Часть 1

Воздух в кабине дережабля был холодным и разреженным, пахло маслом, выхлопными газами и далёкой озоной грозой. Экко прислонился лбом к запотевшему стеклу, наблюдая, как Пилтовер и Заун медленно превращаются в двойное сияние на горизонте - одно ослепительно-золотое, другое тускло-зелёное. Два города-близнеца, два сердца, что так долго бились вразнобой, а теперь, скреплённые общими шрамами, наконец-то нашли свой неуклюжий, хрупкий ритм. Он закрыл глаза, и воспоминания нахлынули, как прилив в Заунских трущобах - тёмные, отравленные, неумолимые. Пыль. Вечно стояла в воздухе пыль, смешанная с дымом и запахом гари. Руины, которые когда-то были домом. И тишина. Не мирная, а густая, давящая, пронзаемая временами сдавленными рыданиями. Он ходил по этим руинам, его руки в синяках и ссадинах, его тело горело от усталости, но он не мог остановиться. Остановиться - значит подумать. А думать - значит чувствовать. «Лидер Файерлайтов», - с горькой иронией думал он тогда. Какой он лидер? Он не смог спасти её. Не смог спасти их всех. Он был тем, кто должен был всё предвидеть, всё исправить. Устройство z-драйва висели на его поясе, холодное и весомое. Что толку в возможности переиграть момент, если ты не можешь вернуть то, что потеряно навсегда? Джинкс... Она была хаосом и разрушением. Но для него она навсегда оставалась той хрупкой, испуганной девочкой с синими волосами, которую он когда-то знал. Паудер. И в самый короткий миг, когда щель в её безумии приоткрылась, он увидел её. Настоящую. Испуганную. И тогда же потерял. Вай видела, как её забрал Силко. Вай, чьё собственное сердце было разбито вдребезги, нашла в себе силы держать его, обессиленного, когда он рыдал у неё на плече. Он не просто потерял её. Он потерял часть себя, часть, которая только-только начала заживать, учиться дышать, учиться снова доверять и любить. Последующие недели были серым пятном. Он выполнял свои обязанности, как автомат: распределял ресурсы, координировал работы, улаживал споры. Но искра в его глазах, та самая, что вдохновляла людей - погасла. Он был тенью. И он хотел исчезнуть. Присоединиться к ней в небытии. А потом появилось письмо. Он помнил тот день с кристальной ясностью. Его комната в штабе Файерлайтов, заваленный чертежами и деталями. Он вошёл, уставший, и увидел на своём столе конверт из грубой, желтоватой бумаги. Ни печати, ни имени. Просто лежало там, где его точно не было час назад. Он взял его, и сердце его пропустило удар. Почерк был неровным, торопливым, но он узнал бы его из миллионов. Это был её почерк. Тот самый, что он видел на старых, полуистлевших записках, которые они находили в своих тайниках в детстве. Он не помнил, что было в письме дословно. Там не было ни объяснений, ни извинений. Только несколько обрывистых фраз, как обугленные клочья после взрыва. "Я жива". "Не ищи". "Рунтерра". "Приходи, если..." И подпись. В тот миг камень на его душе треснул. Не ушёл, нет. Но в трещину пробился луч света. Слабый, едва заметный, но настоящий. Облегчение, острое и почти болезненное, затопило его. Он не осознавал, как оказался в главном зале, где Шрам и Вай обсуждали поставки меди с Фрельйорда. Они обернулись на его шаги и замерли. — Экко? — тихо спросила Вай, её глаза, всегда такие твёрдые, расширились от беспокойства. Он не смог сдержать улыбки. Первой за долгие недели. Она была неуклюжей, дрожащей, но настоящей. — Со мной всё, — сказал он, и голос его звучал хрипло. — Всё хорошо. Шрам, массивный и молчаливый, лишь пристально посмотрел на него, его взгляд был тяжёлым, как гиря. Они почуяли перемену. Резкую, тревожную. От абсолютной подавленности - к лихорадочной, почти маниакальной надежде. Они испугались за него. И были правы. С тех пор он начал эти тайные поездки. "Дела в Рунтерре", — бросал он в ответ на вопросы. — "Старые контакты. Поставки". Он врал им. Врал Вай, которая была ему почти что старшей сестрой. Врал Шраму, своему самому верному другу. Горечь от этой лжи комком вставала в горле, но он не мог сказать им правды. Они бы не поняли. Они бы попытались остановить его. Или, что хуже, пошли бы с ним. А это было слишком опасно. Слишком лично. Шрам стал его опорой здесь, в Зауне. Когда Экко уезжал, именно он брал на себя бразды правления Файерлайтами. "Я обязан тебе", — говорил Экко ему перед первым отлётом. Шрам лишь хрипло хмыкнул и похлопал его по плечу: "Возвращайся целым, братишка. Без тебя тут скучно". А Вай... Он видел, как она сжимает губы, провожая его взглядом. Она не говорила о своём страхе. Она была скалой, его скалой. Она потеряла так много - родителей, дом, ту, кто был ей сестрой. Теперь её единственной семьёй был он. И она изо всех сил старалась быть сильной для него, пряча свою тревогу за маской деловой хватки и заботы. "Ты поел?" "Оденься теплее, в Рунтерре ветрено". "Возвращайся вовремя, совет собирается в пятницу". Её забота была его якорем, и одновременно - тяжким грузом вины. Дережабль рывком провалился в воздушную яму, и Экко открыл глаза. Пилтовер и Заун исчезли, их сменила бескрайняя, серая равнина Рунтерры. Впереди был лишь туман неизвестности и призрачный шанс, выстраданный ценою лжи. Он вздохнул и потянулся к часам на поясе. Стрелки были неподвижны. Время, как и его сердце, замерло в ожидании.

