Часть 3: Эммет Карлайл Энтони Каллен

Я помню те мгновения, когда она вообще появилась передо мной. Смешно, да. Мне двадцать восемь, за плечами куча дерьма, крови, магии и чужих грехов, а в голове до сих пор живет один конкретный день. Зима. Ярмарка. И она. Тогда я был просто пацаном из детдома. Тощий, злой, вечно голодный. У нас из нормальной еды были только фантазии, а фантазии желудок не обманешь. В тот день мороз впивался в пальцы так, будто хотел отгрызть их по фаланге. Снег хрустел под ботинками, которые мне были на размер больше и промокали с любой лужи. Но вокруг пахло жареным мясом, сладкой ватой, корицей. Люди ходили, смеялись, покупали детям какие-то пирожные, орехи, сладкие орешки в карамели. У всех были деньги. Кроме меня. Я не думал тогда ни о морали, ни о карме, ни о том, что кто-то там наверху за мной следит. Я думал, что если сейчас ничего не украду, то вечером опять буду грызть сухую корку и слушать, как у соседнего пацана урчит живот громче, чем у меня. Так что план был простой: найти кого-нибудь не очень внимательного, ловко вытащить кошель и свалить. Я заметил мужчину возле лавки с горячим шоколадом. Хорошее пальто, дорогие перчатки. Типичный человек, который не будет считать каждую монету. Он наклонился к продавцу, что-то спрашивая, и в этот момент карман слегка приоткрылся. Я скользнул ближе, будто просто прохожий. Сердце ухнуло куда-то в пятки, в ушах зашумело. Ладонь вспотела, хоть на улице был мороз. — Сейчас. Быстро. И всё, — сказал я себе. Тогда всё и случилось. Я уже собирался свалить с ярмарки, когда меня как обычно повело не туда, а в узкий переулок за палатками. Там было темнее, тише и, как назло, уже ждали те, кто давно искал повод оторваться. Трое старших. Выше меня на голову, шире в плечах. Я стоял, прижатый к стене, в своей вечной грязной куртке, в которой даже стыдно было рядом с витринами проходить. Каштановые волосы лезли в глаза, но я и не пытался их поправить. Серые глаза, как потом любила говорить одна навязчивая ведьма, «горели ненавистью». Да не ненавистью это было, а обычной привычкой: не показывать страх. Внутри, если честно, было пусто. Я уже слишком хорошо знал, что сейчас будет. — Полукровка, — фыркнул один и вжал меня сильнее в холодный камень. Слово ударило не хуже кулака. Вроде бы слышал его уже не раз, а всё равно каждый раз как ножом по коже. — Ты просто грязь, — добавил второй, глядя сверху вниз так, будто я даже воздуха их недостоин. — Почему ты ещё жив? Я промолчал. Если открыть рот, будет только хуже. Третий сжал кулак, занося руку, и прошипел: — Сейчас покажем тебе твоё место. Я чуть сместил вес, готовясь к удару. Тело уже знало, как сгибаться, чтобы переломов было поменьше. Вот такое у меня, блядь, детство. И тут раздалось: — Оставьте его в покое! Я не сразу понял, что это голос девчонки. Звенящий, слишком чистый для этого вонючего переулка. Они замерли. Я тоже. Быстро поднял глаза и увидел её. Маленькая. Худенькая. В дорогом, ухоженном пальто, которое стоило, как, наверное, весь наш детдом вместе с персоналом. Русые волосы, выбившиеся из-под шапки, щёки, раскрасневшиеся от мороза. И зелёные глаза. Большие, слишком яркие, слишком смелые для двенадцатилетней девочки. — Тебя кто звал, героиня? — один из моих «палачей» ухмыльнулся, скользя по ней взглядом. — Я сказала: хватит, — она сжала кулаки так, что костяшки побелели. Я видел, как у неё дрожат плечи, но голос почти не ломался. — Он уже лежит! Вы не видите, что он не может защититься? Меня кольнуло. Вот уж кто-кто, а я точно мог защититься… просто не из тех историй, где герой внезапно встаёт и всех раскидывает. Не моя сказка. — Не твоё дело, — рявкнул второй, делая шаг к ней. — Или хочешь быть следующей? И вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Потому что со мной они могли делать что угодно, а вот смотреть, как в это втягивают девчонку… Не знаю, что я собирался сделать. Скорее всего, опять какую-то глупость. Но сделать я не успел. — Что здесь происходит? — голос хлестнул, как плеть. За её спиной вырос силуэт. Высокий парень, в чьём взгляде угрозы было больше, чем в кулаках этих троих вместе взятых. Глаза холодные, челюсть напряжена. Рядом — девушка, брюнетка, на пару лет старше, с таким лицом, будто её выдернули из тёплого кафе ради этой помойки. — Вам лучше уйти, пока я не позвал стражу, — спокойно сказал парень. Спокойно, но так, что даже я дернулся. Мои «опекуны» переглянулись. Смех слетел с них, как краска в дождь. Им резко расхотелось доказывать своё «главенство». Через секунду они отпустили меня и, буркнув что-то себе под нос, растворились в переулке. Я осел по стене, воздух жёг горло. Рука сама потянулась к боку, где уже ныл будущий синяк. Она подбежала ко мне почти сразу. Шуршание её пальто, быстрые шаги — всё это потом много лет будет всплывать в голове в самые странные моменты. — Ты в порядке? — она присела рядом, осторожно, будто боялась меня задеть. Я поднял голову. Мы встретились глазами. В её зелёных — страх за меня, злость на них, какая-то детская решимость «делать правильно». В моих, наверное, была только усталость. — Зачем ты это сделала? — голос сорвался тише, чем я хотел. Я правда не понимал. Никто никогда за меня не заступался. Никто не лез в драку, где я был мальчиком для битья. Проще было пройти мимо. — Потому что это было неправильно, — ответила она так спокойно, будто говорила очевидную вещь. И не отвела взгляд. Эти слова, простые до невозможности, ударили сильнее любого заклинания. Будто кто-то ткнул пальцем в то место внутри, где я уже давно всё списал в мусор. Что-то шевельнулось. Предательски. Больно. Момент, конечно, не мог продлиться долго. Моя жизнь так не работала. — Християна! — голос брюнетки резанул по ушам. Её рука впилась девчонке в плечо и рывком оттащила её от меня, будто я был чем-то заразным. — Ты вообще соображаешь, что делаешь?! — она смотрела на неё так, будто перед ней не живая девочка, а проблема на двух ногах. — Эти ребята могли и тебя избить! Ты могла пострадать! Християна дёрнулась, вырываясь из хватки, и повернулась к ней. Я впервые увидел, как её глаза вспыхнули почти по-взрослому. — Они уже пострадали достаточно! — выпалила