Инкогнито и скоропостижность

За окном – березы, березы, березы, в вечернем солнце их листва резала глаза, сливалась в рябящее мутно-зеленое полотно, сплошным фоном загораживала раскинувшееся позади поле. Экипаж ужасно трясло, подкидывало на ухабистой дороге, а цокот копыт отдавался в ушах набатом. Руки спрятались в одеяло, колени жались ближе друг к другу, голова едва ощутимо стучалась о мягкую обивку внутренней облицовки кабины. Путь был долог, если не мучителен, однако воистину русский человек терпелив. И все же на душе покой. Свинцовая усталость отступала на задворки, когда взгляд цеплялся за покосившиеся домики, сердце – еле-еле щемило, оно робко тянулось на волю, изголодавшееся по родным землям в долгой разлуке. Даже воздух казался знакомым – пыльная дорога и свежесть зелени смешались в единственный в своем роде букет, запах этот впитался в душу, его не выкуришь заморскими парфюмами. Из Парижа до Меца добраться на поезде удалось без затруднений, далее – экипажем с человеком, который способен на молчание (по заверениям, собственно, человека) за щедрое вознаграждение. Французско-германская граница – через Саргемин, после – немецкие земли и Восточная Пруссия, затем – слепой практически контроль у Тильзита. Россия – через Ковно, – и почтовый тракт на Псков. И в Петербург. Повезло с погодой, деньги решили остальные проблемы, но две недели – срок, он отдавался в спине, конечностях, охрипшем от долгого молчания голосе. К ночи экипаж наконец оказался в черте города. Пейзажи сменились – мостовые, фасады, кареты, уличные огни и не утихающая в любое время суток суета. От резкой остановки кабина вздрогнула, и вязкая полудрема неохотно слетела с глаз. Извозчик принял неприлично щедрую оплату удовлетворенно, расплескался в лести и раболепии, бросился было подать руку – наглец, – но покорно ретировался, склонив голову на раздраженный жест в ответ. Не проронил больше и слова, аккуратно стащил поклажу на землю, потоптался, выбирая богоугодный уголок – столичные улицы тонули в грязи и мутных лужах. Август уступал осени рано: ветер был влажен. А родовой дворец был тих. Поначалу. Через минуту единственный не спящий лакей Федор пропустил хозяйку внутрь. Федор, надо отметить, безмерно страдал – по двум причинам. Первая причина была связана с тем, что возвращение ее светлости неожиданно, что комнаты не готовы, что отужинать в ближайшее время не удастся – это Елена Андревна и так понимала, ночь же на дворе. Дом с порога встретил напольной вазой и ампирной скамейкой – в полутьме оба предмета интерьера бросились под ноги и были обозваны так, как не стоит отзываться о семейном очаге. Впрочем, от «семейного» во дворце остались разве что герб да неисчислимое количество комнат. И брат. Вторая причина страданий Федора крылась как раз-таки в Елены Андревны брате. Князь, как выразился Федор, ожидал. Во французской гостиной. Чем, по всей видимости, и истерзал бедного Федора – негоже его светлость оставлять на произвол судьбы в одиночестве. Елена Андревна была солидарна – его светлость в одиночку мог не справиться. – Элен! – воскликнул, хотя на Елены Андревны вкус «заорал», Антон. – Антон, – учтиво склонила голову она. Перчатки полетели в угол. Антон Андреевич Кривский никогда себя Кривским не называл. И, по его же словам, не считал. А также Антон Андреевич любил указывать на то, что фамилия княжеская очень удачно сопряжена с фамилией другой – Шастун. Сколь угодно долго можно погружаться в путаные перипетии дворянской родословной, однако в данный момент знать достаточно вот что: между князьями Кривскими и графами Шастунами была невиданная пропасть (по мнению, разумеется, Антона Андреевича). Она касалась в первую очередь эфемерного понятия долга и вполне конкретного понятия обязательств. Князь Антон Андреевич Шастун-Кривский с рвением от всего подобного увиливал самыми разнообразными способами. В частности, обрубал собственную фамилию до коварного дефиса. Князь, возможно, был бы счастлив быть графом. Но отказываться от прилагающегося к титулу состояния не спешил. – Мне доложили, – объяснил Антон – и подскочил на ноги непотребно резко для позднего часа. Елена Андревна ни в коем разе не допускала