***

Дережабль причалил, и Экко ступил на знакомую, утоптанную землю посадочной платформы. Воздух, тёплый и пахнущий полынью, обволакивал его, как старый, не слишком дружелюбный знакомый. Его шаги по мощёным улочкам были быстрыми и целенаправленными - не ритуалом отчаяния, а тщательно рассчитанной операцией. Он не вёл себя как призрак, приходящий на могилу. Он был охотником, выходящим на тропу. Он помнил. Помнил всё. Первый раз, когда он, обезумев от надежды, ворвался сюда и увидел её спину, склонившуюся над верстаком, синие волосы, собранные в небрежный пучок. Она обернулась на звон колокольчика, и в её глазах не было безумия, лишь усталая ясность, которая сразила его наповал. Она не удивилась. Лишь тихо сказала: "Я знала, что ты найдёшь". Они говорили. Сначала о пустом - о погоде, о механизмах. Потом она коснулась шрама на его руке - шрама, который остался от их последней схватки. "Прости", — прошептала она, и это слово было настоящим, живым. Он бывал здесь и в другие разы. Иногда она была молчалива и замкнута, часами что-то паяя, а он сидел в углу, просто наблюдая, боясь спугнуть хрупкое перемирие. Иногда в её глазах проскальзывали старые демоны, и она резко обрывала разговор, исчезая в задней комнате. Но она была. Реальная. Живая. Не призрак. И сейчас, подходя к мастерской, он не надеялся. Он проверял. Его сердце билось чаще не от слабой надежды, а от адреналина. Где она на этот раз? В настроении ли говорить? Или сегодня один из тех дней, когда её глаза смотрят сквозь него, в другое время? Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул, возвещая о его приходе. Тишина. Пустая мастерская встретила его не мёртвой пылью забвения,а знакомым, настоянным на масле и металле воздухом её присутствия. На верстаке лежал недоделанный механизм, какая-то сложная замысловатая штуковина, от которой пахло озоном. Рядом валялась её зажигалка. Она не уехала. Она вышла. Облегчение, острое и сладкое, сменилось мгновенной тревогой. Он сделал шаг внутрь, его взгляд скользнул по знакомым полкам, по следам её недавней работы. Она где-то близко. И эта неизвестность где она и в каком она состоянии - была в тысячу раз мучительнее, чем её полное отсутствие. — И снова вы здесь, — раздался у него за спиной спокойный, лишённый удивления голос. Экко обернулся. Седой старик с палкой стоял на пороге, его мудрый взгляд скользнул по незаконченному механизму на столе, а затем вернулся к Экко. — Она здесь? — спросил Экко, и его голос прозвучал хрипло от сдерживаемого напряжения. Старик покачал головой, но не с жалостью, а с пониманием. —Ушла на рассвете. Куда - не сказала. Но... оставила. — Он протянул маленький, свёрнутый в трубочку клочок бумаги. — Сказала: "Когда придёт мальчик с часами... хотя, нет, уже без часов... просто скажите, что я вернусь. И дайте ему это". Экко взял записку. Это не был маршрут к следующему призраку. Это было сообщение. Для него. Лично. Она знала, что он придёт. Она знала, что он вернётся, даже когда её не будет здесь. Он кивнул старику, сжимая бумагу в кулаке. Разочарования не было. Было лишь знакомое, тягостное ожидание и жгучее любопытство. Он вышел на площадь и, прислонившись к стене мастерской, наконец развернул записку. Там не было карты. Не было объяснений. Лишь несколько неровных строк, выведенных её узнаваемым, торопливым почерком: "Рыбка уплыла на север. Возвращается с луной. Не скучай. И... не ищи шепчущих руин. Я сама". Он закрыл глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она не просто ушла по делам. Она куда-то отправилась. И она знала, что он может попытаться её найти. Она предупреждала его. Заботилась? Или просто отводила от чего-то опасного? Он не уйдёт. Он останется ждать. Потому что она сказала «вернусь». И в этом хрупком слове, в этой оставленной на столе зажигалке, в этом незаконченном механизме была её реальность. Она была здесь. И она собиралась вернуться. А ему оставалось лишь ждать, как он делал это всю свою жизнь, сжимая в кармане её записку и