Глава 2: Живой среди мертвых

«Иногда молчание — самая громкая форма неповиновения». Мартин Лютер Кинг

Цепь снова с сухим, резким звоном врезалась в корпус, и Д16 выгнулся ровно настолько, насколько позволяли фиксаторы. Воздух вырвался из вокального модуля, но крик остался внутри, сжимая грудь, словно застрявший ток. Денты были стиснуты, но взгляд остался грозным, неподатливым. Его подвесили высоко — так, чтобы ступни едва касались пола. Он ощущал землю под собой, но опереться на неё не мог. Металл потолочных креплений скрипел от напряжения, но держал. Всё держало, кроме тех, кого ломали. Удар. Пауза. Ещё удар. Торментор размахнулся вновь и с отточенной уверенностью хлестнул по спине юнгмеха. Он бил не часто. Он бил точно. Каждый удар был ответом на молчание. На неподвижный взгляд. На отказ признать своё место. Сначала — потому что так положено. Потому что рабочий должен сломаться. Система не терпит отклонений. Но очень быстро это перестало быть про систему. Цепь свистнула в воздухе и ударила по плечевому сегменту. Броня треснула. Искра внутри юного меха содрогнулась, но упрямо осталась немой. Энергон сочился из трещин, провода искрили. Но этого было недостаточно. В каждый удар Торментор вкладывал не только силу и презрение — но и страх. Липкий, упрямый, который больше не удавалось скрывать за усмешкой. Тот, о котором он не позволял себе думать. Но эту дрожь он скрыть не смог. Охранники начали обмениваться короткими, напряжёнными взглядами — словно пытались понять тот миг, когда всё вышло из-под контроля. В оптике, в ударах, в голосе главного надзирателя было отчётливо видно — высокомерие Торментора трещало на глазах. Корпус юнгмеха дрожал, но не от страха, а от перегрузки. Сенсорные системы захлёбывались сигналами, фиксируя каждое повреждение. Однако сама искра оставалась стабильной. — Давай же, Шестнадцатый! — крикнул наблюдатель, пытаясь удержать улыбку, которая больше походила на оскал. — Я же знаю, что ты можешь! Д16 сжал сильнее кулаки, за которые был подвешен. Юнгмех еле поднял голову, направив стальной взгляд вперёд. Не ответил. Промолчал. Плеть вновь звонко столкнулась с пластинами его корпуса, заставив вскинуть голову вверх. Пластина прогнулась, сорвавшись во внешних креплениях, и между сегментами выступил энергон. Он медленно потёк вниз, оставляя следы на сером корпусе. В охране кто-то сглотнул. Кто-то отвёл взгляд. Наблюдение стало единственным допустимым действием. И чем дольше они смотрели, тем сильнее ощущали, что Торментор вышел за границы нормы. Каждый новый удар, каждая резкая тряска, каждый свист цепи — это было не наказание для дисциплины или страха для остальных. Нет. Это была личная война, чистое, голое удовольствие разрушения, садистское наслаждение, воплощённое в каждом движении. Торментор выдавил смешок — резкий, нервный. Улыбка дёрнулась, сползла и снова появилась, будто он силой пытался удержать её на месте. Каждый удар должен был сломать. Должен был доказать, что перед ним — не нечто иное, как обычный шахтный мусор. Но время шло, а юнгмех не издавал ни звука. — Скажи хоть что-нибудь. — вырвалось у него прежде, чем он успел осознать слова. Он бил без остановки, не считая ударов, не давая боли осесть — ярость сама вела его руку. Каждый новый удар рождался раньше, чем стихал предыдущий. Но дыхание наблюдателя уже давно сбилось; грудь тяжело поднималась, будто удары возвращались к нему самому. Процессор гудел, ладони дрожали. Его взгляд метался по корпусу юнгмеха, цепляясь