Гуси и скоропостижность

Сергей Борисович Матвиенко был графом – но каким! Он был графом исключительным, сиятельством не столько по титулу, сколько по сути своей. Не вписывался и не желал вписываться в границы ожиданий благородного общества, чем и отталкивал одну благородную половину и притягивал другую. Первых привлекала прямолинейность, новаторство взглядов и развязность досуга. То же самое отторгало последних. Сергей Борисович уважал вино, но сам его не потреблял – предпочитал коллекционировать и удивлять дорогих гостей. Любил лошадей – он их скупал в пугающих количествах, однако объездить успел от силы три кобылицы. Грешил азартными играми, но разумно и в меру – обладал легкой рукой и практически мистической удачей. Был холост, любвеобилен и, конечно же, богат – по неизвестным причинам. Сергей Борисович знал в Петербурге всех и каждого, и, по ощущениям Елены, был будто бы всегда. Она не сможет припомнить, когда же случилось знакомство – знала только, что Матвиенко водил закадычную дружбу с Дмитрием Темуровичем и, как следствие, с Антоном. Последний в принципе был склонен заводить закадычные дружбы со всеми подряд, а потом отчаянно выпутываться из радушного гостеприимства. И все же, несмотря на раскинутые по всей столице сети, по большей части Сергей Борисович предпочитал проводить регулярный досуг в компании ограниченного круга лиц. Ограничение распространялось на человек эдак двадцать, потому что душа у графа была широкая, а дом – вместительный, но, тем не менее, указанные лица сменялись редко. Сам Сергей Борисович называл эту толпу «золотым составом» и каждое подобное собрание непременно поднимал трезвенный тост за крепкие узы дружбы и за «что-то – вечно». –…Поэтому – за дружбу, господа! – провозгласил он, мотнув бокалом с лимонной водой и всколыхнув волну менее трезвенных вскинутых рук. – Так сказать, единственный мой капитал, который, по счастью, не облагается налогами. Елена печально поплескала шампанским в стеклышке. Неприкрытое уныние в текущий момент она допустила только потому, что дорогой брат изволил вальсировать в другом конце просторного, но вполне уютного зала, ближе к стайке щебечущих дам – а значит, не мог заприметить меланхолии на Еленином меланхоличном лице. Однако до того – а точнее, весь путь от родного дома до дома Матвиенко, – Антон пропускал Еленин разум через решето. «Не гневи Бога, а, Лен?» – наседал Антон, хотя Елена и в мыслях не имела никого гневить. Однако же ничего не могла поделать с тем, что траурный туалет навевал невероятную тоску. Именно это Елена не преминула несколько раз и в различных формах повторить и своей фам де шамбр, и прочим горничным, какие только попались под руку. Ну, и Антону, разумеется, что стало фатальной ошибкой с известными последствиями. Елена при всех ее неопровержимых достоинствах не отличалась дальновидностью (это, надо сказать, было семейным пороком), а потому на пути из Парижа в Петербург ее совсем не трогала перспектива траура. Антон, как и предполагалось, не настаивал на глубочайшем уважении к почившему, однако титул, дальнее, но все же существовавшее родство с Государем, а также близкое и неизбежное родство с Дмитрием Темуровичем требовали хотя бы малых усилий. И хотя от Дмитрия Темуровича Елена всячески уворачивалась прошедшие сутки, встреча с ним в стенах дома графа Матвиенко была неотвратимой и заставляла быть начеку сильнее, чем возможные пересуды столичного света. Свои малые усилия Елена решила выразить в подобающем благочестивой вдове туалете. Черном то бишь. И с шляпкой еще, поскольку от вуали чесался нос. В иной ситуации она сочла бы такое облачение оскорблением вкуса. Как оказалось, черный цвет имеет роковое свойство надоедать куда раньше, чем того терпят приличия – страдать Елена начала уже в экипаже. Антон же считал – и заявлял в лицо, – что Елена «дурит». Аргументов не привел, но все и так было понятно. Неделя. Так решила Елена. Максимум – две. А после она примется радостно повязывать черные ленточки везде где ни попадя, большее – выше Елениных сил. – Не понимаю вас, дорогая, – покачала головой княгиня Шеминова, которая Елену очень сильно раздражала. – Уехать, из Парижа, в одиночестве… На это Елена тоже покачала головой – согласно-отрицательно. Да, к Дарине Анатольевне Елена Андревна особенно теплых чувств не питала, потому что Дарина Анатольевна имела обыкновение совать свой красивый длинный нос совершенно не в свои дела. Занятно, что Дарина Анатольевна звалась княгиней исключительно благодаря титулованному мужу и, как ни удивительно, в отсутствие оного. Нет-нет, князь Шеминов был в добром здравии, в отличие от некоторых прочих. Князь Шеминов, как известно всему Петербургу, пару лет назад решил окончательно утвердить за собой репутацию человека государственного ума и широчайшего размаха и, выкупив землю близ родного имения в Воронежской губернии (которое, по несчастью, располагалось не слишком далеко от вотчины Елены, то есть Антона), основал ферму по разведению родовитых гусей. Говорили даже, что к каждому гусю прилагался родословный список с печатью и подписью самого князя, а лучшие из пернатых получали имена античных героев. Без капли иронии, промысел его сиятельства пользовался невиданным спросом, в силу чего требовал беспрестанного внимания хозяина. Так что князь там и осел и с того момента в Петербурге появился дай Бог раз-другой. С тех пор княгиня Шеминова утверждала во всеуслышанье и далеко не единожды, что Станислав Владимирович погрузился в индустрию с головой. Благородное окружение княгине завидовало в глаза, а за глаза перешептывалось, что князь совершил стратегическое отступление, оставив супруге столичное имущество и свободу действий в делах сердечных. Коротко говоря, все всё прекрасно понимали, но, как заведено, искусно создавали видимость нормальности. – Не так Париж интересен, как его рисуют туристы, – Елена улыбнулась отточенной улыбкой и кисло проследила, как графиня Маркова с задором хохотнула в веер под оглушительный гогот Сергея Борисовича. Елене вот так не похохотать. – Скажу вам по секрету, – понизила голосок княгиня Шеминова, – что эти – личный презент Станислава Владимировича нашему графу. – Да что вы говорите? – Елена удивилась, хотя удивляться нечему. На лакированном рояле, предмете необъятной гордости Сергея Борисовича и причине пугающей зависти Дмитрия Темуровича, красовалась большая корзина гусей. Гусей было четверо, каждый был вопиюще хорош собой. На изогнутых шейках пестрели разноцветные банты, которые гусям создавали ужасный дискомфорт – те раздраженно пощипывали свои «галстуки» и вертели головками, стремясь их сбросить. Елена почувствовала с гусями некоторое душевное родство. – Одиссей, Персей, Тезей, – перечисляла тем временем Дарина Анатольевна, – и Геракл-Беллерофонт, – на вопрошающий взгляд она пояснила: – Его светлость так и не определился с именем. – Занятно. – Разумеется же! – обрадовалась Дарина Анатольевна. А следом тут же огорчилась: – Жаль только, Алексей Александрович не застанет. Елена напрягла всю свою выдержку и мышцы лица. – Да, весьма прискорбно. – Отчего же не прибыл вместе с вами? Безусловно, Елена была готова к подобному развитию событий. Елена, если полюбопытствуете, порядка четверти часа репетировала перед зеркалом и пришла к выводу, что лицедейство ее вполне сносно. Но то ведь в теории. А на практике Дарина Анатольевна хлопала своими необремененными ничем глазами до того участливо, что перед тем, как броситься в пекло, Елена отпила шампанского, окинула взглядом публику – та все еще не радовала своей беспечностью, – посочувствовала гусям и коротко вздохнула. – Скоропостижно скончался, – проблеска понимания в глазах Дарины Анатольевны усмотрено не было, так что Елена добавила: – Князь. В Париже еще, – и закрепила на всякий случай: – Пусть покоится в мире. – Ох, дорогая! Дарина Анатольевна