она и махнула рукой в мою сторону. — А ты что бы сделала? Просто прошла мимо? «Да» — хотел сказать я за Марию в тот момент, потому что большинство людей именно так и делали. Но та ответила сама: — Да, потому что это не наше дело, — отрезала она, и в её голосе слышалось не только раздражение, но и страх. Настоящий. Тогда, в свои тринадцать, я смотрел на них и видел одно: припудренные аристократики с лишними деньгами и палками в заднице. Мария казалась мне самой противной из этой троицы: холодная, резкая, говорящая так, будто ей весь мир что-то должен. Богатая девка, которой просто скучно, вот и таскается за ними, думал я. Как же я тогда ошибался. Сейчас, когда мне двадцать восемь, я отлично понимаю, что она была не «испорченной стервой», а человеком на грани. На её плечи уже тогда свалили то, от чего у взрослого мужика крышу снесло бы: семья, политика, кровь, старые долги, новые враги, решения, после которых кто-то будет жить, а кого-то не станет. Слишком много потерь для девчонки, которая всего на пару месяцев старше меня. Слишком много перемен и ударов по роду, чтобы она вообще могла спокойно смотреть на то, как Християна лезет в любую заварушку, не думая о последствиях. Я видел только «богатую истеричку», а по факту передо мной стоял человек, который в свои тринадцать был и нянькой, и телохранителем, и дипломатом, и личным тормозом для одной очень буйной зелёноглазой ведьмы. Им троим тогда приходилось иметь дело с такими вещами, рядом с которыми мои дворовые хулиганы были просто шумной мелочью. Я злился на их род, на их уверенность, на их манеры, но ни черта не понимал, какой ценой эта уверенность даётся. Только когда сам влез по уши в их мир, в эту вязкую реальность договоров, клятв и чужих ожиданий, до меня дошло: я и представить не мог, что несут на себе эти «изнеженные» дети. Я завидовал их перчаткам и пальто, а надо было — их способности вообще не сломаться под тем грузом. — Достаточно, — вмешался блондин. Позже я узнаю, что его зовут Джаспер и он мой кровный брат, но тогда это был просто голос, который не хотелось злить. Холодный. Властный. — Ты поступила безрассудно, Християна. Если бы они напали на тебя, что тогда? — Я… — она хотела ответить, но он поднял руку, давая понять: хватит. Сейчас я понимаю, что в этом «достаточно» звучала не только злость, но и страх. Не только за неё, но и за всё то, что на ней держалось. Тогда для меня это был просто очередной аристократ, ставящий меня на место. А на деле — тот момент, с которого моя жизнь начала разворачиваться в сторону, о которой я, голодный пацан из детдома, даже мечтать не смел. Джаспер перевёл взгляд на меня, оценивающе, чуть сверху. В его глазах не было явной ненависти, но и никакой особой симпатии тоже. Для него я был просто очередным проблемным пацаном из низов. — Ты даже не знаешь, кто этот парень, — сказал он ей, не сводя с меня глаз. И в голосе скользнуло лёгкое презрение, знакомое до боли. Потом коротко бросил мне, как приговор: — Проваливай. Я послушался. Не потому что испугался. Потому что так проще. Развернулся, вжал руки в карманы, чувствуя, как спина зудит от их взглядов, и ушёл. И всё же, уже тогда, уходя из переулка, я понимал: мир треснул. Кто-то впервые сказал «это неправильно» вслух — и встал между мной и теми, кто привык меня бить. Эта девчонка в дорогом пальто с зелёными глазами ещё не знала, кем станет для меня. А я уже не мог выкинуть её из головы. Я много раз говорил себе, что то время лучше бы стереть. Детдом, драки, голод, вечная злость под кожей. Но память упрямая сволочь. Она выбирает один момент и держит его так крепко, будто этим моментом она меня и вырастила. И это не магия. Не кровь. Не бойня. Это она. После той драки в переулке я думал, что больше их никогда не увижу. Християну, Джаспера, Марию. Троицу из другого мира. Мир, где люди ходят в нормальных пальто, едят что хотят, а не вдыхают запах сладкой ваты, мечтая хоть кусочек урвать. Я ушёл тогда, с чужим словом «проваливай» в спине. Сказанным ровно, холодно — так, как многие говорили мне раньше. И если бы мне тогда сказали, что этот блондин — моя кровь, я бы рассмеялся. Нервно, зло. Потому что казалось, что у нас с такими людьми может быть общее только одно: они смотрят сверху, а я снизу. Мария тоже раздражала. Брюнетка, строгая, будто внутри у неё уже всё умерло. Я, идиот, думал, что это от избалованности. Сейчас понимаю: она просто слишком рано узнала, что такое страх за тех, кто тебе дороже жизни. Но тогда я был слепым пацаном с грязной шеей и пустыми руками. Утро, как обычно, пришло без спроса. Голод тоже. Я в двадцать восемь всё ещё помню тот хруст снега под стоптанными подошвами лучше, чем многие лица, с которыми пил за один стол. Зима, серый свет, воздух, пропитанный жареным мясом и сладкой ватой. Город жил праздником, а я тогда жил одной простой мыслью: добыть еду. Не свалиться в обморок где-нибудь под лестницей детдома, не слушать, как у соседей по спальне урчит живот в унисон. Мораль, карма, всё это высокое говно… оно приходит потом, когда у тебя есть выбор. У меня его не было. Был голод. И привычка красть. Я снова пошёл на ярмарку. Не потому что надеялся на чудо. Чудеса в моей жизни обычно заканчивались переломами. Просто ярмарка означала толпу. Толпа означала кошельки. Кошельки означали еду. Музыка играла, дети визжали возле каруселей, кто-то смеялся, кто-то торговался. Всё красиво, чисто, нарядно. И отдельно — я. В своей вечной грязной куртке, с потрескавшимися руками и пустым карманом. Я заметил его почти сразу. Мужчина у лавки с деревянными игрушками. Дорогой плащ, ровная осанка, тот тип людей, у которых монеты сами липнут к пальцам. Рядом девочка — маленькая, живая, смеётся, тычет пальцем в резных зверей, как будто другой жизни, кроме игрушек и тепла, не существует. От такого вида внутри всегда что-то скребло. Зависть, злость, привычное желание плюнуть в сторону этого «их мира». Но поверх всего звучало другое: кошелёк. кошелёк. кошелёк. Я мягко сместился ближе, как будто просто прохожий. Плечо, толпа, случайное касание — и вот моя рука почти у его кармана. Сердце грохочет, ладони потеют, в голове привычный счёт: подцепить — вытащить — исчезнуть. Пальцы