за каждую царапину, каждую трещину, каждую судорогу металла — он искал хоть что-нибудь. Боль. Мольбу. Слом. Хоть какой-нибудь намёк. Но не находил. И от этого внутри медленно поднимался холод. Торметор резко дёрнул цепь, будто хотел отбросить её. — Продолжай! — рявкнул он и почти швырнул цепь другому охраннику. Надзиратель отошёл в сторону, обходя висящего юнгмеха, не отрывая взгляда. Высокомерие трескалось, обнажая неуверенность. Он чувствовал это отчётливо: не боль, не сопротивление — их он ожидал, их можно было сломать. Его пугало молчание. Тот жёсткий, тихий вызов, который проникал сквозь броню и железо. Охранник продолжил бить. Каждый раз юный мех держался. Корпус стонал, металл трещал, сенсоры дрожали — но искра оставалась неподвластной боли. Видя это, ярость разрасталась в Торменторе, превращаясь в почти животное бешенство. Он понимал: пока этот молчаливый юнгмех держится, контроль не принадлежит ему. И теперь заставить Д16 закричать было не вопросом силы или наказания — а принципом, от которого он не отступит. Он рванул вперёд и схватил Д16 за горло, дёрнув голову вверх. — Слушай меня внимательно, рабёныш! — прошипел он. — Ты у меня запоёшь! Хватка на горле усилилась. Была неровной, судорожной, слишком сильной. — Ты такой же, как и все остальные. Сам виноват, что выпендривался. А теперь вкушай награду за свой героизм. И поверь, я заставлю тебя кричать! Я вырву этот шлаков крик из твоего горла! Я сделаю это — и, если понадобится, вырву его вместе с искрой! С рыком он швырнул голову юнгмеха, а потом подошел к охраннику и выхватил цепь из его рук. Д16 едва удерживался на ногах после предыдущих ударов, но Торментор не дал передышки — его оптика пылала гневом и скрытым страхом, будто сама ярость стала плотью. Он вернулся и встал прямо напротив Шестнадцатого. Лицом к лицу. — Ты! — Торментор резко кивнул на одного из охранников. — Держи его дрянную голову! Охранник помешкался. Он растерянно оглянулся по сторонам, надеясь встретить чей-то взгляд, знак, приказ отменить приказ. — Бегом! — заорал Торментор. Голос сорвался, превратившись почти в хрип. Охранник вздрогнул и подбежал вперёд. Он схватил шахтёра за затылок и поднял, чтобы лицо было направлено прямо на хозяина цепи. А сам прижался к спине юнца, пытаясь спрятаться за его израненным корпусом. Другие боты переглянулись — быстро, испуганно. Сомнений больше не оставалось: Торментор потерял контроль. Он зашёл слишком далеко — даже по меркам тех, кто привык к жестокости. Страх был направлен не на жертву, а к надзирателю и к тому, во что стремительно превращалась ситуация. — Он сходит с ума… — прошептал один охранник. — Заткнись. — сжав денты, процедил другой, боясь, что Торментор услышит. Но он больше не слышал ничего вокруг. Ни шёпота охраны, ни скрипа металла, ни собственных шагов — для него существовал только один звук: крик Д16. Торментор смотрел в упор. Его оптика пылала безумием, каждое движение лицевой пластины кричало о жадной потребности сломать, вырвать крик, доказать полное превосходство. — Ты у меня запоёшь. — процедил Торментор. Улыбка дёрнулась на миг и исчезла. Пальцы вдавили рукоять до предела. Он отвёл цепь назад. Металл взмыл в воздух и закрутился над головами, описывая тяжёлую дугу, словно собирая воедино всю силу, ярость и ненависть. Последний удар был не таким как другие. Он вкладывал в него хищный, садистский, звериный инстинкт и тот самый внутренний ужас, который Д16 впервые заставил его испытать. Рывок — и… — А-а-а-аргх!