сомнений, что Антону «доложили». Помимо княжеского состояния, Антон не манкировал связями в высшем свете, низшем свете, а также в Тайной канцелярии. Антон Андреевич был человеком общительным и располагал к себе благородное общество куда легче, чем повсеместно дурное настроение Елены Андревны. – Я так и поняла, Антон Андреевич. Обсудим завтра, – и за сим она попыталась благоразумно скрыться, однако же Антон Андреевич, кроме всех прочих достойных качеств, обладал длинными конечностями. Так что он устремился следом – негодующе. – Ах, мы на «вы»?! Из менее располагающих качеств Антону Андреевичу были присущи вспыльчивость и упрямство. Последнее, если бы речь шла не о благородном дворянине, можно было бы назвать бараньим. Елена Андревна, конечно, об этом факте знала, а с фактами, как известно, самое разумное – просто смиряться. Ведь брата она любила. А вот смиряться – не любила, поскольку «смиренную кошку и мышь дерет» – это что-то из фольклора, – а также «смирение – жалкое прибежище» – а это уже из писем Бетховена. Ну, et cetera. Что же до обстоятельств, не касающихся дорогого брата, то надобно признать: отродясь никакого смирения в естестве Елены Андревны не водилось. И если в раннем детстве с этим досадным недоразумением пытались бороться маменька, папенька и дядюшка (тетушке было глубоко индифферентно), то ближе к бунтарской юности на Елену Андревну махнули рукой – к превеликому счастию Елены Андревны и невыносимым страданиям Антона Андреевича, который тут же под руку и попался. Впрочем, стоило ближним проявить к неугодным чертам характера равнодушие, как все бунтарство куда-то подевалось и уступило место расчетливому благоразумию. Казалось, работа над нравом дала плоды, Елена даже сама в это уверовала, пока лично обтесывала собственные острые углы: научилась считать до десяти, прежде чем держать ответ, и даже освоила искусство молчаливого возражения – легкий кивок, томный вздох, едва уловимая улыбка. Такие приемы она применяла с завидной регулярностью, полагая, будто одержала победу над пороком. Увы. Стоило Елене Андревне оказаться в дурном расположении духа (такое случалось часто и внезапно), как вся эта тонкая работа шла прахом. И вот тогда благородное окружение округляло глаза, перешептывалось, но перечить не смело. Это совершенно не в интересах благородного окружения, потому что благородство измеряется титулами, и чем выше титул, тем меньше претензий к благородству. Такая вот занимательная оказия. Тем временем Елена бросилась – поспешила, – наутёк прямо к лестнице, а Антон – в погоню. Распахнутые полы его шелкового халата развевались с некоторой степенью угрозы, Елена ощущала эту картину затылком и искренне сожалела о неуместном официозе – когда расположение духа было дурно, она предпочитала соблюдать букву этикета дотошнейшим образом, и на Антона этот финт воздействовал очень сильно всегда – как в отрочестве, так и, вот, в зрелые годы. Воздействовал и теперь – но мочи на распри совершенно не осталось.                                             – Елена Адревна, я настаиваю! – причитал Антон весь свой долгий путь от софы до давшей дёру Елены Андревны. – Нет, знаете ли, я требую! На правах!.. – На каких таких правах? – удивилась Елена Андревна, слегка замешкавшись у ступеней, что позволило прыткому Антону проявить еще больше прыти и уцепиться за дорожную юбку. – На правах… – и тряхнуть несчастную ткань как следует, чтобы спустить Елену Андревну обеими ногами на первый этаж, – …главы рода! – От вас это звучит смешно, – с ехидством заметила Елена. Юбку она все ж таки отцепила, однако теперь уходить смысла не было. Глава рода, Господи помилуй, требовал тет-а-тет. Она вздохнула: – Распорядись о кофе. – Так ночь же, – проявил внезапную заботу Антон. – Рассвет уж скоро. Кофе пили молча, но под остервенелый звон чашки о блюдце – Антон отчаянно о себе напоминал. Федор крутился поблизости, до этого безжалостно перебудив всю прислугу от мала до велика – та бесшумно сновала по коридорам, всклокоченная, заспанная, но воодушевленная донельзя. Елена также была в достаточной степени воодушевлена, хотя настроение смазывалось одним обстоятельством. – Как дорога? – не выдержал Антон. Продержался