уже сомкнулись на ткани, когда всё пошло не по плану. Чья-то рука стальной хваткой сомкнулась на моём запястье. Внутри всё рухнуло. Тело обожгло холодным страхом. Если сейчас он закричит — меня сдадут, отвезут, проедутся ремнём по спине так, что кожа слезет. И, в придачу, наверняка ещё кто-нибудь «по доброте» добавит сапогом. Я дёрнулся, но он держал крепко. Повернул мою руку, рассматривая, будто я не человек, а интересная находка. — Карлайл, — прозвучало сбоку. Этот голос я уже слышал. И если есть у мира чувство юмора, то в тот день оно развернулось во всю ширь. Я резко поднял взгляд. Зелёные глаза. Русые волосы, уже без шапки. Щёки, раскрасневшиеся от мороза. Девчонка из переулка. Та самая. В слишком дорогом пальто посреди слишком чужой для меня жизни. Смотрела прямо. Узнающе. Как будто я не пацан из грязи, а кто-то, о ком вспоминали всю ночь. Паника ударила второй волной. Я дёрнул руку сильнее, пытаясь вырваться из хватки мужчины — и в этот момент магия сорвалась. Не заклинание. Не воля. Чистый, сырой выброс. Воздух хлопнул, как от удара невидимой волной. Мужчину качнуло назад, девчонка ахнула. Под ногами прошёл тонкий, ледяной ток — будто гроза проснулась прямо под кожей и ударила в землю. Я не хотел этого. Но «не хотел» в детдоме никогда ничего не значило. Сделал — значит, виноват. Мне стало по-настоящему страшно. Не за кражу, не за ремень. За то, что я только что показал всем вокруг: со мной что-то не так. Я — не просто «полукровка», я ещё и неконтролируемое, ебаное, живое оружие. Я сорвался и побежал. Сквозь толпу, сквозь запахи корицы и дыма, сквозь смех, который больно резал по ушам. Пока лёгкие не превратились в два раскалённых камня, а в глазах не поплыло. До детдома я добежал на автопилоте. Конечно, меня уже ждали. Директор. Его любимый ремень. Вопросы «где был», «что делал», «опять позоришь учреждение». Я отвечал по привычке — никак. Сжимал зубы, отключал мозг, отдавал тело на растерзание. Боль — это знакомо. Боль безопаснее, чем неизвестность. Когда его, наконец, утомило меня «воспитывать», я выскользнул во двор. За угол здания, туда, где не ходили ни воспитатели, ни те, кто постарше и любил показать силу на самых слабых. Сел прямо в снег, прислонился к стене. Дышал. Смотрел в пустоту. В такие моменты я тогда верил в одну простую философию: если какое-то время сидеть тихо и не шевелиться, мир, возможно, забудет, что ты существуешь. А если мир забывает, он хотя бы не бьёт. Гнев тогда во мне уже жил. Сугробами. Ледяной тяжестью под рёбрами. Но на поверхности его не было видно. В детдоме вспышки дорого стоят. Там выгоднее быть пустым. Сейчас я умею заворачивать злость в ледяную вежливость, в длинные фразы с правильными ударениями, в тон, от которого взрослые мужики опускают глаза. Тогда у меня было только два режима: терпеть и бежать. Наверное, если бы всё на этом закончилось, из меня вырос бы очередной тихий психопат, который спивается в двадцать пять и исчезает. Но у судьбы были свои приколы. Я услышал шаги. Сначала не обратил внимания: в детдоме кто-то постоянно где-то топчется. Но эти шаги шли прямо ко мне. Не спешили, не тащились волоком. Ровные, уверенные. — Эй… это же ты? — прозвучало над головой. Я дернулся. Этот голос я уже запомнил. Поднял глаза. Она. Стоит передо мной, как будто это самый нормальный в мире расклад. Чистое пальто, аккуратные сапоги, свет на лице. И взгляд… она опять смотрела на меня, как на человека. Не как на проблему. Не как на мусор. И вот тут, честно, меня пробило. Не вспышкой.Не слезами, разумеется. Такой… паникой, что хотелось завыть: «Не смотри так. Я не тот, на кого так смотрят». — Не знаю, о чём ты, — буркнул я, пряча глаза в сторону. Отрицание — мой старый, верный друг. — Вчера, — мягко сказала она. — В переулке. И сегодня. Ты же тот же мальчик. Она сделала шаг ближе и протянула руку. На ладони лежали конфеты. Обычные карамельки. Дешёвый сахар, липкая обёртка — я такие видел, когда нас иногда вывозили в город «поощрить». Но тут дело было не в сладком. Голод внутри чуть не взвыл и побежал ей навстречу. Гордость сказала: «сидеть». Гнев шепнул: «сейчас возьмёшь — будешь должен». — Возьми, — сказала она. — Не бойся. Это просто конфеты. «Просто», конечно. Для неё — просто. Для меня — почти сокровище. В детдоме любой подарок — это либо подвох, либо потом надо будет платить. Услуг без цены не бывает. Но всё-таки я был ребёнком. И очень хотел есть. Я вытянул руку и взял одну. Только одну. Остальное бы не смог проглотить, даже если бы дали. — Спасибо, — выдохнул я. Сказал почти шёпотом, но она услышала. Уголки её губ дрогнули, и этого маленького, неуверенного жеста оказалось достаточно, чтобы мир снова сделал щелчок. — Если захочешь ещё, скажи, — сказала она. — Меня зовут Християна. Имя зацепилось в памяти так, будто у кого-то внутри были крючки. Хрис-ти-я-на. Звучало слишком мягко для того мира, в котором я рос. Слишком… тёпло. Я уже тогда чувствовал, что оно ещё не раз меня догонит. Я не сразу заметил остальных. Чуть дальше, в тени, стоял мужчина, у которого я пытался стырить кошелёк. Смотрел внимательно. Не как на врага, но и не как на бедного несчастного. Скорее, как на задачу. В его взгляде было то, чего я тогда не мог назвать: ответственность. Ещё дальше — мои вчерашние «аристократы». Джаспер прислонился к стене, скрестив руки на груди. Глаза щурятся, челюсть сведена, но выглядит внешне лениво, почти скучающе. С тех пор я научился читать такие позы и взгляды. Тогда видел только одно: у него всё есть, у меня нет ничего. Мария чуть позади, теребит перчатку, как будто пальцы ищут, куда деть напряжение. Лицо собранное, слишком взрослое для её возраста. Тогда я думал: «надменная стерва». Сейчас понимаю: там была паника. За эту зелёноглазую идиотку, которая лезет куда не надо. За их семью. За то, что мир опять хочет у них что-то отнять. — Этот мальчишка опасен, — недовольно прошипел где-то сбоку Пег. Я тогда не знал его имени, просто зафиксировал чужой голос, пропитанный раздражением. — Лучше оставь его. Я поморщился. Опасен. Светским языком это звучит даже красиво. В детдоме это означало только одно: «если что-то случится, обвинят тебя первым». Християна