***

Исцарапанные серые ладони дрожали, словно под током, но крепко сжимали сломанное радио. Конец смены. Первая группа ушла в офлайн, но не Д16 — он остался единственным ботом среди серых, измотанных тел своих товарищей, каждый из которых уже был почти пустой оболочкой, сломленной системой. Он держал в руках устройство, которое зажгло в его искре новую искру. В груди пробудилось нечто большее, чем просто система, регулирующая жизнедеятельность. Там, глубоко внутри, без формы и места, вспыхнул огонь. Огонь, что прожёг все каналы, позволив юнгмеху впервые вкусить неизвестное ощущение — свободу. Однако вместе с этим огнём пришли и ожоги.

«Ты такой же, как и все остальные. А теперь вкушай награду за свой героизм.»

В последний раз мех отколол от скалы огромный камень. Хорошая работа. Но не здесь. В месте, куда не доходит солнце, среди рабов никогда нет хорошей работы. Именно здесь он впервые ощутил эту боль. Ожог за проявление свободы. Энергон, сочащийся из ран, быстро засох на корпусе тусклой голубой коркой. Всё тело дрожало от избиений; каждый удар уничтожал чувствительные сенсоры под тонкой бронёй. Спина разбита. Не осталось ни одного участка, которого бы не коснулись цепи наказания. Расколотые металлические пластины сочились энергоном. Разрыв системы казался неизбежным, но даже это не разорвало внутренний голос юнца. Нет, не это. Почти по всему лицу протянулся раскол лицевой пластины. Этот металл не выдержал удара — и голос не выдержал. Пластина вокруг энергонприёмника лопнула от крика, вырванного из меха в тот самый миг. Однако руки держали. Держали крепко и упрямо, до судороги — радио с верхнего мира, виновника всего случившегося. Не из злобы. Из страха. Впервые Д16 почувствовал свободу и впервые понял: он не отпустит её. Никогда. Ни при каких условиях. Мир, который он услышал, стал его собственным. И он знал — он дойдёт до него, какой бы ценой это ни обернулось. Медленно, дрожащие руки повернули радио и завели рычажок на задней стороне. Снова послышались щелчки и шипение, а потом…

…Где свет — не приказ, а зов…

Услышав эти слова, юнгмех выдохнул. Оптика закрылась, мир вокруг перестал быть осязаемым. Боль, трясущая его, ушла, растворилась, оставив место новому ощущению — огню, растущему в искре.

Там, вольный, с ветром за спиной, Я стану тем, кто вновь готов…

Он вслушивался. Слово за словом проникало внутрь, и с каждым мгновением искра внутри разгоралась всё ярче, пульсируя, укрепляясь и превращаясь не просто в пламя — а в часть нового мира. Мира, который он никогда не отпустит.

