотреть надо на линии и на то, как художник ведет свет. Я смотрю. Вижу только пустое место рядом, где могла бы стоять она и говорить тихим голосом смотрим сюда, Гарри, видишь, как тень правит формой. Я моргаю, чтобы не поплыло. Эли поднимает голову, скользит ближе к моей кисти и обвивает запястье. Как браслет. Я чувствую ее теплоту. Когда Христиана о мне вспоминает, внутри Эли появляется крошечный золотой отблеск. Сейчас он есть. Едва-едва. Как искра. Значит, мама думала обо мне. Могла просто идти по лестнице и подумать. Могла поправить волосы и вспомнить прядь, что падает на мои глаза. Могла сыть злой на кого-то и все равно вспомнить. Я держу ладонью змейку, чтобы искра не убежала. Хочется сказать вслух, чтобы слова были тяжелее воздуха. Мама, приходи. Но я молчу. Разговоры не меняют то, что надо делать. Я тянусь к другой книге. Рим и его боги. Мария сказала, что полезно знать, как устроены чужие пантеоны, вдруг в разговорах пригодится. Читаю по строчкам, выписываю в тетрадь имена, коротко, без украшений. Юпитер. Юнона. Минерва. Рядом пометки. Юпитер власть. Минерва мудрость. Я пишу и слышу, как в коридоре кто-то прошел. Пятки по ковру, потом тишина. В доме тихо так, что слышно, как бумага шуршит под пером. Иногда мне кажется, что взрослые считают тишину лекарством. Дадут книги, дадут задания, сделают вид, что тишина лечит. Они, наверное, верят в это. Я делаю вид, что тоже верю. Я сажусь ровно, как просили. Ставлю рядом бокал с водой, как на картинке. Пью маленькими глотками, чтобы казаться воспитанным мальчиком. Чтобы никто не видел, как внутри я сжимаюсь до размера монетки. Я знаю, кто я. Я Гарри Поттер. И я Гарри Брейдс. Я сын по крови и сын по выбору. Иногда эти два имени дерутся, как кошка с собакой. Иногда они сидят рядом и делят одну тень. Сегодня дерутся. Поттер злится, что обещания ломаются, как тонкое стекло. Брейдс верит, что слово держат, даже если приходится бежать всю ночь. Я слушаю обоих и продолжаю строчить конспект. Потому что не хочу выбирать. На полях я рисую маленькую корону. Не знаю, зачем. Просто рука сама повела. Вспоминается, как в прошлый раз она приехала поздно, пахла дождем и дымом. Сняла перчатки и улыбнулась. Не громко. Можно подумать, будто и не улыбка. Но я видел. Те, кто любит, видят. Сейчас вместо нее на меня смотрят мертвые статуи. Я беру латинскую тетрадь, открываю на упражнениях. Пишу аккуратно, буквы острые, как у взрослых. Эли подтягивается выше, прячет голову в рукав. Ей нравится, когда ей темно. Мне тоже иногда хочется залезть в рукав и исчезнуть. Я снова думаю про поезд. Про платформу. Про последний день. Как мы идем рядом, молчим, как обычно. Она слегка касается моего плеча пальцами, будто проверяет, на месте ли я. Я представляю, как буду делать вид, что мне все равно, и как буду ловить эти касания, как мальчишка ловит снежинки. Я представляю, как мы сядем в купе, и она скажет собери мысли и не шуми. А я соберу. И не зашучу. Потому что можно быть почти взрослым в одиннадцать, если очень надо. Я злюсь на время. Оно течет мимо, а я все на том же стуле. Смотрю в окно. Там серо. Небо как промокашка, в которую кто-то разлил воду. Я держу перо, но пальцы слабые. Надо поесть. Надо сделать зарядку для спины. Надо все, что надо. Я встаю, прохожу между стеллажами, считаю шаги, как учил один человек, чтобы мысли успокаивались. Возвращаюсь, сажусь. Ставлю тетради стопкой по высоте, как делала она. Легче, когда вещи стоят на своих местах. Я шепчу Эли тихо, почти без звука. Если она задержится, я все равно справлюсь. Не думай, что я сломаюсь. Эли шевелится и стучит хвостиком по столу. Смешно и больно одновременно. В комнату заглядывает домовая. Смотрит на меня, как