его не слушала. Она уже сделала свой выбор. Стояла передо мной, в снегу, тянула ладонь с конфетой, будто предлагая не только сахар, а что-то намного опаснее — вариант, где ты не только «грязь». Где ты можешь быть кем-то ещё. И в этот момент мир, как водится, решил всё испортить. — Эммет! — раздался из-за угла хриплый голос, который я мог бы узнать среди тысячи. — Немедленно иди сюда! Я тебе сказал, Эммет! Тело среагировало быстрее, чем голова. Плечи сами поднялись, мышцы сжались, как будто я уже чувствовал, где ляжет ремень. Губа дёрнулась. Гнев внутри дернулся, рванулся вверх, дошёл до горла — и остановился. В детдоме гнев нельзя выпускать наружу. Его тебе потом же и засунут обратно, но уже через кулаки и сапоги. — Эммет… — тихо повторила она, впервые назвав меня по имени. Удивительно, как одно и то же слово может звучать по-разному. Из его рта это обычно было «гавкни сюда, шавка». Из её — почти как… признание, что я есть. Я дёрнул руку, высвобождаясь из её пальцев. Хотел просто исчезнуть, раствориться в тени. Но вместо этого поднялся, выпрямился и пошёл во двор. Мимо Джаспера. Чуть задев его плечом. Сознательно. Детский, тупой вызов: «я не прогибаюсь». Хотя, конечно, прогибался. Всё детство — под ремнём, под системой, под чужими правилами. — Ты это видел? — тихо бросил он кому-то за спиной. Ответ я уже не расслышал. У входа в приют меня ждал мой персональный ад. Мужик лет за сорок, с круглой физиономией и мелкими глазками, всегда чуть пьяными, даже если от него не пахло. Неряшливое пальто, грязный шарф, руки, которые знали только два действия: хватать и бить. — Что ты опять натворил, мальчишка?! — рявкнул он, не заботясь, кто слушает. — Этот мелкий воришка только и умеет, что проблемы создавать! Если у вас что-то пропало, можете сразу считать его виноватым! Он переметнул разговор на мужчину с тростью — на Карлайла. Тот стоял рядом, на фоне приюта выглядел так, будто здесь вообще не отсюда. Вежливая отстранённость, спина прямая, на пальце — родовой перстень, который тогда я не успел рассмотреть, но потом узнаю до мельчайших деталей. — У нас ничего не пропало, — спокойно сказал он. Тон был мягкий, но в нём было то, чему я учился потом годами: сталь, завернутая в вежливость. Не крик, не угроза. Просто голос, после которого многим людям становится не по себе. Мой «опекун» замялся на секунду, но тогда ещё держался. — Он просто… — махнул он рукой. — Этот мальчишка — одна головная боль! Никакой благодарности, никакой пользы. То ворует, то дерётся… «То дышит, то живёт», — язвительно отметил я про себя. Карлайл шагнул вперёд. Трость легко стукнула о землю — не громко, но отчётливо. — Этот мальчик, — произнёс он, — заслуживает не гнева, а помощи. Возможно, проблема не в нём, а в тех, кто за него отвечает. Я тогда чуть не оглох от внутренней тишины. Такое про меня ещё никто не говорил. Никогда. Обычно формулировки были попроще: «безнадёга», «отброс», «из него всё равно ничего не выйдет». А тут вдруг — «заслуживает помощи». Не то чтобы я поверил. Но эти слова вонзились внутрь так же крепко, как имя Християны. Мужик, разумеется, взбесился. — Вы думаете, я недостаточно строг?! — взвился он, щеки у него полыхнули. — Этот мальчишка ничего другого не заслуживает! Карлайл чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнул холод, который я теперь узнаю сразу — ледяной, выверенный, без истерики. — Возможно, воспитываться нужно не ему, — произнёс он, — а вам. Там, где я вырос, за такие фразы бьют в лицо. В их мире за такие фразы… запускают цепочку событий, которая меняет судьбы. Я тогда впервые почувствовал, как мой гнев — этот привычный, рваный ком под рёбрами — среагировал не на опекуна, а на что-то другое. На то, что кто-то встал между мной и тем, кого я считал единственным законом. Странное чувство. Как если бы тебе всю жизнь объясняли, что ты вещь, а потом вдруг кто-то сказал: «нет, это человек». — Ладно! — мужик махнул рукой, отступая. — Хватит тут разводить философию! Эммет, внутрь. Живо! Я двинулся к двери. Но всё равно, проходя мимо, обернулся. Християна стояла чуть позади, рядом с Джаспером и Марией. Пег недовольно щурился, но молчал. Мы встретились глазами. В её взгляде было столько всего — тревога, злость за меня, детская решимость, какая-то наивная вера, что всё можно исправить. Я не вынес этого. Стыд поднялся к горлу, как насморк. Я отвернулся первым. Дверь захлопнулась за моей спиной. Сейчас, когда мне двадцать восемь, я могу расписать этот день по слоям: магический выброс — как первый звонок, конфета на ладони — как первый дар, за который с меня никто не спросил цену, слова Карлайла — как первый раз, когда кто-то ударил не по мне, а по системе, в которой меня держали. Тогда я этого не понимал. Я был голодным, злым пацаном, который верил: его максимум — выжить до завтра. Я не знал, что через месяцев этот мужчина с тростью будет сидеть напротив меня за общим столом и спрашивать, нормально ли я сплю. Что блондин, которому я нарочно задел плечо, окажется моим братом. Что Мария, казавшаяся надменной стервой, окажется человеком, который держит на себе больше, чем половина взрослых, которых я встречал. И уж точно я не знал, что девчонка с зелёными глазами и конфетой станет тем самым центром, вокруг которого придётся пересобирать всю свою жизнь. Но если честно — уже тогда, сидя в снегу за углом детдома, с липкой карамелькой в кармане и ноющей спиной, я где-то в самом глубоком, самом упрямом месте внутри понял: что-то треснуло. Мир больше не был прежним. И, как бы я ни злился, ни матерился, ни цеплялся за старую роль уличной крысы, путь назад медленно, но верно засыпало снегом. Когда мне сказали, что девчонки связаны, у меня внутри многое встало на свои места. Не по части магии, с ней я тогда всё ещё был на вы. Скорее по части Марии. Я долго не понимал, почему она так вцепилась в Християну. Почему таскается за ней, ругает, обнимает, снова ругает, ловит каждый её шаг и вечно стоит между Християной и миром, как щит. Я видел только верхний слой: богатая девчонка с характером как наждачка, которая любит контролировать всё вокруг. И очень не любит, когда её не слушают. А потом я узнал, что они связаны. Что