Глава 5

      Гермиона попыталась встать, но тут же вскрикнула от режущей боли в кончиках пальцев. На полу ванной комнаты были рассыпаны осколки пузырьков с зельями, которые она призывала несколько часов назад. Капельки красновато-оранжевой переливающейся жидкости расцветили рисунок синих звезд.              «Больше не осталось… это были последние…»              Обмотав израненные ступни полотенцами, Гермиона дошла до кровати и призвала чистый пергамент и чернила. Она выписывала все определения, всплывающие в памяти:              Мечты, нерешенный конфликт, затянувшийся конфликт, параллельные сценарии, отображение действительности, воздействие…              К некоторым определениям добавлялись стрелочки или знаки вопроса:              Внутренний конфликт — достижение критической точки — распад системы…              Не чувствуя голода и жажды, она исписывала один пергамент за другим, светящийся терьер появлялся несколько раз, но Гермиона едва ли могла вспомнить, о чём ей сообщал Рон.              «Распад системы». Надпись, выведенная в центре третьего по счету пергамента и подчеркнутая несколько раз, заставляла сжиматься от липкого страха. Гермиона откинулась на подушки и прошептала в пустоту комнаты:              — Я хочу жить… хочу жить…              «…свободной птицей…» — донеслось откуда-то из подсознания.              Вернувшись к первому пергаменту, она также выделила «затянувшийся нерешенный внутренний конфликт».              Спустя несколько часов напряженной мыслительной деятельности, она устало потерла переносицу и закрыла глаза.              «Я что-то упускаю, какую-то связующую нить или деталь.»              Гермиона скользила невидящим взглядом по комнате, по окну, по креслу, на котором Хьюго оставил свои игрушки. По туалетному столику, где стояли несколько флакончиков духов: Роза дала ей на пробу композиции, которые составила сама на основе трав и цветов, собранных у Молли в саду. По прикроватной тумбочке, хранившей следы утренних сборов Рона: «Спортивный вестник» трехдневной давности, очки и крошки от бутерброда. Чем дольше она находилась в этой обстановке, тем сильнее становилась ощущение, что стены сжимаются, а потолок опускается ей на голову.              Быстро залечив ноги магией, она схватила первые попавшиеся вещи, не разбирая её это или Рона, или Розы, — и молнией выскочила на улицу. Ей казалось, что ещё немного и дом поглотит ее, словно ожившее хтоническое чудовище.              Свежий воздух доносил ароматы начинающей оживать природы. Эта весна выдалась на редкость сухой и теплой.              «А я даже не замечала, какой вкусный воздух. Его буквально хочется есть ложкой, как ароматное сладкое варенье. Как приятно, когда легкий ветерок треплет волосы…» — Гермиона смотрела на привычную обстановку взглядом первооткрывателя. — «Может… это всё-таки не начало конца, а новое начало?»              Помня заголовок Пророка о трагическом расщеплении в результате неудачной трансгрессии, Гермиона спрятала палочку в рукав кожаной куртки и пошла пешком в сторону железнодорожной станции.              Она не заметила, как доехала до Лондона, как дошла до Гайд-парка и опустилась в изнеможении на ближайшую скамейку. Гермиона продолжила чертить на песке стрелки, кружочки и знаки вопроса, пока до неё не донёсся аромат свежесваренного крепкого кофе с корицей. Подняв слезящиеся от напряжения глаза, она увидела и источник запаха: на соседней скамейке пожилой мужчина в клетчатом шарфе и классическом бежевом тренче читал книгу, периодически отпивая из бумажного стаканчика.              «Если бы профессор Флитвик был магглом…» — улыбнулась Гермиона сама себе.              «Флитвик-маггл», увлеченный чтением, не замечал взглядов странной девушки с растрепанными волосами и нездоровой бледностью лица. Сделав очередной глоток и поправив очки, он поудобнее перехватил книгу, и тогда Гермиона смогла, наконец, разглядеть название: «Максимальная энтропия».              Где-то на задворках памяти мелькали расплывчатые обрывистые определения, но вспомнить дословно никак не получалось. Заметив, наконец, устремленный на него пристальный взгляд, «Флитвик» обратился к соседке:              — Мисс, могу я чем-то помочь?              — О, — встрепенулась, как воробей, Гермиона. — Да… Книга, которую вы читаете… вернее название…              — Вас заинтересовала моя книга? Очень интересная, решил, знаете ли, на старости лет прикоснуться к современной науке, времени-то полно. Сейчас читаю раздел «Энтропия в теории информации».              — А максимальное значение в данном разрезе? — Гермиона с некоторой грустью и тяжестью вдруг осознала, что с информацией у неё за последнее время вышел явный перегруз, а сама система пребывала в состоянии полнейшего хаоса.              — Ого, — хмыкнул «Флитвик», очевидно, приметив в странной девушке долгожданного оппонента и свободные уши. — Максимальная энтропия — состояние, при котором все события равновероятны. Другими словами, принцип можно раскрыть следующим образом: энтропия максимальна, если степень неопределенности системы максимальна.              — Если я и моя жизнь находятся сейчас в состоянии максимальной энтропии, то значит ли это, что сама система достигла критической точки в своем развитии. По достижении которой следует… Следует… Если верить Краму и Пророку… Распад системы. Все события равновероятны… И все они не несут для системы положительного исхода. Ты влипла, Гермиона… Но раз есть критическая точка, то должна быть и отправная… Мне надо в Отдел. Срочно! — Гермиона не замечала, как бубнит себе под нос. Она вскочила со скамейки и уже устремилась по тропинке к воротам, но в последний миг обернулась к старику:              — Спасибо, сэр! Вы спасли мне жизнь!              «Флитвик-маггл» выронил стаканчик с недопитым кофе, запачкав белые странички книги.              ***              Гермиона ворвалась в Отдел тайн, как смерч, сметающий всё на своём пути, налетев на начальника, чуть не сбив его с ног.              — Гермиона? Ты странно выглядишь, могу я чем-то помочь?              — Позже, Дэнвер, всё позже! Сейчас мне нужен омут памяти, срочно!              Долетев до зала, где хранился артефакт, ураган «Гермиона» наконец выдохнул.              — Воздействие на глубинные слои сознания, отправная точка, равновероятные сценарии параллельной жизни… Магия! Где-то должна скрываться магия. — Она бубнила и бубнила, пока прикладывала к виску волшебную палочку, опускала ту в Омут. Воспоминания последних дней закрутились серебряным вихрем в мраморной чаше. Гермиона глубоко вдохнула и опустила туда голову.              …Вот она свешивается из окна и кричит Рону; вот, еле переставляя ноги, идет на кухню, болит голова… она пьёт обезболивающее и проваливается в сон, сидя в кресле… Рон забирает Хьюго, тишина, болит голова, обезболивающее зелье… Вот она засыпает снова, подложив под голову плюшевого медвежонка… вот её тошнит в ванной, обессиленная и измученная она лежит на полу, болит голова, она призывает зелья, но не ловит их, пузырьки разбиваются о плитку и красно-оранжевые капли разбрызгиваются по ванной, она в судорогах бьется на полу… и засыпает…              Гермиона вынырнула из Омута, хватая ртом воздух. Зелья! Она пила зелья! Но, почему они были огненно-красного цвета, если простое обезболивающее, которое она всегда варила сама, представляет собой серебристо-голубую непрозрачную суспензию.              В изнеможении она повалилась на пол.              «Разве зелья, что бы я там ни сварила, могут давать такой эффект… Ученые предполагают темномагическую природу воздействующих артефактов и/или зелий… Что же является ключевым в темномагическом воздействии? Думай, Гермиона, думай, вспоминай, о чем говорил покойный Грюм, когда рассказывал о Непростительных… важно не только воспроизвести заклятие технически, основополагающую роль играет НАМЕРЕНИЕ волшебника…»              Подскочив как ужаленная, Гермиона снова опустила голову в Омут.              