он недолго. – Немного потрясло. Как твое, эм… Определение занятию Антона найти было сложно. Скорее, занятий было настолько необъятное разнообразие, что за всеми не угонишься. Основную долю времени он, конечно, скучал, однако серость дней разбавлялась балами, салонами, посещением клубов и внезапными порывами к благотворительности – тогда Антон отыскивал на ладан дышащую во всех смыслах больницу либо же малолюдный приют и отважно помогал – щедро и без раздумий. – …Меценатство? – наугад предположила Елена и попала в цель – Антон в ответ равнодушно пожал плечами: – Неплохо. Лучше, чем инвестиции. Да, с инвестиционной деятельностью у его светлости никак не складывалось. Порой казалось даже, что Антоновы средства предприятиям больше вредили, чем оказывали поддержку – подающий надежды банчок разорился через месяц, та же участь постигла текстильную фабрику и «первый в Империи» – по Антоновым словам, – завод по производству автомобилей. – Как Париж? – дежурно улыбнулся Антон и отхлебнул кофейку. – Процветает. А Воронежская… – Ты приехала одна? Елена поняла две вещи: во-первых, о Воронежском имении Антон беседовать желанием не горел – а значит, в ближайшем будущем придется наведаться туда самостоятельно либо силком затащить, собственно, главу рода, – а во-вторых, без минимального обсуждения внезапного Елениного возвращения в Петербург они не разойдутся. А разойтись страсть как хотелось – хотелось выспаться. – Я приехала одна, – согласилась Елена после недолгой паузы. – А Алексей? Именно об этом обстоятельстве, бессовестно омрачающем воодушевление от прибытия домой, Елена и упоминала. – Скоропостижно скончался, – коротко вздохнула она. Глаза его светлости округлились неприлично. – Когда успел? – а затем он кашлянул и дернул плечами: – Прошу прощения. Я имел в виду – соболезную, Элен. Ты… – и прищурился – то ли настороженно, то ли подозрительно, – …ничего не сообщала. – Не успелось, – отмахнулась Елена, кривясь всем лицом – кофе все же горчил. – Подготовка к похоронам, проведение похорон, отдых от похорон – и сразу домой. Я и так добралась раньше, чем ты получил бы письмо. – Ладно, – сквозь недоумение в глазах его светлости пробивались признаки серьезной умственной работы. Ее, по счастью, не хватило додуматься, что Елена не особенно рвалась печальную весть кому-либо сообщать. – А зачем инкогнито? Зачем-зачем… По правде, больше всего претило блюсти траур – если во Франции под надзором бдительного прогрессивного общества следовало бы облачиться в черный как минимум на полгода, то в России… – …Пришлось бы как минимум обвязаться ленточкой еще в поезде, – Антон кивнул. – А я ленточек не люблю, – Антон кивнул снова. – И расспросов. И слезных взглядообменов, особенно с нашим дядюшкой. Я уж молчу о Матвиенко – а он точно прибыл бы первым экипажем. Антон кивнул в последний раз, задумчиво постучал ложечкой по чашке, затем лизнул ее по старой привычке и только потом заключил: – Понимаю. Ну, вернее, почти, – подумал еще и осведомился: – Болен что ль был? – О да, – охотно закивала она в ответ. – Болен, очень болен. Давно. И долго. Это стало для меня сюрпризом, а угас так скоро… – и покачала головой: – Как всегда, знаешь, удивил. Антон боролся с ночью достойно – бодрился из последних сил. По всей видимости, томление в ожидании приносило душевных сил, а с кофепитием пришла разрядка. – Ты не особенно… горюешь, – подметил он, сморгнув бессмысленную пелену с глаз. – Так заметно? – огорчилась Елена. – Ага. Впрочем, – еще у Антона был редкий дар: чувствовать, когда ситуация требует отступления. Особенно если издержки на наступление превышают интерес. В состоянии полудремы Антону на почившего было скорее индифферентно. – Ты всегда была довольно… эм, цельной. – Благодарю. – Ага, – повторил Антон – и потянулся до хруста в спине, как совсем не подобало его светлости. Его большие глаза уже совсем не казались большими, а слипались и грозились закрыться прямо здесь, в просторной гостиной, укутанной в приглушенный теплый свет и полнящейся ароматами кофе и герани. Антона стало почти искренне жаль. И тем не менее: – Так как же там Воронежское… – Не пойму, отчего ты не сообщила, – ловко перевел тему