это не просто «подружки с детства» или «сестры по несчастью». Что магия впаяла их друг в друга так, что одной плохо — второй дышать нечем. И тогда всё щёлкнуло. Мария не просто тянулась к ней. Она держалась за неё, как утопающий за единственный кусок доски. И одновременно сама была этой доской. Особенно меня тогда добило другое. То, что Християна сама осталась без родителей. На фоне этого моя история с Карлайлом выглядела почти прилизанной. Да, он мой родной отец по крови. И да, это не отменяет того факта, что родителем для меня всегда была мать. С её вечной усталостью, сухими руками, редкими улыбками, запахом дешёвого мыла и отчаянной попыткой вытащить меня хоть куда-то, кроме помойки. Она вытаскивала меня из драк, прикрывала перед опекунами, втискивала в меня последние куски еды. Она была «мамой» во всех смыслах. Карлайла я сначала воспринимал как взрослого, который «знает, как надо». Опекун, покровитель, тот самый человек, из-за которого меня вытащили из приюта и перестали бить ремнём за каждый вдох. Но не «отца». Тем более уж не «папу». Это слово вообще никогда не жило у меня на языке. Потом, с годами, всё изменилось. Я начал видеть, сколько на нём висит, сколько он делал не из обязанности, а потому что не мог иначе. И да, в какой-то момент я принял его как отца. Но в своей системе координат это звучит примерно так: человек, который вытащил меня из ада и дал мне шанс. Не бог, не святой, не идеальный родитель. Мужчина, который в нужный момент протянул руку. Этого достаточно, чтобы уважать. Более чем. Я схватился за эту возможность обеими руками. Потому что в детдоме никто не даёт второй попытки. Там либо повис на краю и сам залез, либо сорвался. Мне выпал человек, который сказал: «лезь». Я влез. И до сих пор держусь. А потом появилась ещё одна штука, которая перевернула всё во второй раз. История о том, что Християна связана со мной. С тем пацаном из подворотни. Со мной настоящим, с моими тенями, пороками и всем тем, что я старался зарыть поглубже. Тогда о магии я знал одно: «со мной что-то не так». Взмах руки — и воздух хрустит, как хрупкий лёд. Вспышка гнева — и предметы летят не туда, куда ты их бросал. Я чувствовал себя браком, ошибкой, чем-то непрописанным в нормальном мире. То, что существуют люди, которые одним движением творят такие вещи, от которых у любого нормального ребёнка отвисла бы челюсть, я воспринял сначала как страшную сказку. Потом как реальность, от которой перехватывает дыхание. И да, с возрастом ничего не изменилось. Просто к трепету добавился холодный расчёт. Теперь я знаю, чем это чревато. Я до сих пор помню тот момент, когда Християна спокойно, почти буднично сказала: «Мы связаны. Все. Через магию. Через семь теней. У каждого свой порок». Семь теней. Тогда мне это прозвучало как очередная сказка из старой книги, но внутри что-то отозвалось. Как будто там, где я всю жизнь пытался не смотреть, кто-то зажёг лампу. Мой порок оказался гнев. Не сюрприз, если честно. Я его знаю давно. Просто раньше он был тупым, рваным, детским: ударить первым, плюнуть, послать, сломать. С годами, рядом с аристократами, он научился носить маски. Улыбаться уголком губ, говорить длинными запутанными фразами, молчать так, что людям становится не по себе. Но от этого он не исчез. Просто сменил одежду. Я не спорю с её диагнозом. Да, моё. Я ее тень. Мой руль. И я действительно учусь с ней жить. Не всегда получается, но я хотя бы не делаю вид, что её нет. На что я взъелся — так это на то, кагда она всё это мне сообщила. Не сам факт связи. Не то, что она потянула на себя часть нашей судьбы или мы на неё. Тут как раз никаких претензий. Она этого не выбирала, как и мы. Зато потом решала, что с этим делать, и делала это, как умеет: через безумие, жертвы и попытки всех спасти. Злило другое. Что она держала язык за зубами. Что ходила рядом, смотрела на меня так, как умеет только она, тянула к себе, цепляла за самое больное — и при этом молчала о том, что мои тени переплетены с её. Что нашими жизнями торгуют не только мы сами. Когда она наконец сказала, что мы связаны, у меня внутри всё пошло наперекосяк. Гнев поднялся, как кромешная волна. Не бушующая, не истеричная, а холодная, очень трезвая. Я не орал. Я давно себе этого не позволяю. Не ломал мебель, не кидался заклинаниями. Просто сел, посмотрел ей в глаза и понял, что хочу одновременно и прижать её к себе так, чтобы ничто больше не смогло к ней приблизиться, и встряхнуть до хруста, пока она не научится думать о себе, а не только о других. Я дрожу этой девчонкой сильнее всего на свете. Это звучит по-дурацки, по-подростковому, но за годы ничего лучше я так и не придумал. Есть люди, которые становятся тебе дорогими: Джаспер, Мария, Марго, Регулус, Левианна, Гарри и еще несколько тех, кого я готов называть своей семьей. Я их люблю. По-своему, каждый раз иначе. Но ради Християны я, правда, готов сжечь всё к чертям. Мир, договоры, своё имя, репутацию, статус, дом. Всё. Если на другой чаше весов будет стоять она живая. И да, когда я опустился перед ней на колени и произносил клятву службы, это было не театром. Не красивым жестом ради эффекта. Я понимал очень чётко, что делаю. Я соглашался быть рядом не только тогда, когда она улыбается и раздаёт конфеты людям, которых мир списал в утиль. Но и тогда, когда её тянет туда, где кровь, грязь, тьма, и никто больше не хочет туда идти. Не из-за долга. Не потому что «так надо» или «Карлайл оценит». А потому что если моя тень — гнев, то я сам выбираю, за что и за кого мне позволено гореть. И уж точно это будет не тот, кто когда-то бил меня ремнём в детдоме. И не те, кто шепчет за спиной о «полукровке». Если уж срывать к чертям весь этот красивый, лоснящийся мир, то хотя бы ради той, кто когда-то протянула мне конфету, глядя так, будто перед ней сидит не грязный пацан, а человек. Даже сейчас, когда я сижу перед камином, как будто у приличного взрослого мужика есть право на спокойный вечер, всё равно проваливаюсь назад. Огонь трещит, пламя облизывает поленья, в стекле каминной решётки пляшут тени. Дом тихий, почти вымерший. Где-то наверху скрипит половица, в коридоре шуршит сквозняк. А у меня перед глазами — не огонь, а её