глядя на дорогу, уходящую на север. От мастерской до её дома дорога была недолгой, петляя по тихим улочкам, где скромные, приземистые домики теснились друг к другу. Экко не нужно было сверять адрес, он помнил путь наизусть. Его ноги сами несли его к тому самому дому на отшибе, под тенью огромного, старого дерева с искривлённым стволом, чьи ветви, как скелетные пальцы, нависали над крышей. Снаружи дом казался скромным, даже заброшенным. Потёртые ставни, облупившаяся краска на дверях. Но тот, кто знал её, мог бы разглядеть детали. Слишком идеальные зазоры в обшивке, словно её заменили после некоего "инцидента". Маленькое, почти незаметное окошко под самой крышей, из которого открывался идеальный обзор на всю округу. И странные, вычурные завитушки на дверной ручке, явно ручной работы, напоминавшие одновременно и шестерёнки, и языки пламени. Он достал ключ. Не тот, что она ему дала — она никогда не давала ему ключей. Это была точная копия, которую он сделал сам после второго визита, подпилив заготовку в её же мастерской, пока она спала наверху, измученная ночным кошмаром. Чувство вины кольнуло его, острое и знакомое, но он заглушил его. Ему был нужен этот доступ. Нужна была возможность прийти и убедиться, что она просто спит, а не... исчезла. Дверь открылась беззвучно. Воздух внутри был другим - густым, насыщенным запахами, которые были уникальной смесью её вселенной: палёная проводка, оружейная смазка, сладковатый аромат её любимых леденцов и под ним - едва уловимый, горький запах страха и одиночества. Он шагнул внутрь и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. Хаос. Прекрасный, упорядоченный и в то же время абсолютно безумный хаос. Слева - кухня. Стол был завален не грязной посудой, а деталями от часовых механизмов, пучками разноцветных проводов и чашкой с давно остывшим чаем, в котором плавала плёнка масла. На полках вместо продуктов стояли банки с химикатами, аккуратно подписанные её размашистым почерком: «СЛЕЗАТЬ!», «ВЗРЫВЧАТКА?», «НЕ ПИТЬ (СЕРЬЁЗНО)». Справа - гостиная, если её можно было так назвать. Дивана не было. Вместо него на полу лежала гора разноцветных подушек и одеял, похожая на гнездо. Рядом, на ящике из-под боеприпасов, стояла старая акустическая система, от которой тянулся клубок проводов к усилителю, больше похожему на устройство для пыток. Стены... стены были её картой сознания. Они испещрены рисунками, схемами, безумными формулами, переплетающимися с газетными вырезками о разрушениях в Пилтовере и портретами людей, которых Экко знал. Вай, Кейтлин, его собственное лицо, нарисованное с трогательной, неумелой нежностью. Всё это было соединено разноцветными нитями, образуя паутину её мыслей, её боли, её воспоминаний. Он прошёл дальше, к узкой лестнице, ведущей наверх. Его пальцы скользнули по перилам, и он почувствовал подушечками знакомые зазубрины - она что-то вырезала там, скорее всего, в моменты тревоги. Спальня. Здесь было немного чище. Простая кровать, скомканное одеяло. На прикроватной тумбочке лежала книга - детская сказка о двух городах-близнецах, которые нашли путь друг к другу. Рядом - его старый, потрёпанный значок, который он потерял ещё в детстве. Оказывается, она его нашла и хранила. И повсюду - следы его присутствия здесь, в прошлые визиты. Две кружки на полке вместо одной. Его потертый плащ, висящий на крючке за дверью. Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору и уселся на подоконник, вглядываясь в дорогу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. "Рыбка уплыла на север. Возвращается с луной". Он сжал в кармане её записку. Он будет ждать. Он сидел в самом сердце её безумия, её боли, её попытки построить хоть какое-то подобие дома. И в этом хаосе он чувствовал её больше, чем когда-либо прежде. Она не была призраком. Она была бушующей стихией, которая ненадолго затихла, чтобы перевести дух. И он, как всегда, сидел в эпицентре этого шторма, надеясь, что на этот раз она не унесёт его с собой, когда снова сорвётся с места.