Антон. Елена глядела на него снисходительно. Антон в ответ смотрел сквозь щелочки век. – Час поздний, – Елена тоже умела переводить темы. – Не стоит ли укладываться? – и улыбнулась успокаивающе, не без корыстных мотивов завершить разговор на полуслове. Федор, доселе притворявшийся безукоризненно воспитанным сервантом, ожил. С видом исключительно незаинтересованным он умыкнул со стола опустевшую чашку его светлости. Поправил шторы. Отворил двери. С озабоченностью то ли деланой, то ли искренней трижды перевел взгляд поочередно с Антона на каминные часы. Антон наблюдал. А затем с грустью покосился на Федора в последний раз и, видимо, прислушался одновременно к усталости и любопытству. Первое победило, так что он согласно тряхнул пушистыми кудрями: – Я провожу до комнат. На второй этаж они поднялись вдвоем, переговариваясь о бессмыслицах тихо, словно боялись кого-то разбудить, хотя рассвет уже забрезжил на горизонте и пускал по полу блеклые рассеянные пятна. Становилось зябко и неуютно от усталости, а одеревеневшие конечности требовали покоя – казалось, затекали прямо на ходу. Ах, если б не чертова секретность, добралась бы Елена со всеми удобствами лучшим поездом, а после изнежилась бы в дорогом экипаже под Антоново балагурство и, вероятно, недовольное бурчание Дмитрия Темуровича. Ну, это если бы Алексей не скончался скоропостижно. А так как Алексей все ж таки изволил скончаться – скоропостижно к тому же, – уже на перроне бы встретила гурьба столичных корреспондентов. А Дмитрий Темурович бы совсем не бурчал – он бы скорбно качал головой и сокрушался о скоротечности жизни. А Антон бы грустно молчал. Но все иначе. Сейчас Антон широко ухмылялся, оперевшись всем своим высоким, но, без сомнений, сонным телом на деревянную створку двери спальни: – Ну, с приездом что ли. А я уж тут думал, как имение без хозяйки не пропадет, а? – но поднял палец серьезно: – Не пропало, к слову. Но подгнило слегка. Я тебе список составлю. Завтра. – Завтра – можно. Прямо утром. С пояснениями, ваша светлость. – Всенепременно. С приложениями, чертежами и, быть может, с поэмой в трех частях. А когда дверь закрылась, Елена с места не сдвинулась – прислушивалась, прекрасно понимая, что Антон замер по ту сторону то ли в задумчивости, то ли в нерешительности. Антон – неглупый. И очень чуткий до Елениных чувств, особенно если учесть, что перед ним она их укрывала только в исключительных случаях. Елена решила, что над актерством предстоит поработать в ближайшем времени. Сразу после сна. И после завтрака. И, возможно, после прогулки – ноги все-таки страшно занемели.

***

Наутро глава, чтоб его, рода ничерта не составил и не предоставил – а на первый же вопрос по теме замахал руками, затряс головой и через «Да ну будет тебе!» и «Пóлно, Эленочка, пóлно!» заговорил зубы и утащил в столовую. Алексей – тот, что по-прежнему скоропостижно скончался, – имел очень определенное мнение в отношении пищи. Утверждал, что он, несомненно, патриот, но в вопросах гастрономии душа его европейская. «В России», – говорил Алексей, обмакивая круассан в утренний кофе, – «пища есть ресурс для жизнедеятельности, зубосводящая формалистика. А вот во Франции – эстетика! Один только завтрак заставляет задуматься об искусстве». В пример приводил местный сыр, ешь его, мол, а у него текстура, точно у позднего Верлена: сдержанно мягко, а потом как пронзает… Елена покинула Петербург порядка полутора лет назад. После женитьбы чета Сапрыкиных-Кривских отбыла из столицы весьма спешно, не объявив во всеуслышанье о своем отъезде и не совершив прощальных визитов к друзьям и знакомым. На том настояла Елена – ей полюбился Париж и осточертел Петербург. Видеть она этот Петербург в то время не могла и не хотела, а Алексей по природе своей всегда был человеком философского склада. Так что Алексей Александрович меланхолично выслушал доводы: «Поедемте, поедемте прочь!» – и меланхолично выразил согласие: «А почему бы, собственно, и не прочь, Елена Андревна. Мне, признаться, совершенно не принципиально, где созидать. Хоть под липой, хоть у Сены». А потом еще добавил зачем-то: «Да и если подумать, Петербург – город ветреный. А я человек... ну, больше осадочного