голос. Её смех. Та самая ярмарка. Детдом. Тот двор. Наш первый разговор. И то, как потом нас затянуло в одну воронку так глубоко, что уже непонятно, где я заканчиваюсь, а Християна начинается. Иногда мне кажется, что мы с ней связаны не только магией и этими чёртовыми тенями. Мы связаны всем, что нас ломало. Тем, что мы пережили рядом, но каждый внутри своей тишины. И это же «всё» нас и ломало дальше — уже друг о друга. Я вспоминаю, как она в первый раз привела его в дом. Северуса. Прошли годы. Много крови, много решений, после которых уже не отмоешься. Я успел привыкнуть к мысли, что люблю её не как названную сестру. Не как подопечную Карлайла. Я её боготворил. В самом мерзком, честном смысле этого слова. Я видел, что она это знает. Я вижу людей — по жесту, по паузе, по тому, как они отводят взгляд, когда им слишком много. Она всегда немного задерживала дыхание, когда я к ней приближался. Улыбалась уголком губ, переводила разговор, делала вид, что всё это — просто «семья». Какое, к чёрту, «просто семья», если я дрожу от одной мысли о том, чтобы держать её в своих руках и никогда не отдавать ни одному мужчине на этой земле? Но мы играли в эту игру. Я — примерный названный брат, её верный пёс, её первый щит. Она — моя «родная», моя «сестра». Удобные слова, которыми можно обклеить всё, что слишком сильно и слишком глубоко. А потом она зашла в дом с ним. Я помню этот день до мелочей, будто кто-то выжёг его у меня под веки. Коридор. Тихие шаги. Она входит первой, в глазах тот самый свет, который бывает у неё, только когда она решила, что сделала что-то правильное, даже если весь мир с этим не согласен. И за ней он. Северус Снейп. Не легенда. Не байка из чужих шёпотов. Не «пожиратель смерти из сводок». Живой. Высокий. Уставший. С этим его вечным взглядом, словно мир ему должен объяснений, но уже поздно. И она — рядом с ним. Не за его спиной, не под его рукой. Рядом. Как будто они шли вместе очень давно и просто дошли до очередного дома. Нашего дома. Для меня это был удар. Не драматичный, не кинематографичный. Тихий, очень конкретный. Как если бы кто-то аккуратно разжал мои пальцы на горле реальности и сказал: «Отпусти. Ты тут никто». Я давно привык к мысли, что люблю её больше, чем имею право. Люблю так, что готов отдать ей каждую каплю силы, каждую крупицу магии, каждый вдох. И в какой-то момент смирился: если ей нужно, чтобы я был братом — буду братом. Если ей нужен палач — буду палачом. Если нужен тихий, невидимый тыл — стану им. Но увидеть, как она вводит в этот круг его, как своего мужа… Даже сейчас при одном воспоминании в груди что-то скрипит. Одержимость — страшное слово, но в моём случае довольно точное. Я готов был целовать землю, по которой она ходит. И не фигурально. Если бы пришлось — сделал бы. Мне было достаточно знать, что она дышит и иногда смеётся. Даже Гарольда я принял как своего собственного. Сначала — просто потому что это часть её. Её ребёнок, её решение, её боль и её радость. А потом уже сам к нему прикипел так, что мог в любую секунду разорвать того, кто хоть косо посмотрит в его сторону. Я с радостью носил роль «дядя», если это делало её взгляд хоть чуть-чуть мягче. Смотрел, как этот пацан тянется к ней, как цепляется за меня, как впитывает в себя всё это безумие нашего дома, — и говорил себе: «Хватит. Этого достаточно. У тебя есть место. У тебя есть роль. Не лезь дальше». Но то, что происходило потом, было слишком. Я смотрел, как Северус закрепляется в её жизни. Как его кружка стоит возле её, как его плащ висит рядом с её пальто, как он, не спрашивая, берёт её за руку, когда ей плохо. И каждый такой жест прожигал во мне дырку. Не потому, что он плохой маг. Не потому, что он слабый. А потому что он — из того мира, который её чуть не убил. Пожиратель смерти. Как угодно можно заворачивать его раскаяние, клятвы, новые выборы, но факт остаётся фактом: когда-то он стоял по ту сторону. И меня разрывало. Снаружи я оставался таким же: спокойный, вежливый, сдержанный. Внутри гнев шёл слоями. Сначала — на мир, который снова решил сделать её разменной монетой. Потом — на него. За то, что он вообще смеет рядом с ней дышать. Потом — на неё. За то, что она выбрала именно его. И в самом конце, глубже всего — на себя. За то, что всё равно никуда не уйду. Кульминация произошла, когда в эту картинку со счастливой семейкой вписался ещё один персонаж. Регулус. Регулус, который по идее должен был быть мне ближе многих. Мы прошли через одну грязь, через одни сделки, через один холод. И вместо того, чтобы стать тем, кто скажет: «Эммет, ты прав, это дерьмо», он… одобрил этот союз. Одобрил. Браком. Моей Християны. И какого-то, мать его, бывшего пожирателя смерти. Когда я это услышал, у меня внутри что-то хрустнуло так, что даже марлевые повязки моих масок не помогли. Мы сцепились не сразу. Сначала была тишина. Та самая, которая опаснее любого крика. Он говорил спокойным, ровным голосом, что «Северус изменился», что «Християна не ребёнок», что «если она выбрала — значит, так надо». Я слушал и чувствовал, как меня медленно, но верно сносит. — Ты серьёзно? — спросил я тогда. Голос был ровный. Даже вежливый. Только пальцы чуть побелели на подлокотнике кресла. Регулус смотрел прямо. Как всегда. Ему никогда не нравилось отводить глаза. — Да, — ответил он. — Я серьёзен. Вот там у меня и сорвало предохранитель. Я не помню дословно, какие слова полетели первыми. Помню ощущение: будто все годы, что я учился быть «приличным» и «сдержанным», пошли к чёрту за один вдох. Я поднялся, он поднялся. Стулья отодвинулись, воздух между нами натянулся, как струна. До дуэли почти дошло. Рука сама потянулась к рукояти, магия дёрнулась, как зверь, сорвавшийся с цепи. Меня бесил сам факт, что он имеет наглость стоять на его стороне. Что хоть кто-то из тех, кто знает, через что мы прошли, может назвать нормальным то, что Християна связывает свою жизнь с человеком, который когда-то носил метку. Который участвовал в том, от чего мы её столько лет пытались оградить. Меня бесило, что я — единственный, кто готов назвать это отвратительным. Что все остальные выбирают красивые слова, политкорректность, «так сложилось». А я смотрю на неё, на