***

Тишина в доме стала давить на уши. Экко не мог просто сидеть и ждать. Ему нужно было движение, дело, пусть маленькое и символическое, чтобы отогнать мысли о том, куда и зачем она ушла, и что значат эти "шепчущие руины". Он начал с кухни. Аккуратно, стараясь не нарушить её хаотичный порядок, он собрал разбросанные детали в картонную коробку и отставил в угол. Протёр стол от пыли и масляных пятен. Не прибирался, нет - просто навёл минимальный лоск, как делают в доме, где ждут гостя. Потом нашёл в шкафу немного сушёных грибов, яиц и чёрствый хлеб. Он не был великим поваром, но смог приготовить простой омлет и поджарить хлеб на сковороде. Аромат простой еды постепенно вытеснил запах одиночества и палёной проводки. Он поставил сковороду на ещё тёплую плиту, накрыл её тарелкой, и снова устроился на подоконнике в её спальне, глядя на дорогу, утопающую в сумеречных красках. Луна, бледный серп, поднялась высоко в небо, когда он наконец услышал шаги. Непрямые, крадущиеся, с паузой, как будто кто-то проверял, не следят ли за ним. Сердце ёкнуло. Он не двинулся с места, затаив дыхание. Ключ скрипнул в замке, её ключ. Дверь открылась, замерла, потом тихо закрылась. Он слышал, как она задержалась в прихожей, прислушиваясь. Потом шаги пошли вглубь дома, затихли на кухне. Наступила тишина, и Экко представил, как она стоит и смотрит на прибранный стол и еду, оставленную на плите. Потом шаги послышались на лестнице. Медленные, осторожные. Она появилась в дверном проёме спальни, залитая лунным светом. На ней был поношенный плащ, в руках она сжимала потрёпанный холщовый мешок. Её синие волосы были растрёпаны ветром, а на щеке темнела свежая царапина. Она выглядела смертельно уставшей, но её глаза, ярко-розовые, горели в полумраке, как у загнанного зверя. Они уставились на него, сидящего на её подоконнике. — Я же говорила, что вернусь, — её голос был хриплым от усталости, в нём не было ни злобы, ни удивления. Просто констатация. — Я знал, — тихо ответил Экко. — Но ждать всё равно было скучно. Она бросила мешок на пол с глухим стуком. Плащ сбросила следом, он упал на кучу подушек. Она подошла к кровати и села на край, спиной к нему. Плечи её были напряжены. — Ты прибрался, — сказала она, и это не был вопрос. — Немного. — И приготовил. — Да. Она резко повернулась к нему. В её глазах плескалась знакомая буря — подозрение, гнев, уязвимость. — Зачем? — выдохнула она. — Чтобы я чувствовала себя должной? Чтобы приручить сумасшедшую Джинкс? — Нет, — его голос оставался спокойным. Он знал эту тропу, знал все её обрывы. — Чтобы ты, когда вернёшься, могла поесть и отдохнуть. И всё. Она смотрела на него, словно пытаясь разглядеть подвох. Потом её взгляд смягчился, усталость взяла верх. Она опустила голову, играя распущенной ниткой на коленке. — Я не сумасшедшая, — прошептала она. — Сегодня. Не совсем. — Я знаю, — сказал он. — Я видел твои чертежи внизу. Они гениальны. Она фыркнула, но уголок её губы дрогнул. Она подняла на него взгляд, и теперь в нём была лишь усталая, детская растерянность. — Там, на севере... холодно, — сказала она, словно делая ему огромное признание. — И тихо. Слишком тихо. Слышно, как... шумят мысли. Он молча кивнул, давая ей говорить. Она замолчала, встала и подошла к окну. Стояла рядом, почти касаясь его плечом, глядя на луну. — А здесь... не тихо, — она говорила так тихо, что он едва разбирал слова. — Здесь... шумно. Но... знакомо. Она повернулась к нему. Лунный свет падал на её лицо, и он увидел в её глазах не безумие, а ту самую хрупкую ясность, ради которой он был готов на всё. — Я скучала, — выдохнула она, и эти слова, казалось, стоили ей невероятных усилий. — По этому. По... тебе. Иногда. Он не стал обнимать её или пытаться прикоснуться. Он знал, что в такие моменты такие вещи могут спугнуть. Он просто улыбнулся, и его улыбка была такой же уставшей, но настоящей. — Я тоже скучал, — ответил он. — Всегда. Она кивнула, словно этого было достаточно. Потом её взгляд упал на сковороду внизу. — Этот твой омлет... он ещё тёплый? — спросила она, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучали нотки обыденности, почти нормальности. — Думаю, да. Пойдём, пока не остыл