на блюдце, в которое наливают суп до краев. Говорит, что обед через десять минут. Я киваю. Спасибо. Она уходит. Дверь закрывается мягко. Я вытаскиваю из нижней полки свой конверт. Внутри письмо, которое я не отправил. Там три строки. Я целый вечер подбирал слова, а вышло три. Мама, я готов. Приезжай. Я складываю письмо обратно. Не потому что стыдно. Потому что правильные слова надо говорить в лицо. Она так учила. Я снова тянусь к книге по искусству. На развороте мрамор, свет, складки ткани. Я упрямо ищу в камне жизнь. На третьей минуте нахожу. Маленький надлом на пальце статуи. Хрупкость. Я упираюсь в нее взглядом и вдруг понимаю, что плачу. Тихо. Без звука. Как будто кто-то взял пальцем и провел по щеке полоску воды. Я стираю ладонью. Это не мешает быть умным. Это не мешает учиться. Эли снова блеснула золотом. Я вижу. Она тоже видит. Где бы ни была Християна, она вспомнила обо мне еще раз. Может, просто произнесла мое имя. Или подумала, что я опять забыл завязать шнурки. Мне этого хватает, чтобы сесть ровно и дочитать главу до конца. Я переписываю заключение в тетрадь. Коротко. Свет делает форму видимой. В голове звучит по-другому. Обещания делают ожидание выносимым. Я кладу перо. Встаю. Иду мыть лицо. Возвращаюсь. Сажусь и открываю раздел про руны. Если мама придет вечером, я хочу показать, что действительно старался. Что я не только ждал. Что я держал слово тоже. В библиотеке снова тихо. Часы бьют половину. Я шевелю плечами, чтобы не затекать. Эли свернулась плотнее и уснула, теплым кругом на коже. Это лучший ответ из всех возможных. Живая. Значит, путь к нам не закрыт. Я наклоняюсь к тетради, ставлю дату и пишу вверху страницы. Последний день перед Хогвартсом. Мы едем вместе. Я это помню. И я держусь за это, как за поручень в темном коридоре, пока иду вперед и делаю все, что мне дали на сегодня. Коридор встретил меня пустотой. Я вышел без Эли, даже не заметил. Думал о буквах, о том, как сказать маме, что я готов. Сделал шаг, второй. И вдруг внутри что-то треснуло. Как чашка, которую поставили на край стола. Тихий хруст, а потом удар, невидимый, в грудь. Глаза сами намокли. Я смахнул слезу ладонью, но стало только холоднее. Крик слева, за поворотом. Женский, высокий, как порванная струна. Я застыл. Сердце ударило в горло. И в этот момент дверь распахнулась, из комнаты вылетел Регулус. Лицо белое, как мел. Глаза распахнутые, будто он не видел света годами и вдруг вышел наружу. Он посмотрел в коридор, дернулся, как охотник, потерявший след. Потом увидел меня. Взгляд ударил, как непрошеная магия. Он сорвался ко мне, горячие пальцы вцепились в плечи. — Гарри, где Эли? Я моргнул. Слова не собрались. Я даже не подумал, что он знает. Что он спросит именно это. Слезу с щеки я так и не стер. Повернул голову к плечу. Пусто. Ткань рукава гладкая, как чужая ладонь. Ничего. Я машинально оглянулся на библиотеку. Дверь приоткрыта. Темно, только полоска света на полу. Регулус понял без слов. Отпустил меня и побежал туда. Я за ним. Ноги ватные, колени пустые, как пустые банки из-под зелья. Мы влетели в зал. И я сразу увидел. На столе, где лежала книга про богов, где я рисовал корону в полях, лежала Эли. Не живая. Каменная. Не белая, нет. Прозрачная, как стекло, с тонкими прожилками, как в льду. Она свернулась так же, как любила, аккуратным колечком. Только теперь это было похоже на узор на могильной плите. Регулус замедлился у стола, будто уперся в невидимую стену. Руки дрожали. Он взял Эли осторожно, две ладони лодочкой. Кожа у него на пальцах стала белее, чем обычно. Он прошептал нет. Еще раз. И еще. Как заклинание, которое больше не работает. Я смотрел и не понимал. Мозг еще пытался найти другое