типа». В общем, отъезд случился скоропостижный и безболезненный. Как и все, что случалось с князем Сапрыкиным. – Так-так, – в который раз приговаривал Антон, наевшись блинов и напившись утреннего сладкого – две ложки сахара, – чая. О блинах никто не распоряжался – до того были воодушевлены слуги, что, не советуясь, накрыли поистине царский завтрак по случаю явления Елены Андревны народу. Икра красная, икра черная, икра баклажановая и сметана – такое застолье не шло ни в какое сравнение с французскими изысками, что так трогали душу князя Сапрыкина. – Ага, «Тифлис: агитационные листки и полицейская облава»… Содержание новостей Антон не читал. Вникать в суть ему не позволяла лень, а отсрочить маячащую на горизонте перспективу изучения дел Воронежского имения можно было и перечислением кричащих заголовков. Антонова бесхитростная хитрость была шита белыми нитками, а Елена не стремилась за них тянуть – ей, откровенно говоря, заниматься хозяйством тоже не слишком импонировало. Очень импонировало повредничать, однако пока что весомого повода не представлялось, и она мирно ковыряла икринки на тарелке, слушая вполуха. – «Русские предприниматели в Маньчжурии просят защиты от произвола японской администрации»… Бедолаги, – искренне посочувствовал Антон. – О, вот хорошая, послушай: «Из Парижа: мадам Пуарье обвинена в отравлении супруга. Сенсация на Рю де Ля Пэ». Елена оторвалась от завтрака и встретилась взглядом с Антоном. За окнами возился кучер, лошадь фыркала, в кухне гремела посуда, а Антон задержался на ее лице дольше необходимого. – И это на первой странице? – выгнула она бровь. – Ну так сенсация же, – пожал плечами Антон, не отрывая своих открытых оленьих глаз. Очень добрых глаз – как у мамы. – Что у вас там в Париже с мужьями происходит? Наивным было бы думать, что Антон отпустил ситуацию вовсе и не имел более никаких намерений вытянуть из сестрицы информацию – хотя бы из любопытства. Они так ни о чем и не поговорили, и если Елена возвращаться к теме не желала, хотя и не имела иллюзий – придется, непременно придется и не раз, – то Антон, как уважающий себя дворянин, знакомый с охотничьим искусством не понаслышке, затаился и выжидал. Прощупывал почву аккуратно и, как ему казалось, совершенно не очевидно. Но также степень родства позволяла здраво оценивать положение дел: Антон будить лихо – Елену то есть, – пока оно тихо, опасался, а сама Елена предпочитала умело этим пользоваться. Ежедневные их судьбы и до отъезда за границу не слишком сильно пересекались – прибывая на званый прием под руку, они расходились по разные стороны и вели свои собственные, отвлеченные жизни, а площадь родового дворца – да что уж там, даже размеры просторных комнат дома, – позволяли временами взаимно друг друга игнорировать, если не избегать встреч вовсе. Однако Антон все еще был братом. А Елена все еще была… вдовой. И это обстоятельство игнорировать было уже совершенно несподручно. Хотя, потирая ушибы во время ухабистого пути из Франции в Россию, ей все казалось гораздо более прозаичным. – Не рекомендую тебе визит в Париж после женитьбы, – многозначительно сверкнула глазами Елена, и Антона это ожидаемо поддело: – Не надейся. Не женюсь. Так, – он тряхнул газетой и увлеченно всмотрелся в текст. – О, ну какова прыть! «Княгиня С. вновь в столице». Вот тебе и инкогнито, – покачал головой недовольно. Антон не любил газетных писак в частности потому, что на каждую Антонову выходку любой степени скандальности корреспонденты с упоением предоставляли по целой странице подробного разбора – в самые короткие сроки. Елена такую нелюбовь разделяла – совладать с Антоном она не могла, а чтение о его похождениях приносило ужасное неудовольствие и иногда экзистенциальные думы. Так что надолго Антона не хватило – отбросил газету и схватился за чай. Елена благоразумно помалкивала. – Ты, кстати, собираешься затворничать – как тебе, спешу напомнить, и подобает, – заметил Антон между делом, вооружившись столовыми приборами снова, – или изволишь составить мне компанию на… За дверью послышалось сдержанное покашливание – предупреждающее, – а следом в комнату заплыл Федор – теперь уже безупречный и безукоризненный, без единой тени