окончательно. И он последовал за ней вниз, в её безумный, прекрасный, единственный в своём роде дом, зная, что этот хрупкий мир продлится ровно до следующего рассвета. Но пока что этого было достаточно. Они ели молча, сидя на полу в гостиной-мастерской, при свете единственной лампы, которую она когда-то переделала из головки гранатомета. Свет от неё был тёплым и мягким, странно сочетаясь с брутальным корпусом. Экко доел свой кусок омлета и наблюдал за ней. Она ела с жадностью, но пальцы её всё ещё слегка дрожали от усталости и пережитого напряжения. Именно в этом свете её глаза были видны лучше всего. Не просто розовые, а сияющие изнутри, как расплавленный розовый кварц. Это было наследие шиммера, яда и спасения Зауна, вплетённое в саму её суть. Когда-то этот свет сводил его с ума от ярости - символ всего, что отняли у неё, у них. Теперь же он видел в них её стойкость. Она прошла через ад и не сломалась. Она выжила. — Что? — она поймала его взгляд, оторвавшись от еды. Её розовые зрачки сузились, мгновенно насторожившись. — Ничего, — мягко сказал он. — Просто... рад, что ты здесь. Она хмыкнула, отодвигая тарелку. —Не ври. Ты смотришь на них. На мои "светлячки", — она произнесла это слово с горькой иронией, как всегда, когда речь заходила о её глазах. — Я смотрю на тебя, — поправил он. — И они - часть тебя. Та часть, которая позволила тебе выжить. Я не могу их ненавидеть. Она замерла, изучая его лицо в поисках насмешки или лжи. Не найдя её, она отвела взгляд, снова играя с распущенной ниткой на своём поношенном комбинезоне. — На севере... — начала она снова, словно решив продолжить начатый ранее разговор. — Там есть одно место. Руины старой обсерватории. Там так тихо, что слышно, как звёзды... потрескивают. Почти. Он улыбнулся. Это была такая её черта - описывать вещи через звук, через ощущение, а не через факты. —И как же они трещат? — Как сахарная глазурь на морозе, — она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк одержимости. — Или как проводка под напряжением, перед тем как всё взорвётся. Только... медленнее. Спокойнее. — Звучит красиво, — сказал он искренне. — Это некрасиво. Это... пусто. И от этого становится страшно. — Она обняла себя за колени. — А когда страшно, Голоса... они становятся громче. Сердце Экко сжалось. Он знал об этих голосах. Не в буквальном смысле, а как метафору того хаоса, что бушевал у неё в голове - воспоминания, страхи, обрывки прошлого. — А что они говорят? — спросил он тихо, зная, что это рискованно. Она покачала головой, прижав подбородок к коленям. —Всё то же самое. Что я всё испорчу. Что я сломаю. Что я... — её голос дрогнул, и она не закончила. Вместо этого она посмотрела на него, и её розовые глаза были полны такой бездонной тоски, что ему захотелось обнять её и никогда не отпускать. — Почему ты всегда возвращаешься, Экко? После всего, что я натворила. После... Пилтовера. После Вай. Это был первый раз, когда она напрямую заговорила об этом. Стена дала трещину. Он отодвинул свою тарелку и медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Он не касался её, просто положил свою ладонь на пол между ними, предлагая. — Потому что я вижу не только Джинкс, — сказал он, глядя прямо в её сияющие розовые глаза. — Я вижу Паудер. Я вижу ту, что могла починить сломанную игрушку, просто посмотрев на неё. Ту, что знала все лучшие места для пряток в нижнем городе. Ту, чья улыбка могла... — он сглотнул, — могла осветить всё, даже самые тёмные трущобы. Она смотрела на его руку, потом снова на его лицо. В её глазах боролись недоверие и жажда поверить. — Она умерла, — прошептала она, но в её голосе не было прежней уверенности. — Нет, — возразил он так же тихо. — Она прячется. Иногда очень глубоко. Но она там. И я буду возвращаться снова и снова, чтобы напомнить ей, что она не одна. Она медленно, буд-то против своей воли, опустила свою руку и кончиками пальцев коснулась его ладони. Холодная кожа встретилась с тёплой. Это было мимолётное, едва заметное прикосновение, но для него оно значило больше, чем любое объятие. — Дурак, — выдохнула она, но в её голосе не было злобы. Была лишь усталая, смирившаяся нежность. — Твой дурак, — просто сказал он. Она