Глава 4

      Что-то жесткое и одновременно плюшевое упиралось ей в висок. Гермиона, не открывая глаз, нащупала пластмассовый нос плюшевого медведя, служившего ей подушкой этой ночью. Голова нещадно болела, в глаза как будто песка насыпали, даже не видя своего отражения, она понимала, что выглядит ужасно.              Вытащив медвежонка, она прижала его к груди, баюкая как младенца, и напевая колыбельную, которую слышала ещё от матери.              Почувствовав характерные спазмы в горле, Гермиона рванула в ванную. Она сгибалась над унитазом, снова и снова, желудок сжимался, но он был пуст, а потому не выдавал ничего, кроме всплесков удушающей боли.              «Мерлин, как гадко-гадко-гадко…»              Она не могла отделаться от чувства омерзения. К Драко, к Люциусу, к самой себе…              Гермиона Грейнджер никогда не хотела быть как Молли Уизли. Или Джинни Поттер. Да что уж там, как Вальбурга Блэк — тоже не хотела.              Она хотела одного ребёнка. Здраво осознавая, что не справится с двумя, не вынесет груза ответственности, увеличенного в два раза, а патологическая потребность делать всё идеально, при таком раскладе, подпишет ей направление в Мунго. В отделение для психически больных пациентов.              Одну дочку. Похожую на неё, которая с радостью и легкостью бы трансфигурировала ёжиков в игольницы и зачитывалась Историей Хогвартса.              Роза не хотела читать Историю Хогвартса. Она с гораздо большим интересом и восторгом слушала рассказы Рона о «Пушках Педдл», подпрыгивая в детском стульчике и радостно хлопая в ладоши. Потом Рон бегал с маленькой Розой по двору, имитируя полеты на метле. Роза хотела быть ловцом, как дядя Гарри, но оказалась совершенно не способна к полетам, «прям как мама». Её начинало мутить, стоило метле подняться на полметра над землёй. Роза не любила трансфигурацию, нумерологию и зельеварение. Ей нравилась травология и косметология. Последней она заболела, когда Рон отвез её к Флёр и Биллу, пока Гермиона мучилась с токсикозом дома. Серо-зелёная от бесконечной рвоты, она с болью и разочарованием слушала восторженные рассказы дочери о волшебном мире хрустальных флакончиков и прекрасных ароматов. В те дни Гермиона ненавидела Флёр… Габриэль… Рона… Она надеялась, что это увлечение пройдет, как и многие другие, но время шло, а Роза оставалась верна себе.              — Прости, прости меня, моя девочка… Я так и не узнала тебя… Я хотела вылепить тебя, как скульптуру… — Гермиона раскачивалась на холодном полу ванной комнаты из стороны в сторону.              А потом две полоски на самом простом тесте из маггловской аптеки. Отрицание — торг — депрессия… Гермиона прошла не один круг этого маленького ада, который разворачивался у неё в душе.              В тот день она впервые напилась. В маггловском баре недалеко от Министерства. Беременная Гермиона Уизли, правильная жена и ответственная мать, оплакивала свою свободу, карьеру, жизнь, проклиная Рона и свою беспечность. После того вечера Гермиона окончательно убедилась, что контроль отпускать нельзя. Его надо утроить. Увеличить в десять раз. Контроль стал главным столпом мироздания Гермионы, потеснив даже перфекционизм.              Потом она позвонила Гарри, и он приехал. Она долго молчала, упираясь лбом в его грудь. Гарри ничего не говорил, просто терпеливо ждал. Когда Гермиона оторвалась от его куртки и подняла глаза, аврор Поттер оторопел: настолько опустошённой, по всей видимости, она выглядела.              — Гарри, ты будешь меня любить, если я…              Гарри молчал. Долго, очень долго.              — Я — да. А вот Рон…              Через девять месяцев Гермиона родила Хьюго.              ***              Подняться совсем не было сил, хотелось распластаться прямо здесь, на холодном кафеле с синими звездами и тихо умереть. Мысли разбредались, и как Гермиона ни старалась, не могла ухватить ни одной. Всё вращалось как на карусели: герои и события, чувства и эмоции, предметы и весь окружающий мир. Держась за ванну и стены, она всё-таки предприняла попытку сесть и тряхнула головой.              «Что-то было вчера ещё… или сегодня… осязаемое и знакомое… Черт, как болит голова, и зелья, наверное уже закончились… Зелья!»              — Акцио книги от Дэнвера! — Гермиона с трудом удержала тяжелые фолианты, приземлившиеся ей в руки, и закашлялась от поднявшейся пыли.              «Так… сновидения представляют собой субъективное восприятие слуховых, зрительных, тактильных образов в сознании спящего человека. Они отражают впечатления, мысли, мечты, переживания, события повседневной жизни. Согласно модели Марка Солмса, сны — это не просто случайные образы, а способ мозга моделировать возможные сценарии, связанные с желаниями, страхами и нерешенными конфликтами.              Мечты… переживания… сценарии и нерешенные конфликты… Похоже на правду. Но я же чувствовала! Я жила этой жизнью…              В магическом мире сновидения играют значимую роль. Согласно принципам такой магической дисциплины, как Прорицания, включающей толкование снов…              Мерлин, надо было всё же ходить на Прорицания…              …Чуткий, внимательный к деталям волшебник может найти в своих снах ответы, на давно мучающие его вопросы, рассмотреть затянувшийся конфликт с неожиданных сторон, однако стоит пояснить, что знаки не будут явными, скорее они будут представлять собой символы или смысл сна будет иносказательный.              