***

— Мне сообщили, что скоро прибудет новая партия. — лениво бросил один из охранников, подходя к товарищам. Надзиратели стояли в середине большого подземного зала и наблюдали, как шахтёры следующей смены выходят из отсеков — серые, одинаковые, с потухшей оптикой. — Мне уже тошнит! — буркнул другой. — Хочу наверх. Я билет взял на финальный гладиаторский бой. Если босс не отпустит — сдохну здесь быстрее этих. — Надо же. — протянул Торментор, похлопывая электрошокером по ладони. Улыбка была ленивой, привычной. — И сколько поставил? В прошлый раз твоя фемм была не в восторге. — Не её дело! — огрызнулся мех. — Деньги мои, имею право! Финальный бой тем более! Гигант победит. Сто процентов. — Как и в прошлый раз? — хихикнул третий, закинув руку на спинку стула. — Ты тогда тоже был уверен. На все двести. Мехи рядом громко рассмеялись. Шутки друг над другом были их привычным способом скрасить смену и подшучивать здесь умели все. Но не всегда вовремя. — Главное, чтобы сегодня у нас никто снова не «вдохновился». — усмехнулся охранник, бросив косой взгляд на Торментора. — А то вчера… Он замолчал. Фраза застыла в воздухе. Торментор медленно повернул голову. Ухмылка исчезла, словно её и не было. Его взгляд прошёлся по комнате, и каждый почувствовал, как он вдавливает в место. Смех оборвался. Оптика одна за другой опустилась. Охранник сглотнул и поспешно отвернулся, делая вид, что закашлялся. — Следи за языком. — спокойно сказал Торментор. Голос был тихим, почти ленивым, но давил сильнее любого удара. Шутки закончились. Под землёй скука была постоянной, но даже она не стоила сказанного лишнего слова. Каждый из них мечтал о поверхности — и знал, что неосторожная фраза может похоронить эту мечту навсегда. Пока другие видели в шахтах наказание, Торментор видел возможность. Возвышение. Удовольствие от власти, от чужого унижения. Этот мех словно был рожден для этого места. Торментор медленно развернулся к выходящим. Он не просто смотрел — он выбирал. Смаковал. Его оптика привычно скользнула по строю и остановилась на одном корпусе. Д16. Конечно же. Любимая цель. Он наблюдал, как юнгмех идёт рядом с остальными, и в аудиосенсорах всё ещё эхом жил недавний крик. Он прокручивал этот звук снова и снова — короткий, сорванный, настоящий. Сколько циклов он ждал этого момента. Сколько раз пытался — и раз за разом Шестнадцатый упрямо молчал, не даря ни мольбы, ни признака слабости. Когда-то Торментор видел в нём не просто раба, а вызов. Он смеялся над мыслью, что кто-то из рабов может считать себя сильнее хозяина. Смеялся — и каждый раз возвращался к нему снова, с новой жестокостью, с новой яростью, желая доказать обратное. Каждое молчание Шестнадцатого было пыткой. Не для Д16. Для него. Впервые Торментор ощутил под бронёй холод — страх. Неразумный, неосмысленный. Животный. Бешеный. Дикий. Каким же было счастье в то мгновение, когда крик всё-таки был вырван. В конце концов, он вырвал его. Он слышал его. Настоящий, сорванный, полный боли. Значит — победил. Теперь, глядя на израненного юнгмеха с рассечённым лицом и тусклой оптикой, Торментор чувствовал сладкое, липкое удовлетворение. Он был уверен в своём превосходстве. Улыбался — довольный, почти счастливый, убеждённый, что сломал его окончательно. Улыбка была слишком широкой. Слишком напряжённой. И в ней скрывался страх, который он не мог позволить себе признать. Все шахтёры выстроились в ряд. Остальные боты, увидев состояние Д16, замерли. Некоторые тихо переспрашивали друг друга, не веря собственной оптике. Корпус Д16 был изранен. Трещины от ударов цепи рассекали металл, дробили его на рваные сегменты, будто кто-то пытался расколоть его на части. Броня держалась из последних сил — казалось, ещё немного, и она рассыплется под собственным весом. Он был готов распасться. Но не искра. Её били вместе с металлом, сжимали ударами, как заготовку под молотом. И вместо того чтобы погаснуть, она становилась плотнее, тяжелее, закаляясь в боли. Его ломали так, как куют железо: без жалости, без остановки — и искра отвечала не трещиной, а прочностью. Даже с такой судьбой в груди Д16 горела искра, не желающая умирать. В оптике жил зверь — терпеливый, сжатый, как пружина, впитавший всю боль и не позволивший ей сломать себя. Он не прощал. И не собирался прощать. — Пе-ре-клич-ка! — громко и чётко крикнул охранник, уставившись в датапад. — Может, тот старик уже сдох. — лениво бросил один из мехов. — Было бы даже приятно. Он мне моего отца напоминает. Ненавижу его. Грубый смех