Северуса, и внутри хочу только одного: вытащить её оттуда, пока не поздно. Заслонить собой, утащить в другой мир, спрятать, как когда-то спрятали меня. Это не любовь из книжек. Не красивая, не мягкая, не правильная. Это то, что сидит сейчас во мне, перед этим камином, и шепчет: «Если придётся — ты пойдёшь против всех. Против Регулуса. Против памяти Карлайла. Против её выбора. И всё равно останешься рядом. Потому что ты уже поклялся стоять у её ног. И будешь делать это, даже если она выбрала человека, которого ты ненавидишь каждой прожжённой нервной клеткой». Очередной скандал случился уже не в коридоре, а внутри, в её кабинете. Закрытое пространство, много людей и никуда не деться. Самый хреновый расклад для человека с моим пороком. Все были там. Християна стояла с Левианной, Регулус напротив, Мария рядом с ним, Нарцисса в кресле у окна, Снейп в дверях, как тень в чёрном. Я помню это как вспышки, обрывками, как драку, где адреналин забивает детали, как Джаспер меня останавливал. Я кипел. Не «злился», не «нервничал» — именно кипел. В висках стучало, в груди сидел тугой клубок, который просился наружу. Я был готов разорвать Регулуса голыми руками, в прямом смысле. Не за слова даже, а за то, что он так спокойно говорил о «правильном выборе» Християны, о том, как «этот союз её укрепит». Мой названный брат, умнее меня по всем параметрам, держался. Я видел, как Мария тихо шепчет ему что то на ухо, пальцами сжимает ему запястье, якорит. Он дышит ровно, смотрит мне в глаза, не уходит от взгляда. А я нет. Я не держался. Я доходил и заводился сильнее от голоса своего родного брата. Голоса сливались в гул. Кто то что то говорил, кто то пытался меня остановить, Джаспер, кажется, называл моё имя, но до меня это почти не доходило. Перед глазами было, как будто пелена. Красная, тяжёлая. Я чувствовал, как поднимается магия, как воздух в кабинете становится плотнее, как по пальцам ползёт знакомое затекание, предвестник того, что сейчас сорвётся не только язык. И в какой то момент всё сузилось до одной точки. До её зелёных глаз. Я даже не сразу понял, как она оказалась так близко. Только что она стояла у стола, а в следующее мгновение была прямо передо мной. Её пальцы вцепились в мою рубашку у груди, потянули на себя, заставляя наклониться к ней. Она что то шептала, очень близко, так, что тёплое дыхание касалось кожи. Я не слышал весь смысл слов. Только: «Эммет, хватит. Пожалуйста. Остановись». Я уставился на неё, как загнанный зверь. Внутри ещё металась злость, волнами била по рёбрам, требовала выхода. И в эту секунду, когда очередная волна прокатилась по мне, я увидел это. В её зелёных глазах, по самой радужке, тонким, тугим кольцом прошёл золотой свет. Будто кто то изнутри обвёл их огнём. Её тело вздрогнуло, почти незаметно, но я почувствовал, как через мои пальцы, через ткань рубашки, через расстояние между нами пробегает обратная отдача. Меня словно дернули изнутри. Не за волосы, не за сердце, а за саму злость. Будто кто то сунул руку в грудь и начал вытаскивать оттуда весь кипящий, чёрный осадок. Я вдохнул, чтобы сорваться, а выдохнул пустоту. Гнев ушёл. Не растворился, не угас, а именно вышел, выкачался. Я остался, как выжатый. Как нашкодивший ребёнок, которого мать поймала за руку и внепланово поставила в угол. Она всё ещё держала меня за рубашку. Её пальцы дрожали. Я смотрел на её лицо и впервые по настоящему заметил, что с ней в этот момент происходит. Шея. Тонкая жилка у ключицы билась так быстро, будто сердце пыталось пробить себе дорогу наружу. По коже к ложбинке между грудями скатывалась капля пота, прячась под открытым воротом рубашки. Грудная клетка ходила часто, тяжело, ноздри едва заметно раздувались на вдохе. Она говорила что то ещё, но я не помнил ни одного слова. Я только понял главное: ей больно. Не метафорически, не «обидно», а физически. Её трясёт, её собственная магия рвётся, чтобы удержать мою, а организм за это платит. Это был не первый раз, когда я видел, как через неё проходит чужая боль. Я уже замечал, как после чужих вспышек она становилась бледнее, как вцеплялась пальцами в край стола, как потом тихо отходила в сторону, чтобы никто не видел, как у неё дрожит рука. Но в этот момент до меня наконец дошло: это не только чужие эмоции. Это мои тоже. Мой гнев бьёт по ней прямым ударом. Я думал раньше, что мои «плохие поступки», вспышки, сорванные фразы, максимум ломают мебель, отношения и, в худшем случае, чьи то кости. Что последствия на мне и на тех, с кем я сцепился. Оказалось, что нет. Каждый раз, когда я поддаюсь своей тени, это отражается на ней. Будь то Северус, будь то я, любая наша тьма идёт через её тело. И в ту секунду, когда я видел, как золотой свет ещё держится в её зрачках, как под кожей бешено прыгает пульс, меня накрыло самой трезвой мыслью за весь этот день: «Я ничуть не лучше Снейпа. Чёрт возьми, хуже». Он оставил на её руке шрамы. Я видел эту руку, каждую линию, каждый рубец, как карту того, через что она прошла из-за него. И да, он живёт с этим. Он осознал, что натворил, и теперь, как может, выстраивает свою жизнь рядом с ней, пытаясь хотя бы не умножать её боль. А я стою перед ней, взрослый мужик, который знает, что такое её связь с нами, который слышал из её собственных уст про семь теней и про то, как это работает, и всё равно позволяю своему пороку бить по ней. Он сделал ей больно и теперь за это расплачивается. Я делаю ей больно, зная об этом заранее. Это делает меня хуже. В кабинете постепенно звучали чьи то голоса, кто то осторожно дышал, кто то сдвигался с места. Мария, кажется, всё ещё держала Регулуса за руку. Снейп, я чувствовал, смотрел так, будто прикинул расстояние до палочки и все возможные сценарии, если я сорвусь снова. А я стоял, прижатый к краю стола, с её пальцами на своей груди, с её золотом в моих зрачках и пониманием, которое невозможно отмотать назад. Я сам сделал ей больно. Своими руками. Своим гневом. Своим пороком. И в тот момент впервые за долгие годы мне до тошноты захотелось не кого то ударить, а самому провалиться сквозь землю, лишь бы она так больше никогда не смотрела на меня, как на очередного, кто приносит ей боль. Я отпил ещё один глоток