объяснение. Может, это чей-то злой фокус. Может, она просто устала. Может, я сплю, и сейчас мама войдет и скажет хватит, вставай. Но камень не спит. Камень не дышит. Эли была жесткая и холодная. Свет из окна проходил сквозь звериные ребра, как через лед, и на стол падала кривоватая тень. — Держи ее, — сказал Регулус, и голос у него сломался на середине. Он сунул мне в руки мой собственный страх, только тяжелый. Я прижал Эли к груди через рубашку. Резанул холод. Как будто мне в ребра положили кусок зимы. Регулус выдохнул, провел ладонью над столом. Диагностика. Еще одна. Третья. Воздух дрогнул, но ничего не изменилось. Он сорвал с себя браслет, нажал ногтем на маленький камень, словно пытаясь поймать волну. Помехи. Тишина. Я слышал только, как под потолком щелкнули часы. — Нить оборвалась, — сказал он наконец. Очень тихо. Так говорят, чтобы не разрушить чье-то дыхание. — Гарри… Мне не понравилось, как он произнес мое имя. Словно это уже не имя, а поводок. Я шевельнул пальцами. Камень не обогревается. Тепло от меня ничего не делало. Я коснулся мордочки Эли губами. Вкус стекла. Никакого золотого отблеска. Пустота. Как будто кто-то выдул из нее жизнь, как стеклодув выдувает форму, а потом забыл добавить сердце. Я сел прямо на пол. Он был холодный, как было все вокруг. Положил Эли на колени, накрыл ладонями, чтобы не видеть. Дышать стало трудно. Рот сухой. Хотелось позвать ее, как зовешь маленького котенка. Глупо. Но я все равно шепнул. — Эли, проснись. Кто-то прибежал. Тяжелые шаги, потом резкий вдох. Марго. Поднос ударился о косяк, звякнул. Она закрыла рот рукой. На секунду мне показалось, что у нее тоже каменные пальцы. Она шагнула ближе, но Регулус поднял ладонь. Не подходи. Просто так. Не к ней, не ко мне. Наверное, к беде. — Где она, — спросила Марго. Голос был шепотом и криком одновременно. — Где Християна. Регулус не ответил сразу. Он стоял, уперевшись костяшками пальцев в стол, как будто держал дом, чтобы он не рухнул. Потом сказал. — Не знаю. Связь упала. Полностью. Марго присела рядом со мной. Очень медленно. Пальцы у нее дрожали, как у меня. Она погладила меня по плечу. Я свел лопатки, как делают звери, когда их трогают. Хотелось отвернуться, но я не смог. Я боялся, что если отвернусь, Эли рассыплется в пыль. — Это не… не всегда так, — Марго пыталась найти слова. — Иногда это барьер. Иногда артефакт. Иногда заморозка. — Не здесь, - сказал Регулус. — Я знаю эту вязь. Там нет побочек. — Он прикусил губу до белого. — Гарри, смотри на меня. Я поднял глаза. Мир плыл. Регулус присел так, чтобы быть на моем уровне. Взрослые редко так делают. Он положил ладонь мне на затылок. Теплую. Живую. — Дыши. Вдох. Выдох. Еще. Я послушался. Воздух вернулся кусками. Больно, но вернулся. — Слушай, сказал он. — Сейчас ты возьмешь шерстяной плед. Тот, что на кресле. Очень мягкий. Мы завернем Эли. Дальше ты сядешь на стул у окна. Тот, где ты любишь. Я во всем разберусь, мы с Джаспером и Эмметом найдем ее. Мы будем искать. Понял меня. — Она обещала, — сказал я. Голос получился чужой. — Последний день перед Хогвартсом. Она обещала. — Я знаю, — сказал он. И впервые за все время, что я его знал, в его глазах не было блеска. Никакого. Только черная вода. — Я верну ее любым способом. Марго поднялась и тихо принесла плед. Серый, пушистый, с тонкой синей полосой по краю. Я осторожно переложил Эли на ткань. Камень стукнул о стол, очень тихо, но я вздрогнул. Регулус помог завернуть, как заворачивают младенцев в старых книгах. Он знал, как это делать. Его пальцы перестали дрожать, когда была работа. Когда мы все сделали, я сел на свой стул у окна. На тот самый. На коленях у меня лежал сверток. Тепло от пледа ничему не помогало, но