не ответила. Она просто оставила свои пальцы на его ладони, и они сидели так в тишине, под треск звезд в её памяти и мягкий свет лампы-гранатомета, медленно восстанавливая разрушенные мосты, один хрупкий кирпичик за раз. Её пальцы лежали на его ладони - лёгкие, почти невесомые, как бабочка, решившая отдохнуть на тёплом камне. Никто из них не двигался, боясь разрушить хрупкое перемирие, установившееся в комнате. Тишина была не пустой, а насыщенной, густой, как мёд. — Они не всегда были розовыми, ты ведь знаешь, — вдруг сказала она, её голос прозвучал приглушённо, словно она признавалась в чём-то постыдном. — Сначала было больно. Очень. Всё горело изнутри, и мир стал острым, как битое стекло. А потом... потом я проснулась, и они уже светились. Как два уголька из самого пекла. Она впервые так прямо говорила об этом. Не с вызовом, не с насмешкой, а с той самой детской уязвимостью, которую так тщательно скрывала. Экко медленно, давая ей возможность отдернуть руку, перевернул свою ладонь и сомкнул пальцы вокруг её холодных кончиков. —Они красивые, — тихо, но твёрдо сказал он. — Они... уникальные. Как и ты. Она фыркнула, но не стала спорить. Её взгляд упал на его руку, на старые шрамы, пересекавшие костяшки пальцев - следы драк, падений и бесчисленных часов работы с железом. —А это? — она высвободила свою руку и легонько ткнула пальцем в самый длинный шрам на тыльной стороне его ладони. — Памятка о том, что не стоит ловить падающий мотор голыми руками, — он усмехнулся. — Глупо, — констатировала она, но её палец не убирался. Он скользнул к другому, более свежему шраму у запястья. — А это? Он глубоко вздохнул. Правда. Сегодня вечером должен был быть только правда. —Осколок от твоего зубастика. В тот день, на мосту. Её палец замер. Она подняла на него взгляд, и в её розовых глазах плеснула волна чего-то тяжёлого - вины, боли, осознания. —Мне жаль, — прошептала она. И это было не то автоматическое "прости", что она бросала раньше. Это было выстраданное, тихое сожаление. — Я знаю, — он покрыл её руку своей, не давая ей убрать палец. — И мне тоже. Я не смог тебя поймать тогда. Не смог дотянуться. Они сидели, скреплённые этим прикосновением, этим шрамом, который стал мостом между их болью. Он чувствовал, как под его пальцами медленно, по капле, уходит напряжение из её мышц. — Иногда... — она начала, глядя куда-то поверх его плеча, в тени на стене. — Иногда мне кажется, что я до сих пор там, на том мосту. Что я падаю. Или что я уже упала, а всё вокруг — просто сон. — Это не сон, — он притянул её руку к своей груди, прижал её ладонь к своему сердцу. Оно билось ровно и сильно. — Чувствуешь? Это реально. Я реальный. Её глаза расширились. Она замерла, прислушиваясь к ритму его сердца под своими пальцами. Её собственное дыхание выровнялось, подстраиваясь под этот стук. — Я помню, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — Я помню, как мы прятались в старом вентиле. И как ты рассказывал мне про птицу, что летит против времени. Чтобы всё исправить. — Часового Рыцаря, — кивнул он, и по его лицу расплылась тёплая, грустная улыбка. — Да. Его. — Она наконец подняла на него взгляд, и в её розовых глазах стояли слёзы. Они не текли, просто делали её взгляд стеклянным, ещё более хрупким. — Я хотела бы быть им. Чтобы отмотать всё назад. К тому дню, когда мы... когда я... Он не дал ей договорить. Он медленно, давая ей каждый миг отпрянуть, притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Она позволила ему обнять её, её голова уткнулась в его плечо, а рука так и осталась прижатой к его груди, слушая стук его сердца. Он чувствовал, как всё её тело напряжено, как струна. Потом, медленно, очень медленно, оно начало расслабляться. Она вздохнула, глубоко и с дрожью, и её пальцы вцепились в ткань его рубашки. — Не нужно отматывать, — прошептал он ей в волосы, чувствуя слабый запах дыма и озонки, который был её единственным парфюмом. — Давай... давай просто будем здесь. Сейчас. Ты и я. Она не ответила. Она просто глубже прижалась к нему, и её тихое, прерывистое дыхание было самым честным ответом, который он мог получить. Они сидели так, в центре её безумного мира, и впервые за долгие-долгие годы