и в этот момент что-то оборвалось. Настолько резко, что я просто застыл с бокалом в руках. Виски обжёг язык, горло, привычно согрел желудок, но дальше тепло не пошло. Оно уткнулось во что-то внутри и рассыпалось, как стекло. Я был далеко от поместья Брейдс. Специально уехал. После всех этих разговоров, скандалов, взглядов через плечо и вечного присутствия Северуса в одном доме с нами у меня началось ощущение, будто стены дышат мне в спину. Я взял портключ и просто смылся в Лондон. В одну из своих квартир, где всегда тихо. Где никто не лезет в душу, не смотрит, как я держу вилку, и не спрашивает, всё ли в порядке. Квартира была полутёмная. Огни города сочились в окна размытыми пятнами. На кухне тихо тикали часы. В камине в углу тлели остатки пламени, больше для вида, чем для тепла. Я сидел в кресле, вытянув ноги, с бутылкой на журнальном столике и стаканом в руке. Обычный вечер человека, который устал от всех и делает вид, что умеет отдыхать. И вот сейчас, сидя тут, в этой вылизанной тишине, меня накрыло, как удар. Сначала я подумал, что просто переборщил с алкоголем. Лёгкое головокружение, пустота в груди, какой-то странный провал, как будто пол на секунду ушёл вниз. Но я сидел. Никуда не падал. Только внутри было ощущение, будто меня выдернули из реальности за невидимую нитку и с силой швырнули в сторону. Я пытаюсь вдохнуть, а воздух не заходит. Лёгкие работают, грудная клетка двигается, а ощущения будто нет. Как во сне, когда лежишь, а тело летит вниз в чёрную яму. Падаешь, хотя ни с какой высоты не прыгал. Я вскинулся в кресле, выронил бокал. Стекло ударилось о паркет, перекатилось, чудом не разбилось. Я упёрся ладонями в подлокотники, дышал часто, как после драки. В ушах шумело. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. А внутри — пусто. Не «тяжело», не «болит», именно пусто. Как будто до этого во мне что-то тихо гудело фоном, к чему я давно привык, а теперь в один момент выключили. Принудительно. Без предупреждения. Связь. Я не сразу понял, что именно. Привычка проклинать себя за гнев, привычка держать в голове её дыхание, её шаги, привычка следить за тем, как шевелится магия, если её нет рядом — всё это слиплось в один тупой страх. Внутри словно прошёлся разряд, но не наружу, а вовнутрь. Не как выброс, а как обрыв. Как если бы по живому перерезали канат. В какой-то момент тишину прорезал крик. Не здесь. Не в квартире. В голове. «Християна, нет… прощу тебя… вернись!» - Голос Северуса я узнал сразу. Эта хрипотца, это напряжение, когда он пытается удержать голос в рамках, но его просто разрывает. Я слышал его много раз, но так — никогда. Эхо его крика ударило мне прямо в грудь. Не как звук, а как подтверждение. Если он так кричит, случилось что-то необратимое. Я закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ничего. Я пытался нащупать её. Не как человека — как центр. Ядро. То самое, вокруг которого нас собрали эти семь чёртовых теней. Где-то там, глубже магии, всегда было ощущение, что она есть. Даже если мы в ссоре. Даже если я уехал на другой конец страны. Даже если стараюсь о ней не думать. Всё равно где-то внутри тихо звучало: «она есть». Сейчас этого не было. Ни отголосков. Ни вибрации. Ни слабого тепла на границе сознания. Ничего. Я распахнул глаза и понял, что трясусь. Руки дрожали так, что я еле смог оторвать одну ладонь от подлокотника. Пальцы сжались в кулак до боли. Ногти впились в кожу. «Нет», — сказал я вслух. Голос сорвался, вышел хриплым. От стен отразилась только моя собственная тишина. Квартира будто стала чужой. Часы на кухне тикали слишком громко, холодильник гудел, как будто смеялся. Я почувствовал, как в горле встаёт знакомый металлический привкус. Магия дернулась, как зверь в клетке. Ужас начал сковывать сердце медленно, вязко. Не вспышкой паники, к которой я привык в драках, а тяжёлым, липким холодом. Как будто сверху на грудь положили плиту, и с каждой секундой она становится тяжелее. Я попытался оттолкнуть это, включить рациональное: «Показалось. Она жива. Просто связь дала сбой. Ты драматизируешь, Эммет». Но в глубине, там, где я уже давно перестал себе врать, прозвучало другое: «Её больше нет». Я сжал зубы так сильно, что челюсть заныла. Хотел вскочить, метнуться к портключу, к камину, хоть пешком побежать до поместья Брейдс, до Калленов, куда угодно. Но тело сидело, как вкопанное. Ноги не слушались, руки не слушались. Я был как зверь, который получил пулю, но ещё не понял, куда. В тишине комнаты вдруг что-то шевельнулось. Я ощутил, как воздух стал плотнее, как по коже прошла волна холодка. Магия среагировала первой. Потом глаза. Прямо передо мной, в метре от кресла, из пустоты начал подниматься серебристый свет. Сначала как туман, потом контуры. Тело, лапы, хвост — я даже не стал фиксировать, какой именно зверь. Это сейчас было неважно. Важно было другое — патронус. Регулус. Голос я узнал быстрее, чем форма до конца проявилась. — Эммет, немедленно явись в поместье Калленов, — слова звучали чётко, почти отрывисто, без обычной бархатной ровности. — Срочное дело. Мы все потеряли связь с Християной. «Все потеряли» прозвучало, как приговор. Патронус не стал ждать ответа. Серебристый свет ещё секунду держался в воздухе, потом начал гаснуть, растворяясь, будто его кто-то стёр рукой. Комната снова провалилась в полумрак. Огонь в камине тихо треснул, будто посмеялся надо мной. Я сидел в кресле, с пустыми руками, с пустой грудью и с одной единственной мыслью, которая теперь звучала громче любого крика Северуса, громче любого приказа Регулуса, громче всех наших клятв и договоров. Она исчезла. Не уехала. Не ушла. Не спряталась. Между нами больше нет магии. Нет той нити, которая тянулась через годы, переулки, войны, браки, кровь, клятвы, мои глупости и её безумие. И если эта нить оборвалась, значит, что то в мире сломалось окончательно. Я поднялся. Ноги едва держали. Каминная решётка поплыла перед глазами, стены еле держали форму. Я поймал себя на том, что шепчу, совсем тихо, хриплым голосом: — Только не сейчас, Тия. Только не так. Ответа не было. Только пустота. И серебристое эхо патронуса, которое всё ещё звенело в голове: «Мы все потеряли связь с Християной».