Затянувшийся конфликт… В этом что-то есть…»              Гермиона захлопнула очередной том и принялась за подборку периодики с последними исследованиями в мире магии сна.              «…Однако стоит отметить и исключительные случаи «сновидений», которые, по сути, не являлись таковыми, а были отображением действительности, происходящей в данный момент. Этот феномен был зарегистрирован в период Второй магической у Гарри Джеймса Поттера в его снах о Том-Кого-Нельзя-Называть.              Также ученые в области теории магии предполагают, что в редких случаях сны могут быть и отображением жизни, идущей параллельно текущей.              ….необходимые артефакты и/или иные способы воздействия на глубинные слои сознания волшебника… неотъемлемой частью… Некоторые ученые предполагают также темномагическую природу…»              — Артефакты и иные способы… воздействие… параллельная жизнь… нерешенный конфликт… — Гермиона обхватила голову руками, мысль вертелась на кончике языка, но знакомые слова не складывались в смысловые конструкции.              Ощущение, что голову сжимает железный обруч, не проходило.              «По-моему, мне становится хуже… Вероятно, оно, чем бы это ни было, прогрессирует. Может у меня рак мозга? Голова сейчас просто взорвется…»              — Акцио обезболивающее… — прошептала Гермиона.              Тело начало сводить судорогой, она хваталась за края ванны, но сознание уже затягивало в воронку липкого тумана, вращалась ванная комната, в ярких мелькающих картинках она различала заснеженные горы и высокие башни Дурмстранга.              ***              — Мина, мы обсуждали этот вопрос. Зачем возвращаться к нему снова? Ты сможешь увидеться с матерью позже, когда погодные условия и твоё психическое состояние нормализуются.              — Я хочу поговорить, поделиться эмоциями, излить душу. Сейчас! А не когда закончатся эти проклятые метели! Ты же можешь заказать портключ? — визжала Гермиона подобно мандрагоре, вытащенная из горшка.              — Ты можешь отправить сову. Портключ будет готов через несколько дней. – Невозмутимо и сдержанно отозвался Крам.              — Я не хочу сову! Я не хочу больше так! Я как… как… птица в клетке, на которую накидывают простыню, чтобы не мешала. А потом скидывают и ожидают, что она будет петь… Все что-то ожидают! Я устала подстраиваться под ожидания других.              — От твоих криков у меня начинает болеть голова, Мина. Твоя излишняя эмоциональность…              — У меня всё нормально с эмоциональностью! — перебила его Гермиона. — Я хочу быть свободной птицей, парящей в небе, расправляющей крылья, следуя за воздушными потоками, а не чьими-то ожиданиями.              — Ты же не любишь полеты.              — Ну не настолько буквально же, Мерлин…              — Ты хочешь развод?              — Нет!.. Да… Я не знаю… Поэтому мне нужна мама. Сейчас. — Гермиона схватила пальто и выбежала на улицу.              Вихрь колючих снежинок окутал её с ног до головы, охлаждая горячие щеки. Вдохнув морозный воздух, Гермиона чуть не задохнулась. С трудом ступая по снежным наносам, закрываясь рукавом от ледяного ветра, она добралась до точки трансгрессии за воротами их небольшого домика.              Последнее, что увидела Гермиона, пока её не закрутило по спирали, унося в черноту межконтинентальной трансгрессии, был силуэт Виктора Крама, стоявшего на крыльце. Он что-то кричал ей, но слова лишь эхом доносились до неё:              — Погибнуть… погибнуть… гибнуть… гибнуть…              ***              Тук-тук-тук.              Джин Грейнджер неохотно встала с постели. За окном всю ночь творился настоящий апокалипсис: ледяной ветер завывал словно на Астрономической башне (миссис Грейнджер, восхищавшаяся магией, любила вставлять в свою речь слова из мира Гермионы и чувствовать таким образом некое соприкосновение с неподвластным ей волшебством), гудел между ставнями и пробирался в водосточные трубы, проливной дождь барабанил по мансардному окошку и карнизам, деревья поскрипывали, а голые черные ветки били в стекло. Она провалилась в сон только под утро, но тут ее разбудил настойчивый стук в окно. Сердце тревожно забилось.              — Уильям! Уильям! Проснись! Гермиона…              Миссис Грейнджер, не в силах больше вымолвить ни слова и хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, кинулась к мужу. Мистер Грейнджер перехватил из рук жены Пророк, где заголовок на первой полосе бесстрастно сообщал, что Гермиона Грейнджер, героиня войны и супруга знаменитого игрока в квиддич, в результате неудачной трансгрессии получила травмы несовместимые с жизнью. Не достигнув конечной точки… вследствие расщепления… была найдена на берегу…              Магическое периодическое издание выпало из ослабевших рук Уильяма Грейнджера. Тишину комнаты нарушало лишь уханье министерской совы, ожидающей ответа.              ***              Гермиона вынырнула из сновидения, как спортсмен, совершивший прыжок в воду с огромной высоты.              — Я должна разорвать эту ленту Мёбиуса.