едва не совершила благородный, но весьма компрометирующий порыв утешительных объятий, однако вовремя взяла себя в руки. Рассеянно перебирая перчатки, она удалилась переваривать новость в общество Сергея Борисовича. Сергей Борисович в принципе любое огорчительное впечатление снимал играючи. Прием продолжался. Елена невыносимо скучала. Дмитрий Темурович оставался событием, которое Елена оттягивала изо всех сил. Она изящно лавировала подальше от любимого родственника (речь, конечно же, о Дмитрии Темуровиче), и потому время от времени ее томные перемещения пересекались с траекторией движения прочих гостей. История повторялась: «Но где же князь Сапрыкин?» – «Скоропостижно, в Париже, большой удар». Реакция благородного окружения всякий раз оказывалась непредсказуемой, но одинаково участливой. К сожалению, собравшиеся прекрасно знали Елену, поверхностно – усопшего супруга, а потому демонстрировали соболезнования чрезмерно усердно. А после сглаживали – по-разному: кто-то переводил тему изящно, кто-то курьезно, кто-то припоминал, что князь отличался недюжинным кругозором либо же витиеватым умом. Кто-то бросался в крайности и резко принимался рассказывать юморески. Когда же Елена изучила зал вдоль и поперек и встречи с присутствующими вышли на повторный круг, фатум настиг. – Элен, вот ты где. Елена чуточку сжалась, но, хвала трауру, черный прекрасно скрывал метаморфозы. – Дядя, ну наконец-то! А я вас, вообразите, высматриваю! – Да ладно дурить, – иногда Елене казалось, что Антон впитал от Дмитрия Темуровича куда больше, чем с молоком кормилицы. – Бегаешь от меня полвечера. Дмитрий Темурович заявил о своем присутствии вербально, и только после предстал перед взором. Глядел испытывающе. Хмурился с укором. Источал ауру недовольства. Елена очень хорошо знала дядю, но сейчас никак не могла вспомнить, где уже успела натворить бед. – Слухи правдивы? – в лоб вопрошал Дмитрий Темурович. Так как Елене содержание слухов достоверно известно не было, она ответила тактически безопасно: – Это с какой стороны взглянуть. – Остроумно, – оценил Дмитрий Темурович. Затем придирчиво окинул Еленины мрачные старания взглядом, покачал головой и тяжело выдохнул: – Где супруг? Недоверие любимого родственника, хоть и в адрес слухов, Елене показалось несколько оскорбительным. Это, конечно, не беспочвенно – в пору юности они с Антоном прикладывали все совместные усилия, чтобы растрепать Дмитрию Темуровичу нервы до непоправимого, что привело к повышенной степени бдения с его стороны. Дмитрий Темурович бдел так, как не бдят дозорные. На рефлекторном уровне. Даже собственное семейство не получало столько бдения, хотя, надо отметить, в тетушке Катерине он души не чаял. Именно поэтому замужество Елены стало для Дмитрия Темуровича и спасением, и утратой. После свадьбы тот радостно отправился на Волгу вместе с супругой, детьми и, разумеется, Антоном, однако по возвращении, по всей видимости, осознал, что с отъездом Елены освободилось слишком много времени, которое было решительно некуда девать. Потому почта от дядюшки Елене приходила регулярно, по несколько раз на неделе, с требованием «обрисовать ситуацию» и, естественно, «не дурить там на чужбине». Даже сейчас казалось, что одним глазом он буравил насквозь Еленин лоб, а другим держал внимание на размахивающем бокалом Антоне. Последнее объяснимо (Елена и сама не теряла брата из поля зрения), однако в собственный адрес такой скорой перегруппировки сил она не ожидала. Отчего-то объявлять о новости Дмитрию Темуровичу претило. – Скончался? – полувопросительно ответила она согласно вызубренному сценарию. – Достаточно скоропостижно, – и, предвосхищая патовые вопросы, спешно продолжила: – Поверьте, я хотела сообщить лично, и вам, и Антону, но прибыла поздно, а затем, скажем так, восстанавливалась с дороги, а после нагрянул Арсений Сергеевич – ну вы знаете, как снег на голову, – и все закрутилось, и мне подумалось: либо здесь, либо уже с визитом… Тем более, я так давно не виделась с Теодором! И Савиной! И тетушкой! О вас уж и вовсе нечего говорить… – Если это очередная шутка, Элен, я, клянусь Богом… В чем Дмитрий Темурович собрался клясться, Елена так и не узнала, поскольку внимание всего высокородного собрания как по щелчку пальцев переключилось на двери – в дверях был граф Попов. Точнее, рассмотреть, что это был именно граф Попов, не удалось – волшебным образом Дмитрий Темурович умудрился за пару фраз оттеснить их с Еленой дуэт ближе к стене, – однако же объявление о его прибытии прозвучало громогласно и очень торжественно. Сергей Борисович требовал объявлять в такой манере и о себе, и о своих гостях. Елена была влюблена в Арсения. Давно, сильно и безответно. С каких пор – непонятно. Первое время знакомства Елена считала Арсения банальнейшей из банальностей, великолепно, впрочем, воспитанной и безупречно смотрящейся независимо от обстоятельств и времени суток. Позднее Елена мирилась с существованием Арсения в собственной жизни вынужденно – он был вхож в дом с неприличной регулярностью, но то уже всецело была вина главы, черт бы его побрал, рода, а с Антоном Елена бороться не была способна никогда. А после – Елена привыкла, ведь человек к хорошему привыкает стремительно. Граф махнул тростью, обменялся нарочито учтивыми кивками с Сергеем Борисовичем, шагнул в лапы благородного окружения и мгновенно стал повсеместно любезен. – Ты меня слушаешь вообще? Елена Дмитрия Темуровича не слушала. – Конечно. – Тогда я для собственного развлечения повторю: ты что здесь делаешь? В таком виде, тем более. – А как мне подобает? – Дома сидеть, – шикнул Дмитрий Темурович. – И, желательно, объясниться по-человечески, а не изображать черта из табакерки. – Да в каком же таком смысле?! – Елена вспылила, но сдержанно. Дмитрий Темурович с оттенком брезгливости вгляделся в кружевной ворот Елениного облачения. – Да во всех, честно говоря. – Ну уж, знаете!.. – Ваша светлость? Так о чем там? Ах да: Елена была влюблена в Арсения. Нельзя сказать, что своими безответными чувствами Елена упивалась, но занимали они примерно весь Еленин досуг. Она считала их посредственностью, и осознание это особенно остро подкрадывалось, как раз-таки когда Арсений Сергеевич с присущим изяществом вливался в благородное окружение и становился повсеместно любезным. Арсений Сергеевич был одинаково обходителен с прекрасной половиной Петербурга, а прекрасная половина Петербурга хором вздыхала по Арсению Сергеевичу. Указанная обходительность неизменно настигала и Елену. Елена тоже вздыхала, но потише, отстаивая честь семьи и собственную тонкую душевную организацию. С переменным успехом. – А, граф. Рад видеть, – это неправда: Дмитрий Темурович только вошел во вкус. – Вы припозднились. Арсений Сергеевич улыбнулся Дмитрию Темуровичу и Елене поочередно. Поклонился. Елена удержала вздох и достоинство. – Был вынужден. Министерство требовало присутствия. – Петра Аркадьевича разразило реформой? – Обошлось, – заверил Арсений Сергеевич. – Министр, к слову, справлялся о вашем здоровье. Как ваша мигрень? Дмитрий Темурович повыжигал Арсения Сергеевича своими честными глазами, проглотил шампанское и утер усы. – Едва терплю, – ответил он. Граф поджал губы с глубоким пониманием. Да, Елена очень сильно была влюблена в Арсения. Ровно насколько ее раздражала вездесущность дорогого сердцу графа, настолько же Елена питала к ней слабость. Арсений Сергеевич обладал удивительным даром возникать из воздуха в самый неожиданный момент. Чаще всего такие неожиданные моменты по совместительству оказывались очень подходящими – в Елениной жизни Арсений возникал тогда, когда пахло жареным. К прискорбию, Арсений Сергеевич имел свойство так же волшебно исчезать, однако к тому времени проблема зачастую рассасывалась. Если позволите выразиться, Дмитрий Темурович тоже рассосался. А именно, Дмитрий Темурович, решив