беспокойной ночи, какую устроил ему неугомонный князь. – Ваша светлость, граф Арсений Сергеевич Попов просит доложить о себе, – не получив в ответ ничего, кроме немого замешательства, решился добавить: – Как обычно – без предупреждения. – Рань же ужасная, – нахмурился Антон и бросил взгляд на часы – стрелка пересекла полуденную отсечку. – Обещался к обеду. Ну пусть войдет, что ж делать-то. Говоря откровенно, не войти Арсений Сергеевич не мог. С Антоном они водили знакомство давнее и очень крепкое, а гостем Арсений Сергеевич всегда был желанным, особенно когда являлся без приглашения. Никогда к визитам Арсения Сергеевича Елена готова не оказывалась. Встретились они с Антоном на некоем, кажется, дипломатическом приеме, какими увлекался по молодости лет Антон и на каких положено было время от времени появляться Арсению Сергеевичу – в благородном обществе считалось, что граф Попов состоял где-то при ком-то и был занят чем-то не особенно внятным, но явно достойным. Сам граф этого не опровергал. Сошлись Антон Андреевич и Арсений Сергеевич на почве несовместимых характеров. Антон, склонный к затяжным приступам бурной светской жизни, отчаянно после указанных приступов нуждался в покое, однако природа его противилась одинокому досугу. Арсений Сергеевич отлично подходил для роли и молчаливой статуи, и снисходительного советчика, и пособника в коварных авантюрах: «Попроси еще бутылку, уж тебе-то Элен не откажет!» Арсений Сергеевич был вежлив до невозможности, никогда не смеялся громко и умел замолчать так, что становилось не по себе – чем и очаровывал дам любых титулов и возрастов. Тем, что Арсений Сергеевич не был женат, он дам удивлял. Ко всему прочему Арсений Сергеевич всегда носил с собой трость, которой, согласно тщательным наблюдениям Елены, никогда не пользовался. Вот и теперь он появился на пороге столовой, помахивая своей неизменной тростью неспешно-размеренно – Арсений Сергеевич в принципе был сдержан в словах, действиях и чувствах. – Антон, – начал он с порога, – я имел счастье… О. Арсения Сергеевича «О» также прозвучало весьма сдержанно, а лицо выразило сдержанное изумление – брови чуть было дернулись вверх, но сдержанно вернулись на положенное место. – Элен, – он учтиво склонил голову, замедлившись на полушаге – так, что Елене отчего-то захотелось объяснить свое присутствие в собственном доме. – Безмерно… рад вас видеть. Не знал… – Не знал, что «княгиня С. вновь в столице»? – вставил Антон. – А вот она, как видишь, действительно вновь. Между прочим… – Я прибыла ночью, – подала голос Елена, расправив плечи и стряхнув с себя чужое, хоть и весьма сдержанное, внимание. – Потому мы практикуем завтрак, плавно перетекающий в обед. Присоединитесь? – Благодарю. А «князь С.», – осведомился Арсений Сергеевич небрежно, присаживаясь на стул ровнехонько напротив Елены и не выпуская трость из своих цепких пальцев, – смею надеяться, прибудет вслед за багажом? Елене захотелось обратно в Париж. Возможно даже, пешком. Она возвела глаза к потолку и коротко вздохнула. – Князь, скорее, отбыл. В, так сказать, вечность, – а затем перевела скорбный взгляд на непроницаемое лицо графа: – Скоропостижно скончался. Хладнокровие удавалось Арсению Сергеевичу на высшем уровне всегда. Он медленно кивнул, не теряя прямоты осанки. – Приношу мои соболезнования. Не знал. – Простительно, – отмахнулась Елена. Вежливость Арсения Сергеевича была настолько же безупречна, насколько временами неуместна. – Никто не знал. Он предпочел не придавать огласке. Точнее, – задумалась. – Точнее, я предпочла, а он не был против. – Признаться, эта новость достаточно… внезапна, – вздохнул Арсений Сергеевич отрешенно. – Скоропостижность совсем не была в его духе. Антон, который к этому времени успел отыскать лимон и испортить им чай, бросил, не глядя: – Болел, князь-то. А я говорил: он не выдержит брака с тобой, Элен. Рано или поздно – а тут, видишь, скорее рано. – Антон! – оскорбилась Елена. – Побойся Бога! Хотя бы при мне. И все же гнусностей в адрес Алексея Елена не терпела. Князь был человеком необычным, не очень понятным благородному окружению, часто задумчивым и всегда – изобретательным на выражения. К тому же, Алексей