мне хотелось думать, что помогает. Марго стояла рядом, будто готовая упасть, если я упаду. Регулус поднялся. — Я на минуту, — сказал он. Он посмотрел на меня, как на раненого зверя, которого нельзя тронуть. — Марго, побудь с ним, я к Марии. Я смотрел в окно. Небо стало еще серее. Капля дождя ударила в стекло, расползлась. Я вспомнил письмо в конверте. Три слова. Я готов. Приезжай. Я не отправил. Чтобы сказать в лицо. Она учила так. В горле поднялась волна. Я сглотнул. Не помогло. Регулус вышел. Дверь тихо закрылась. В комнате осталось трое. Я, тишина и Марго. Она села ближе, как и раньше, на край кресла. Лицо ровное, будто лед, ни одной лишней складки. А руки выдают. Пальцы ищут друг друга, сцепляются, выворачиваются, костяшки белеют. Я смотрю и делаю вид, что не вижу. Но вижу. И от этого холоднее. — Я тут, — сказала она. Почти без звука. Голос прошел по воздуху и сразу растворился. Она поправила край пледа, как будто дело было в складке, а не в том, что под ним камень. Кивнула. Попыталась улыбнуться. Улыбка не вышла. Я глажу ткань. Вспоминаю, как Эли щекоталась, как кожа у нее будто смеялась от света. Никакого отблеска. Пусто. Я считаю вдохи. Раз, два, три. На четвертом снова перехватывает горло. Я дышу через силу. Чтобы не расплакаться. Чтобы не напугать ее, хотя это она старается не пугать меня. Марго опускает глаза. Под ресницами темно. На запястье тонкая синяя жилка дергается, как нить. Она снова сводит пальцы, будто молится. Я понимаю, что она не играет в спокойную. Ей точно так же больно. Не просто за меня. За свою девочку. За ту, что стала ей дочерью не по крови, по выбору. Она держит лицо ради меня. А руки уже давно сдались. — Мы дождемся вестей, — шепчет она. — Регулус знает, что делать… И тут же, будто споткнувшись, обрывает на полуслове. Потому что знать и успеть не одно и то же. Я киваю. Вроде бы соглашаюсь. На самом деле считаю удары часов. Каждая секунда как трещина по стеклу. И трещина растет. От края к центру. От меня к ней. От нас к ней. И я впервые допускаю мысль, которую нельзя допускать. А вдруг это и правда конец. Тихий, как падение иголки на ковер. Марго замечает, как я напрягся. Тянется, но останавливает себя в сантиметре от моего плеча. Боится, что я рассыплюсь. Я бы не рассыпался. Я просто стану ниже ростом, вот и все. Она все-таки касается меня кончиками пальцев. Совсем легко. Словно проверяет, на месте ли я. — Она обещала, — говорю я. Слова выходят рыхлые, как мокрый мел. — Мы поедем вместе. Марго закрывает глаза на секунду. Когда открывает, они сухие. Лицо такое же спокойное, как у льда. Только руки больше не может спрятать. Они снова ломают друг друга, и я понимаю, что взрослые тоже верят в обещания. И тоже иногда не знают, как жить между словом и тишиной. Я смотрю на сверток. Держу край пледа двумя пальцами, как держат край молитвы. В груди пусто и ровно. Мне страшно признавать, но мысль растет, как тень. А вдруг мы ее больше не увидим. Не услышим, как она говорит спокойно. Не почувствуем, как ее ладонь касается виска. Не пойдем рядом к платформе. Не будет того короткого касания к плечу, от которого мир становится на место. Я делаю вдох. Еще один. Я не имею права падать. Если Марго держит лицо ради меня, я должен держать ее руки взглядом, чтобы они перестали ломать друг друга. Я сажусь ровнее. Пододвигаю сверток ближе. Прижимаю к себе. — Мы дождемся, — повторяю я уже своими словами. Неуверенно. Но иначе нельзя. И в этой хрупкой, неправдоподобной тишине я понимаю главное. Я верю. И я боюсь. И то и другое теперь живет во мне сразу. Пока Регулус идет навстречу беде, мы сидим и держим. Ее. Себя. Нашу надежду. И страшную возможность, которую никто не готов назвать вслух.