Вот Хьюго опять нездоровится, она как робот движется между детской, кухней и аптечкой, из Хогвартса прислали письмо, что Роза взорвала класс зельеварения, Рон пятые сутки на задании, на работе просят подготовить очередной отчёт, она одна, вымотанная, существующая на автопилоте, готовит ингредиенты — полынь, красавка, жила дракона… олеандр… и думает только об одном, если бы моя жизнь сложилась по-другому, если бы я не приняла кольцо, не положила голову на плечо Рону второго мая девяносто восьмого, если бы…              — Олеандр! Я так устала, что перестала соображать и положила олеандр! Я же могла умереть… Ну, собственно, это и случилось. В итоге. — Она уставилась на идеально ровные ряды флакончиков с воспоминаниями: бесконечно длинные полки уходили в непроглядную черноту зала памяти. — Своим собственным, судя по всему, неимоверно сильным намерением превратила зелье в жидкий катализатор накопленного внутреннего конфликта, активировав сценарии параллельной действительности. Ах, если бы у меня была другая жизнь… Как там говорится… Просите и дано будет вам; ищите и найдёте; стучите и отворят вам.              ***              Ураган «Гермиона» повторно ворвался в длинный коридор Отдела тайн и влетел в кабинет Дэнвера Хопса.              — Где сейчас книги, изъятые у Малфоев после Победы, по темной магии?              — За соседней дверью. — Указал мистер Хопс за спину Гермионы. — Но туда нужен допуск…              Ураган не дослушал. В лучших традициях Поттера, Гермиона взорвала замок и, запечатав проход, скрылась в рядах с древними фолиантами.              — Или не нужен.              От пыли чесался нос и слезились глаза. Подсвечивая себе Люмосом, Гермиона бегала глазами по строчкам:              Олеандр является одним из сильнейших ядов… в сочетании с драконьей жилой в превышающем соотношении… намерение волшебника… критическое состояние…              …Явит тому, кто будет зряч не глазом, но душой своей,       Что скрыто в сердца глубине, чего боится храбрый дух.       Что видишь ты во снах своих и где отыщешь ты покой, где был ты или путь лежит грядущий.       Но береги ты разум пылкий и жизни волосок держи покрепче:       Ведь, тот, узнав, что будет впереди, и должен будет сделать выбор…              ***              Если Аврору при рождении поцеловали добрые феи красоты, доброты и искусства, то Гермиону — фея структурирования и систематизации. Очутившись дома и отгородившись от мира всеми возможными защитными чарами, она уселась на полу и призвала к себе пергаменты. Нарисовав таблицу и разделив её на четыре столбца, Гермиона с дотошностью гоблина из Гринготтса принялась структурировать все сценарии своей жизни, прожитые ею за последние дни.              Фраза «…ведь, тот, узнав, что будет впереди, и должен будет сделать выбор…» не давала ей покоя, заполняя собою сознание, пропитывая страхом и отчаянием. Её подгоняли сгущающиеся сумерки, начинавшая с новой силой болеть голова и желание освободиться от этой веревки, которая уже затягивалась на её шее.              Израсходовав весь запас чернил, имеющихся в доме, она перешла на обычную шариковую ручку. Картина получалась совсем не радостная.              — Получается, я сама воздвигла свой Азкабан и заточила себя в нём добровольно. А что я хотела, о чем мечтала… Никто не помнит об этом, даже я не помню… и похоже у меня пожизненный срок… Разве я живу сейчас? Жила там? С Гарри, Драко, Виктором — неважно. Я лишь существовала, выполняя, что должно, что требуется, что ожидаемо. Как в юности к знаниям, взрослая Гермиона рвалась к идеальной семье, идеальному дому, идеальной жизни. Чужой идеальной жизни. Жизни, которая не была, в сущности, моей истинной потребностью. Навязанной. Гермиона — жена, Гермиона — мама, Гермиона — лучший сотрудник, вот же она на стене в золотой рамочке улыбается с очередной наградой. Где же счастье в твоих глазах, Гермиона? — обращалась она к люстре на потолке, лежа на полу в окружении исписанных бумаг. — Осталось только мелом обвести… Ты уже мертва, моя девочка. Существует только твоя оболочка. Мерлин… я даже не могу обвинить кого-то из них. Я сама предала себя, отодвинула собственными руками в самый дальний угол. Это казалось таким… правильным и закономерным. Есть те, кто важнее, ты сама родила их… Отрывая от себя по кусочку: от своих мечтаний, желаний, от своей свободы — ты исполняла чужие, пока кусочков совсем не осталось. Ты исчезла, Гермиона… Даже темная магия смилостивилась над тобой, наглядно показав, как ты с бешеной скоростью катишься в небытие. Я выбирала других, но я так больше не могу. И не хочу.              — Не хочу! — Крикнула Гермиона в пустоту комнаты.              Из-под приоткрытой двери ванной комнаты показалось слабое розоватое сияние, как будто на кафельной плитке занимался рассвет. Гермиона, выставив вперед палочку, медленно подошла к двери и потянула за ручку.              — Зелье!              Разбрызганные капельки из разбитых флакончиков светились в темноте нежными оттенками кораллового, розового и оранжевого. Она даже залюбовалась. Включив свет, Гермиона подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина неопределенного возраста с потухшими глазами, безжизненными волосами и серым цветом лица. Её плечи поникли, между бровей залегли глубокие морщины, палочка в руке дрожала. Она попыталась улыбнуться и не смогла. Попробовала вызвать Патронуса, но выдра, едва различимая в электрическом свете, быстро исчезла. Она пробовала снова и снова, призывая на помощь самые светлые воспоминания о Розе и Хьюго. По щекам текли слезы.              — Я отдавала всю себя им без остатка, пока они не поглотили меня… Мерлин, я сказала это, сказала… То, что тлело маленьким угольком в самом укромном и темном уголке сознания… И от меня ничего не осталось. Кто ты сейчас, Гермиона? — «Женщина неопределенного возраста» водила пальцем по отражению. — Ты личность? Или ты только функция… обеспечивающая жизнедеятельность других. Да, ты сама родила этих маленьких людей, разделила своё сердце на две части и выпустила в мир. Но тебя нет! Больше нет! Функция, которая сама себе включила режим «максимум», Гермиона Грейнджер, героиня войны, мозг Золотого трио, неужели она с парочкой детишек не справится. Я не узнала Розу, но самая большая ошибка в моей жизни в том, что я не узнала тебя. — Она ткнула пальцем в сердце отражению. — И я выбираю тебя!              Капельки зелья, подползая друг к другу, образовали лужицу, вспыхнувшую ярким белым светом, затмившим электрический светильник, отразившимся от зеркальной поверхности и едва не ослепившим Гермиону. Открыв через несколько секунд глаза, она снова посмотрела в зеркало. На секунду Гермионе даже показалось, что отражение ей улыбнулось. Пол в ванной комнате с нарисованными синими звездами сиял чистотой.              ***              Наблюдая, как рассвет раскрашивает обои на стене спальни розовыми полосами, слушая пение птиц через приоткрытое окно, Гермиона сверялась с таблицей, искала отправную точку, миг, когда её жизнь завертелась по спирали самообмана и чужих ожиданий. Но более поисков пункта А её занимал вопрос, как в этот пункт попасть. Ей даже был понятен в общих чертах пункт Б. И туманно вырисовывался путь.              «Но маховики времени были все до единого уничтожены, в прошлое не трансгрессируешь по взмаху волшебной палочки… Это тупик.»              Та девушка, плачущая и смеющаяся на плече у Рона второго мая девяносто восьмого, снова вступит на путь гиперответственности и перфекционизма, потому что не сможет иначе; её будущее уже определено той Гермионой, которая сидит сейчас на полу спальни и вглядывается в таблицы и стрелочки.              — Но если я смогу изменить то самое мгновение, то, по заверениям покойного Дамблдора, изменится и моя настоящая жизнь, и жизнь той девочки. Она сможет сама построить её… если… если я смогу рассказать ей о своих ошибках… рассказать ей всё…              Гермиона села за туалетный столик и, примостив на краешке чистый лист, начала писать.              «Моя храбрая, сильная, прекрасная девочка! Прошу, не отмахивайся от моего письма сейчас, когда самые противоречивые эмоции обуревают тебя, когда ты заполнена до краев радостью победы, и твоё сердце разрывается от боли из-за погибших. Отойди немного в сторону и посмотри в своё сердце. Прошу, прочти его до конца. От этого зависит твоё будущее. Наше будущее. Я хочу рассказать тебе несколько историй…»              Нежно-розовый рассвет превратился в яркий солнечный полдень, а Гермиона всё писала и писала, не поднимая головы, периодически переписывая листы с начала, потому что от слёз растекались чернила. С разрывающимся сердцем она писала о Розе и Хьюго, и брала пятый по счету лист, чтобы снова не смочь описать и толики своих чувств. В первом варианте ей казалось, что она описывает дементоров, высасывающих душу, во втором — райские кущи. К третьему она решила совместить и быть предельно честной. После седьмого листа Гермиону вырвало. Она просила прощения у Розы, у малыша Хьюго, сгибаясь пополам и рыдая в голос.              