Александрович был неимоверно знатен, а также богат – до пугающего, и последнее обстоятельство даже вызывало недюжинное уважение у Антона, у которого уважение в принципе вызывали только дядюшка и Государь. Алексей Александрович был человеком прогрессивных взглядов, о коих предпочитал молчать в широком круге, разносторонних интересов – о них он тоже не особенно распространялся, – и слабой силы воли – ее он время от времени демонстрировал. И он, несомненно, был идеальной партией для княжны Шастун-Кривской – которая, кстати, на радость себе или назло брату предпочитала лишь вторую половину своей фамилии. Елена даже была Алексею благодарна – наверное, именно на этом чувстве и держался их недолговечный брак. Возраст подходил, а долго в незамужних княжне никак не позволял ходить ни статус, ни Дмитрий Темурович, крайне чуткий до репутации вверенных ему отпрысков. Она была благодарна, что Алексей Александрович против женитьбы не протестовал; была благодарна, что он был легок на подъем и без оглядки умчал в Париж; была благодарна, что он не размахивал брачным договором и позволял Елене дышать – и делать все что ей вздумается. В отношении брака князь Сапрыкин отзывался пространно: «Я же, Елена Андревна, женюсь не потому, что нуждаюсь в жене. Человек не может все время быть в контексте случайных блужданий – всегда наступает момент, когда захочется поиметь гравитацию». Елена была всячески с ним согласна – потому что князь говорил дельные вещи и потому что вступать с ним в дискуссию было себе дороже. Разумеется, брак был формальностью. При очень большом желании Елена даже могла бы этой формальности избежать, стоило приложить некоторые, хоть и существенные, усилия к хитрости, однако… Однако в то время она нашла замужество наиболее благотворным для собственной души выходом – а выходить было из чего. Да, замужество и возможность покинуть страну так скоро, как позволяли сборы. Что касается дражайшего Антона Андреевича – тот князя Сапрыкина почти не знал, знакомства тесного не водил и в целом относился к нему как к еще одной неизбежности на собственном безоблачном жизненном пути. Елену он выдал практически с радостью и в письмах о супружеской жизни не осведомился ни разу. С позволения заметить, Антону Андреевичу было всячески наплевать. А потому он с довольно правдиво виноватым видом развел руками – «А что такого?» – и зазвенел своей серебряной ложкой по фарфоровым стенкам чашечки. Арсений Сергеевич наблюдал за всем этим сдержанно. А затем изрек: – Уверен, Антон не желал выказать неуважения, – на это Елена раздраженно кивнула – еще бы Антон желал. – Что ж, в таком случае – надолго ли вы в Петербурге? – Пока не знаю. Париж утомил. А Петербурга мне, напротив, не хватало. – Петербург любит дозировку, – коротко отозвался Арсений Сергеевич. Что бы это ни значило. Из кухни доносились звуки передвигаемой посуды и что-то монотонное – вероятно, Дуня спорила с лакеем о происхождении гуся. Из раскрытых окон тянулся ленивый сквозняк, принося с собой хрупкий запах сирени из внутреннего сада. Слуги перемещались почти неслышно, меняя блюда в соответствии с загадочным порядком, не производя ни единого звона. В глубине дома кто-то прошел по анфиладе – с легким поскрипыванием паркета и глухим эхо. Антон, игнорируя происходящее, возился с ножом, стараясь намазать масло на хлеб, не повредив ни то, ни другое. Елену раздражала тишина. – А что же со светскими новостями? – встрепенулась она, просияв наиболее непринужденной улыбкой из собственного арсенала, когда точка кипения подошла. – По такой погоде, право, сидеть в четырех стенах – преступление. – А тебе положено, – отозвался Антон себе под нос. – Сидеть. И ленточки повязывать. – За этим я, собственно, и заехал, – Арсений Сергеевич тоже ожил, переложив трость из ладони в ладонь. Елене померещилась доля лукавства. – Матвиенко – ждет, Антон, очень ждет. Ты собираешься? По всей видимости, именно об этом пытался заговорить Антон перед появлением Арсения Сергеевича. Особенного интереса на его лице не отразилось – приемы у Матвиенко не были событием, скорее регулярным собранием людей, которые видели друг друга в примерно одном и том же составе, но в различных