оба чувствовали, что нашли ту самую, единственную тишину, в которой не было места ни Голосам, ни призракам прошлого. Только здесь. Только сейчас. Только они. Они сидели в объятиях, и время, казалось, потеряло свою власть над комнатой. Лампа-гранатомет отбрасывала длинные, танцующие тени. Экко чувствовал каждое её дыхание. Его рука лежала на её спине, и даже сквозь ткань он мысленно видел все шрамы - старые и новые. Самый свежий, самый страшный из них был не на коже, а внутри. И звали её Иша. Он нашёл её не здесь, не в этом относительно безопасном доме. Он отыскал её в её старом логове, в системе вентиляции, которое показала ему Паудер. Это место пахло смертью и одиночеством. И он застал её там за последним делом - она стояла на лопасти большого вентилятора, сжимая в руке одну из своих бомб, но не зубастика, а обезьянку, с хекс-камнем. Её глаза были пусты. В них не было ни безумия, ни гнева. Только всепоглощающая, тихая решимость покончить с этим. Он помнил, как кричал её имя. Как она обернулась, и в её пустом взгляде не было ничего. Ничего, кроме вопроса: "Почему ты не даёшь мне уйти?" — Иша... — её голос, тихий и разбитый, вырвал его из жуткого воспоминания. Она медленно подняла голову с его плеча. Её розовые глаза были полны не воспоминаний, а свежей, невыносимой боли. — Она... — Джинкс задыхалась, подбирая слова для того, что не имело слов. — Она посмотрела на меня. На того монстра... Варвика. И она... она просто улыбнулась. Такая... спокойная. А потом развернулась и побежала к нему. С тремя камнями хекстека. Экко молча сжал её руку. Он знал от неё эту историю. Девочка-сирота, которая не могла говорить из-за пережитого ужаса, но чьи глаза говорили больше любых слов. Которая нашла в Джинкс не монстра, а защитницу. Которая смотрела на неё с абсолютным доверием и восхищением. — Она ни разу не крикнула, — прошептала Джинкс, и её голос дрожал. — Ни разу не испугалась. Она просто... выбрала меня. Подарила мне своё молчаливое будущее. А я... я не спасла её. Я всегда всё ломаю. Всё, к чему прикасаюсь. Вай... Пилтовер... та девочка... Я - чума, Экко. И я устала. Именно тогда, в том вентиляционном тоннеле, он не стал читать ей лекции о надежде. Он просто подошёл, сел напротив нее, посреди её приготовлений к самоуничтожению, и сказал самое простое и самое сложное: — Хорошо, тогда ты можешь взорвать и меня тоже. Потому что я не останусь здесь один. Без тебя. Не снова. Она смотрела на него тогда, и пустота в её глазах дала трещину. Её руки задрожали, сжимая гранату. И тогда она не закричала, не расплакалась. Она просто рухнула вперёд, уронив гранату, и он поймал её, обнял, отодвигая ногой смертоносный механизм, который должен был положить конец всему. Сейчас, глядя в её глаза, он видел не девочку из бункера. Он видел мать, потерявшую ребёнка, который никогда не смог бы назвать её мамой. Воина, проигравшего свою самую важную битву. — Она бы тебя не простила, — тихо сказал он. — Своими действиями она говорила тебе "живи". А ты хотела предать её последнее слово. По её лицу потекли слёзы. Молчаливые, как и та, о ком они лились. Она не рыдала. Она просто позволяла им течь. — Я не знаю, как с этим жить, — призналась она, и в этом признании была страшная правда. — Я научу тебя, — пообещал он, прижимая её ладонь к своей груди, чтобы она чувствовала стук его сердца - ещё одного будущего, подаренного ей молчаливой жертвой маленькой девочки. — Мы научимся вместе. Для неё. Она смотрела на него, и её розовые глаза, полные слёз, сияли, как две одинокие звезды. Потом она медленно, с бесконечной усталостью и благодарностью, наклонилась и прижалась губами к его губам. Этот поцелуй не был о страсти. Он был о боли, которую нельзя излечить, но можно разделить. О долге перед памятью безмолвной девочки. О тихом соглашении идти вперёд, даже когда не осталось сил. Это был поцелуй двух людей, поклявшихся нести это бремя вместе. Когда они разомкнулись, она прошептала ему в губы, ловя его дыхание: — Не оставляй меня. — Никогда, — ответил Экко. И это было единственной истиной, которая у него оставалась. Память о безмолвной улыбке стала их общим обетом. Её губы все еще хранили солёный привкус слёз, а его — обещание, выжженное болью. Этот поцелуй был не началом, а продолжением. Молчаливым соглашением, подписанным под дулом собранной ею же бомбы. Он не стал ничего говорить. Слова были бесполезны, грубы и неуклюжи перед лицом такой раны. Вместо этого он провел ладонью по её щеке, сметая влагу, а затем опустил руку к её шее, чувствуя под пальцами бешеный пульс. Она вздрогнула, но не отпрянула. Её розовые глаза, огромные и бездонные, смотрели на него с полным доверием, которого он не видел, возможно, с тех самых пор, как они были детьми. — Я здесь, — прошептал он, и это было единственным ориентиром в бушующем море её горя. Её пальцы вцепились в его рубашку, не в порыве страсти, а с отчаянной силой тонущего. Она потянула его к себе, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось - его ровное и глубокое, её прерывистое и теплое. — Я... я не могу... — она попыталась отвести взгляд, но он мягко удержал её лицо. — Ничего не нужно, — он понял её с полуслова. Она боялась собственной реакции, боялась, что её тело, привыкшее к боли и взрывам, не вспомнит язык нежности. — Просто будь. Он наклонился и снова поцеловал её. Медленно, давая ей возможность привыкнуть к каждому прикосновению. Его руки скользнули по её плечам, ощущая под тонкой тканью футболки напряженные мышцы. Он чувствовал, как она замирает, затаив дыхание, а потом выдыхает, и всё её тело постепенно, сантиметр за сантиметром, начинает расслабляться в его объятиях. Её собственные руки осторожно поднялись и коснулись его груди, ладони легли плоско на его грудные мышцы, словно проверяя реальность его присутствия. Потом одна из её рук поползла вверх, к его шее, пальцы запутались в коротких дредах у его затылка. Он оторвался от её губ, чтобы перевести дух, и его губы коснулись уголка ее рта, затем поцеловали влажную дорожку от слезы на её щеке, добрались до виска. Она зажмурилась, ее дыхание стало глубже. Он чувствовал, как бьется ее сердце - уже не бешено, а тяжело и ровно, начиная синхронизироваться с ритмом его собственного. — Экко... — её голос был хриплым шёпотом, в котором не осталось ничего, кроме его имени. Он в ответ прижал ладонь к её спине, притягивая её ещё ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Они сидели, слившись воедино посреди ее безумного царства, и впервые за долгое время ничто не напоминало им о войне - ни рисунки на стенах, ни запах оружейной смазки. Была только тишина, нарушаемая их дыханием, и тепло, рождающееся в точке соприкосновения двух одиноких душ. Она запрокинула голову, подставляя шею, и он приник губами к её коже в том месте, где пульс отдавался особенно явственно. Она издала короткий, сдавленный звук - не крик и не стон, а нечто среднее, рожденное на стыке боли и облегчения. Её пальцы впились в его плечи, цепко, почти больно. Он понимал. Ей нужно было это - физическое подтверждение того, что она жива. Что её могут касаться не только пули и осколки. Что её шрамы могут быть не только памятниками разрушению, но и картой, которую можно читать губами. И он читал. Медленно, тщательно. Каждый шрам, каждую выпуклость старых ран. Он целовал её плечи, ключицы, веки, с которых наконец-то ушло напряжение. И с каждым его прикосновением она таяла, становясь всё тяжелее и безвольнее в его объятиях, все больше доверяя ему своё израненное тело и свою изломанную душу. Он поднял её на руки, она была удивительно лёгкой, и отнёс к её же гнезду из подушек и одеял. Они опустились на мягкую груду тканей, и он лёг рядом, не отпуская, продолжая гладить её спину, её волосы. Она прижалась к нему всем телом, спрятав лицо у него на груди. Её дыхание наконец выровнялось, став глубоким и спокойным. Она не говорила больше ни слова. Ей не нужно было. Её тело, расслабленное и доверчивое, говорило за неё. Оно говорило о капитуляции - не перед ним, а перед самой возможностью быть уязвимой. О том, что впервые за долгое время она позволила кому-то нести её боль, разделив её тяжесть пополам. И он лежал, слушая, как её дыхание становится все ровнее, и понимал, что это - вот этот хрупкий, выстраданный мир в ее объятиях - и есть его самая главная победа. Победа не над ней, а над тем мраком, что пытался поглотить их обоих.