прокатился по строю, разрывая тишину. Торментор не шевельнулся. Даже не моргнул. Оптика была прикована к Д16. Юный шахтёр стоял неподвижно, слишком неподвижно. Его взгляд был направлен строго вперёд: не на охрану, не на строй, не на пол. В никуда. Словно всё происходящее не имело к нему отношения. Словно он уже ушёл глубже — он здесь лишний, чужой. — А-113. Пауза. — Здесь. — тихо отозвался голос с начала ряда. Хриплый. Почти безжизненный. Голоса повторялись одинаково, ровно, лишённые интонаций. Они сливались в монотонный поток, стирая индивидуальность, стирая имена. Но Торментору нужен был только один номер. Полуживой корпус шахтёра держался на упрямстве — но это было не важно. Важно было другое: искра. Искра не угасала. Она давила, пульсировала, нарастала, будто сжатая пружина. Его глаза были холодны. Уверенны. В них не было ни страха, ни боли, ни сомнения. Это злило. Это пугало. Очередь приближалась. Каждый названный номер был словно клинок, аккуратно проводящий лезвием по шейным проводам Торментора. Взгляд оставался прикованным к Д16. Он сжал электрическую палку сильнее. Ещё сильнее. Металл рукоятки скрипнул под пальцами, но он этого не заметил. Этот шахтёр не сломлен. Он чувствует это. Жар от искры поднимался к горлу. — D-16. Мех замер. Тишина сомкнулась мгновенно. Страх накрыл Торментора внезапно, тяжёлой волной. Искра сжалась — болезненно, унизительно. Он ждал слишком долго. Д16 не шевельнулся. Его взгляд остался тёмным, пустым. В нём не было покорности. Не было мольбы. Палка в руке надзирателя заискрилась. Напряжение сорвалось наружу. Ещё миг… — Здесь. — наконец прозвучал ровный, хриплый голос Д16. Торментор резко выдохнул. Страх отступил, но не исчез — лишь спрятался под слоем злобы и облегчения. Губы растянулись в довольной, мерзкой, почти торжествующей улыбке — слишком быстрой, слишком жадной. Он смотрел на шахтёра и твердил себе снова и снова: Я сломал его. Он проиграл. Я победил. И ему отчаянно нужно было в это верить. Перекличка продолжалась. Троих не хватало — возможно, умерли во сне. Из-за перегрузок и засорённых систем некоторые боты засыпали и больше не просыпались. Но охранники и надзиратели не обращали внимания: каждый раб когда-нибудь умрёт, главное — чтобы к этому моменту он успел как можно больше поработать. Если же кто-то сбежал — тут уже не до веселья. Место исчезнувшего займёт кто-то из наблюдателей или охраны. Поэтому часть рабочих отправилась искать пропавших. Остальные начали работу. — Инструменты взять! — приказал наблюдатель. — Тележки распределить. Кто будет работать медленно — плеть поможет вспомнить темп. Шахтёры начали расходиться. Строй медленно распадался. И Д16 сделал шаг… — Стоять. Голос прозвучал глухо и угрожающе. Не громко, но так, что остановились все вокруг. Торментор подошёл почти вплотную. Слишком близко. Нарушая границы намеренно, с едва скрываемым удовольствием. — Ты помнишь вчерашний урок? Д16 молчал. — Никаких героизмов. Ты такой же раб, как все. — процедил Торментор. — Но если забудешь… — он сделал шаг вперёд, медленно. — скажи, я с радостью напомню. Он приподнял штырь. Разряд пробежал по металлу резким, визгливым треском. Но Д16 не отступил. Не отвёл взгляда. Тогда Торментор наклонился ближе. — Ты раб.— прошипел он. — Слабый, ничтожный раб. И всегда будешь таким. Понял? Д16 снова молчал. Потом медленно кивнул. — Да. — Мало. — отрезал Торментор с неожиданной резкостью, почти вспыхнув. — Так не говорят своему хозяину. Ладони юнгмеха сомкнулись в кулаки. Пауза затянулась — тяжёлая, как свинец. — Да, хозяин. — выдавил Д16. Смех вырвался из Торментора внезапно — громкий, резкий, слишком звонкий для подземелья. Он разлетелся по шахте, ударился о стены, заставив окружающих вздрогнуть. Это был смех победителя… и одновременно смех того, кто отчаянно пытался убедить самого себя в своей победе. Он толкнул Д16 вперёд — грубо, не глядя, словно окончательно списал его в расход. Сам же отвернулся, уверенный, что поставил точку. Но Д16 не сразу двинулся дальше. Он медленно поднял взгляд на уходящего надзирателя. В его глазах не было покорности. Там не было страха. Только холодная, выжидающая уверенность. Он терпел не потому, что был сломлен. Он терпел, потому что считал. Каждый удар. Каждое унижение. Каждую боль. — Скоро. — тихо отозвалось в глубине его процессора. — Ты узнаешь, как звучит эта боль. Я обещаю. Потом Д16 сделал шаг вперёд и продолжил идти, шатаясь на каждом шаге. Снаружи — покорный раб. Внутри — то, что уже не принадлежало шахте.