Золотой полдень перетек в глубокий синий вечер, когда Гермиона поставила точку. Потом перечитала с самого начала и подписала:              «…С любовью Гермиона Грейнджер-Уизли.»              ***              Отряхиваясь на ходу от пепла, Гермиона стремительным шагом направлялась в Отдел тайн. Пожилой охранник ночной смены хотел было возразить, что уже всё закрыто, но миссис Уизли смерила его таким ледяным взглядом, что он невольно попятился назад.              — Я здесь работаю вообще-то, Джексон.              Гермиона вспомнила рассказ Гарри о том, как он первый раз провалился в Омут памяти, оказавшись на заседании Визенгамота, где заслушивали показания Каркарова.              «Только бы всё получилось, только бы получилось…»              Достигнув цели, Гермиона застыла перед чашей и сосредоточилась. Ей нужен именно тот день, тот час и та минута.              «Гарри не мог ничего изменить, был лишь наблюдателем, сидел на скамье с Дамблдором, видел Бэгмена, слушал Каркарова, но его и не существовало тогда. Он не встречался с собой… Мерлин, только бы всё получилось…»              Гермиона направила палочку с голубым витиеватым сиянием на кончике в чашу и наклонилась. Она погружалась всё глубже и глубже в белёсую жидкость, закручивающуюся в спираль, пока серебристое сияние не поглотило ее полностью.              ***              Разрушенный Хогвартс встретил её в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Она закашлялась от пыли и пепла, витающего в воздухе. Здесь пахло смертью и кровью. Оглядываясь по сторонам, прячась за обломками и руинами, Гермиона пробралась в Большой зал.              Она спряталась в нише за полуразорванным флагом Когтеврана и принялась искать глазами хрупкую фигуру с кудрявыми спутанными волосами и лицом, перепачканным грязью и слезами.              — Дэкки, — прошептала Гермиона. — Дэкки, я здесь, за флагом Когтеврана.              Ответа не было.              — Дэкки, — позвала Гермиона чуть громче.              Пожилая эльфийка, работавшая в Больничном крыле и часто помогавшая Поппи Помфри, обернулась. Она перевязывала руки и ноги, подносила новые бинты, накрывала тела белым полотном уже не один час и сильно устала.              — Дэкки, я здесь. — Гермиона на несколько секунд откинула флаг и махнула рукой.              Эльфийка, дрожа от страха, сделала несколько шагов в сторону полуразрушенной ниши. Потом ещё несколько и ещё, пока Гермиона, потеряв терпение, не втянула её в своё убежище.              Дэкки, не мигая, смотрела на Гермиону огромными глазами-шариками и, кажется, не дышала.              — Ты узнаешь меня? Подай какой-нибудь знак.              Едва живая от ужаса, Дэкки медленно кивнула.              — Слава Мерлину… Я знаю, что у эльфов особая магия и, может, поэтому ты меня видишь… могла бы ты… Если получится и не составит труда… Передать это письмо той девушке, которая сейчас рыдает на плече у Рональда Уизли, только незаметно? Ты бы мне очень помогла. Прошу тебя, пожалуйста.              Гермиона вложила пухлый конверт в тоненькие ручки. Эльфийка переводила взгляд с одной Гермионы на другую и не двигалась с места.              — Сможешь? Это безопасно и не причинит ей вреда. Обещаю.              Дэкки спрятала конверт под измазанный кровью фартук и осторожно покинула нишу.              ***              Гермиона лежала в траве на поляне около Черного озера, в небольшой яме, свернувшись калачиком, уже два часа. Она слышала крики боли и возгласы радости, поздравления и соболезнования… но её голоса не было слышно нигде. В душу начинал просачиваться липкий страх, сначала он касался кончиков пальцев, затем поднимался по конечностям, стягивал желудок, легкие, Гермиона почти задыхалась, закашливаясь пылью и зажимая рот руками.              Пока прохладная рука не легла ей на лоб.              — Я выбираю тебя.