декорациях. Встречи эти, разумеется, сопровождались винами всех сортов и последними новинками музыки, однако же были частыми и разнообразными настолько, что стали одинаковыми. – Я всегда собираюсь, – с ленцой заявил Антон – хлеб бросил, с маслом не получилось. – Хотя, откровенно говоря, в ближайшее время пересекаться с дядюшкой я не планировал. У нас… – глянул на Елену с опаской. – Есть ряд фундаментальных недопониманий. Но! Если Элен изволит, я, пожалуй, приду. В черном, – и еще один косой взгляд – Елена закатила глаза. – Из уважения к трауру. – Разумеется, – Арсений наметил улыбку и опустил темные ресницы – рассматривал чашку. – А вы, Элен? – А я, Арсений? – вторила Елена, усиленно разглядывая раму собственного портрета на стене – кисти не то Серебрякова, не то его ученика. Бывало, Арсений Сергеевич, посмеиваясь, говаривал, что глаза на портрете были куда менее выразительны, чем у натуры. – Вы не откажетесь появиться у Матвиенко? Ваше возвращение – новость для Петербурга, но граф, уверен, будет счастлив вас видеть. Особенно, если приведете с собою Антона. – Придется вязать ленточки, – простонала она – для приличия. Покрываться плесенью дома виделось куда худшей перспективой. Арсений Сергеевич хитро прищурился – это Елена почувствовала щекой. Щеками, надо отметить, можно почувствовать очень многое, если в достаточной степени бдеть. – Обещали играть Вебера. Вебер – это хорошо. Арсений Сергеевич, конечно же, знал, чем заинтересовать. Конечно же, Вебером. Вебер – прекрасно. – Обещали и шампанское, – добавил Антон. – Я, естественно, пойду ради музыки. Елена нехотя оторвалась от портрета и перевела все внимание на уважаемых господ. Антон жевал. А Арсений Сергеевич глядел в ответ прямо, вокруг ясных глаз рассыпались трещинки веселых морщинок, а длинные бледные пальцы прокручивали трость вокруг своей оси – вправо и влево. Вправо-влево. Вправо… – Мы непременно появимся, – цокнула языком Елена. – Возможно даже, вовремя. Свой визит Арсений Сергеевич окончил настолько же внезапно и скоро, насколько и начал. Подхватив трость, поднялся, поклонился коротко Антону – отучить от формальностей графа не удалось, и всякий раз Антон на подобное махал рукой, но, скрипя зубами, отвечал в соответствии с этикетом. Елена встала следом, сама того не заметив. И, порешив, что вариантов остается немного, выразила желание проводить гостя до дверей. Провожала молча – глядя на как штык прямую спину Арсения Сергеевича, не отвлекаясь даже на покачивающуюся трость. Он двигался медленно, отбивая гул шагов от стен по-странному пустынных коридоров. Высокие окна в парадной галерее были плотно задернуты тяжелыми шторами, сквозь них пробивался мягкий, ровный свет – отблеск августовского полудня, петербургского, серого, теплого и приглушенного дождем. Лучи ложились на узоры паркетного пола, на вензеля позолоченных бра, на иссиня-черный лак китайских ширм – пространство было беззвучным. Он обернулся у дверей, прислонив трость к скамье при входе и натягивая перчатки. Ужасно изящно он эти перчатки натягивал – Елена, как и прочие впечатлительные петербургские дамы, немо такому Арсения Сергеевича умению завидовала. Перчатки. Подумать только – в августе. – Элен, – от перчаток отвести взгляд пришлось – к превеликому сожалению Елены. Ее бы воля, она бы только на эти перчатки и смотрела. А не на его запястья. И не на темный локон у уха, завитый летней сыростью. И никак не в лицо Арсению, подсвечиваемое южным окном парадной. – Я все же повторюсь. Мне искренне жаль. – Спасибо, – она улыбнулась. Вышло, по субъективному мнению, сносно. – Я это ценю. Покончив с перчатками – ну каковы же, а! – Арсений расправил и без того безупречную осанку и приподнял подбородок. – Вы знаете, – сказал он после недолгой паузы, – любая помощь. – О, бросьте. У меня там, вон, глава рода – блины поедает. За ним – как за каменной стеной. – Любая, – многозначительно выделил Арсений и понимающе ухмыльнулся. А после – подхватил трость левой рукой, а Еленины пальцы – правой. Свет цеплялся за его висок, за ровную линию носа, за едва заметную морщинку между бровей. Елена очень хотела обратно в Париж. – До скорого. Арсений ушел. Елена была влюблена в Арсения.