***

Кирка снова ударила по булыжнику. Звонкий треск разнёсся по коридору шахты, и на пол осыпались голубые кристаллики. Мех с тяжестью в корпусе опустился на колено и начал собирать их. Слова песни вновь пронизывали его процессор. Он замер, затем медленно приподнял голову и обернулся, сначала на охранников, а потом на старого бота рядом с собой. Тот работал молча и усердно, ссыпая добычу в тележку. Д16 долго смотрел на него. Внутри вертелся набор слов, но он никак не мог заставить их сорваться с губ. — Хей, старик. — тихо сказал он. Бот поднял голову и вопросительно посмотрел на юнгмеха. — Ты здесь давно… Ты что-нибудь знаешь о верхнем мире? Старик хмыкнул и, не останавливаясь, закинул кристаллы в тележку. — Так вот какой скраплёт тебя укусил. — буркнул он. — Мало тебе прошлого раза? Смерти захотел? Он снова вцепился в кирку и добавил, не оборачиваясь: — Забудь о внешнем мире. Об этой идее. О любой мысли, что твоя жизнь может измениться. Слова были тихими, но для Д16 прозвучали громче удара. Они били прямо в центр искры. Однако вера, только начавшая рождаться в нём, не отступила. Вместо этого в груди вспыхнул гнев — будто его пытались лишить не надежды, а самого права быть собой. — Там есть выход. — раздался вдруг голос сбоку. Тихий, едва различимый. Д16 резко обернулся. Рядом стоял худой бот. На его корпусе ещё виднелись следы цветной краски, и Д16 понял — он из новеньких. — Я видел мир на поверхности. — быстро заговорил он. — Я видел свет. Солнце. Чувствовал ветер сенсорами. Я жил там, пока эти твари не отняли у меня дом и семью. Этот мир существует. Он реален. Слова сыпались одно за другим, словно он пытался успеть рассказать всё, что осталось в его воспоминаниях. Страх заставлял его всё время оглядываться, корпус дрожал, как лист на ветру. Д16 слушал, почти не дыша. Он слышал те же слова, что произносила и фемм из радио: свет, ветер, солнце. Искра согревалась. Грудь пылала от рвения и желания. Мех был готов прыгнуть, сорваться, вырваться хотя бы на миг, чтобы прикоснуться к этому миру. — Не верь тем, кто говорит обратное. — шептал худой бот. — Мы можем жить там. Я жил. И я вернусь. Я обязательно вернусь. — Но… как? — тихо вырвалось у Д16. Старик резко повернулся. — Замолчи. — прошипел он. — Скрап тебя побери. Забудь об этом. Здесь нет выхода! — Это ложь. — возразил худой бот. — Я пришёл сюда, значит, смогу уйти. Есть тоннель. Они думали, что я его не видел. Но я видел. Я знаю, где он. Я пройду через него. Я должен… я должен вернуться к семье… И вдруг удар оборвал его слова. Резкий ток пронзил весь его корпус и вырвал наружу звонкий короткий крик. — Ой, я тебя перебил? — с издёвкой произнёс надзиратель. — Прошу прощения. Может, продолжишь? Второй удар последовал мгновенно. Д16 стиснул в руках кирку и кристаллы. Крик резанул по всем каналам, будто ток прошёл через его собственные провода. Но мех понимал: пока он не может заступиться. Но сказанного было достаточно.

***

Надзиратель ушёл, оставив за собой тяжёлую, вязкую тишину. Работа возобновилась, но удары кирок звучали глуше. Худой бот больше не говорил. Он стоял, опустив голову, и только иногда вздрагивал, словно каждое движение давалось ему с усилием. Но в его корпусе всё ещё жила та же упрямая уверенность — Д16 чувствовал это. Слова о свете и ветре не исчезли, они повисли в воздухе, цепляясь за камень и пыль.

«Я вернусь»

Эта фраза снова и снова всплывала в процессоре Д16, как строчка из песни. Она звучала почти светло — и оттого резала ещё сильнее. Как луч света сквозь трещину в металле. Худой бот снова взялся за кирку. Движения были неловкими, но настойчивыми. Он уже считал удары не до конца смены, а до того момента, когда сможет уйти. А шахта была лишь временной остановкой, ошибкой, которую скоро исправят. Охранники переглядывались и их взгляды задерживались на нём чуть дольше, чем на остальных. Д16 это заметил. И в груди появилось странное чувство — лёгкое, холодное, но упорное. Юнгмех словно предчувствовал: что-то пойдёт не так.

***

Смена тянулась мучительно долго. А потом закончилась слишком резко. Шахтёры один за другим направлялись к отсекам отдыхать, перебирая ноги из последних сил. Когда пыльную землю заполонили полумёртвые корпуса, а коридоры наполнились тяжёлым, мёртвым покоем, Д16 лежал у стены и смотрел на маленький объект с верхнего мира. Для него оно давно перестало быть просто прибором. В нём хранилось то, чего здесь не существовало: мечта, надежда и тайна, о которой нельзя было говорить. Единственная нить, связывавшая его с миром, считавшимся недосягаемым. Он положил голову на согнутую руку и почти ласково смотрел на устройство. Внутри разливалась тихая, редкая радость: он просто мог лежать и слушать его без слов. Видеть радио, чувствовать его присутствие, знать, что оно рядом, — это было наслаждение. Крошечная искра свободы, до которой не дотягивались ни цепи, ни приказы. Сегодня он не включал радио. Песня звучала внутри него сама: каждая нота, каждая пауза и слово крутились в памяти, принося покой. Всё, что он когда-либо услышал через радио о верхнем мире, подпитывало искру — искру, которую никто не сломает. И тишину разорвал грохот. Двери коридора распахнулись, заставив землю дронуть. По решёткам отсеков загремели дубинки. — Встали. Все. Юнгмех быстро и незаметно схватил радио и спрятал его за грудной платиной. Шахтёры поднимались с пола, медленно, тяжело, словно выдёргивали себя из сна силой. — Пошевеливайтесь, бродяги! Д16 осторожно прошёл к решётке. Близко — чтобы видеть, далеко — чтобы не попасть под удар первым. И тогда в коридор выбросили бота. Корпус был изранен, сенсоры мигали, движения рваные, неуверенные. Шестнадцатый узнал его мгновенно. Этот худой мех — тот самый бот, который работал рядом с ним и поклялся вернуться наверх. Искра юнгмеха сжалась, а ноги сами повели его ближе. — Этот бот решил, что сможет сбежать. — с насмешкой произнёс Торментор, медленно расхаживая вокруг бедолаги. — Надо же, какая храбрость! Охранники с ухмылками переглянулись, качая головой. В то время как сами шахтёры либо замерли, либо опускали головы. Каждый знал, к чему это представление. — Он подумал, — продолжал Торментор. — что умнее системы. Что нашёл тоннель. Что свобода — это право, а не ошибка. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Мы не устраиваем здесь цирк. Но иногда полезно напомнить, чем заканчиваются мудрые идеи. Он обвёл шахтёров взглядом. С ухмылкой. Высокомерной. Как всегда. — Спокойной ночи, животные. Он посмотрел на худого бота под своими ногами. И в следующую секунду, трансформировав руку, выстрелил в него. Удар прошёл через корпус, и бот рухнул на камень. Тишина наступила мгновенно. Несколько шахтёров отшатнулись. Большинство просто смотрело, не в силах отвести взгляд. Надсмотрщики добились своего — страх прошёл по отсекам тяжёлым, липким, сковывающим грудь. Каждый должен был понять: путь к свободе заканчивается здесь, в энергоне и пыли. Но за страхом в Д16 поднялось нечто иное. Торментор убрал оружие. — Каждый из вас — номер. Ресурс. Раб. — он говорил медленно, и шагал одновременно с каждым словом. — И если кто-то вдруг решит, что может быть чем-то большим… — он оглядел всех и остановился на Д16. — …я выжгу это. Юнгмех смотрел на теперь мёртвого бота, но, почувствовав на себе тяжесть чужого взгляда, поднял голову. Торментор встретился с его оптикой и улыбнулся. Мерзко. А потом развернулся и ушёл. Охрана подняла безжизненное тело и также покинула коридор. Свет отключили. Двери захлопнулись. Шахтёры один за другим возвращались на свои места и буквально падали от усталости. Кто-то перешёптывался, другие вздыхали и отвели взгляды, ну а третьим… было всё равно — главное, что не они. Но шестнадцатый стоял. Всё так же у решётки, крепко сжимая прутья, и смотрел на пятно энергона. Перед оптикой вновь повторился момент. Он видел оптику того бота — ту, которая только недавно говорила о надежде и уверенности, что вернётся. Но теперь ни надежды, ни… — Парень, иди в оффлайн! — буркнул старик, ударив юнца по ноге. Д16 опустил голову и увидел, что стоял прямо там, где должна была лежать голова старика. Юнгмех спорить не стал. Осторожно перешагнув старика и следующих ботов, он опустился на пол у стены, как обычно. А потом улёгся на бок. Мир вокруг погрузился в тишину. Однако покоя она не приносила. Юнгмех резко сел, будто что то дернуло его изнутри. Что то было не так. Что-то изменилось. Перед взором вновь вспыхнул момент казни. Тот бот погиб не из-за ошибки, а за шаг вперёд. Его смерть не закрыла путь — она подтвердила его существование. Это понимание должно было сломать его, но вместо этого выжгло страх до основания. Внутри осталась ясность.

Свобода это не слабость и не бегство, а сила, проявляющаяся тогда, когда не подчиняешься чужой воле.

Он осторожно открыл грудную платину и достал радио. Песня откликнулась внутри него не покоем, а вызовом. Каждая нота требовала жить, бороться, не сдаваться. Он сделает это. Не потому, что надеялся выжить. Не потому, что боялся. Потому что стремление к свободе не зависит от наказания или страха. Оно внутри него. Оно часть него.

Когда все скажут: «Остановись!» — Я стану ветром, что не сбить.