не выносить сор из избы, утёк в сторону рояля – рассматривать и в сотый раз завидовать хозяину. Елена и Арсений Сергеевич остались практически наедине, если не считать еще порядка двух десятков господ, кучками распределившихся по площади помещения. Елена, побалтывая бокалом и игнорируя профилем чужое присутствие, насчитала четыре кучки, пять – с учетом гусей. – Вы не против моей компании? Елена не была уверена. – Отнюдь. Если вы запамятовали: Елена была влюблена в Арсения и нешуточно этим тяготилась. Елена была влюблена, потому что не влюбиться было невозможно – граф был неукоснительно тактичен, педантично чтил этикет, обладал потрясающе статной, однако непринужденной осанкой, учтиво разговаривал, красиво улыбался. Глядел голубыми глазами до боли участливо. Был прекрасным человеком, о котором Елена знала одновременно все и почти ничего. Елена была влюблена безответно, как множество прочих, Елена была посредственной и предсказуемой, Елена была одной из, а не единственной, Елена была… – Признаюсь, в обществе Дмитрия Темуровича я слегка теряюсь, – тихо проговорил Арсений Сергеевич, по-прежнему осматривая антураж, в котором вряд ли нашел бы что-то для себя новое. – Как же мне к вам обращаться? – А что, назрели изменения? – вздернула бровь Елена. Надежду – отогнала. – М-м, качественные, – кивнул Арсений Сергеевич. – Или количественные… Неважно, – снова улыбнулся: Елена не обернулась, но ощутила. – Княгиня Сапрыкина или княгиня Кривская? Или вовсе… – Как угодно, – расторопно прервала рассуждения Елена – они имели тенденцию затягиваться. – Хотя бы вы не начинайте, а? – Прошу простить, – вот теперь граф открыто ухмылялся. Да что там – он почти хихикал. – Что уж поделать – свет поражен новостями. Пока я до вас добрался, мне трижды сообщили о кончине Алексея Александровича. – Как вы отреагировали? – Я трижды передал вам соболезнования. – Щедро. Благодарю. Елена была влюблена в Арсения и вышла замуж за Алексея Александровича, чтобы пресечь все подобные наивные глупости. Она покинула Петербург под руку с супругом – стоит напомнить, усопшим, – чтобы больше Арсения Сергеевича не видеть: ни каждый день, ни через сутки, ни раз в месяц, ни по большим случаям. В Париже Елена поняла, что все без толку – Арсений Сергеевич жил в ее голове. Гуси тем временем неистовствовали. Тезей развязал бант Персею, Одиссей распахнул клюв и издавал нечто нечленораздельное в адрес Дмитрия Темуровича – Дмитрий Темурович опасался. Геракл-Беллерофонт скучал, но уже не так сдержанно, как прежде – недобро глазел на гостей и интерьер. Елена гусей морально поддерживала – это все что ей оставалось, – и размышляла над тем, как слаб современный человек перед условностями этикета. – Впрочем, – снова подал голос Арсений Сергеевич, – мне кажется, окружение о чем-то догадалось еще до ваших объяснений. Она все же обернулась и нашла графа многозначительно тычущим подбородком в свой адрес. – Вы о трауре? – Елена обрадовалась, что ее ухищрения не тщетны. – Ленточки показались мне недостаточными. Как вы находите?.. – Ваши старания? Смело. – Смело? – Да, черный вам к лицу, на мой вкус. – Что значит «смело»? – Элен, я, право, не имел ничего… – Нет уж, Арсений, вы уж потрудитесь: «смело» – это что? Арсений Сергеевич выдерживал напор с достоинством царя. Хотя ему потребовалось время – Елене показалось, что Арсений Сергеевич боролся с самим собой. – Вернее сказать «это как», – все-таки вставил он, а Елена закатила глаза. – Мне кажется, вы чуточку переборщили. – Вы думаете? – испугалась она. А затем нехотя признала: – Ну, я могла. – Но и я не истина в последней инстанции, – быстренько добавил Арсений Сергеевич. – Это-то понятно, – милостиво согласилась Елена и принялась судорожно искать глазами отражающие поверхности. – Нет-нет, ну как же… Хотя… – и ахнула, прозрев: – О, ужасно! Точнее – кошмарно! Смех на весь свет, да? – Ничуть… – Да точно вам говорю! Я не создана вдовствовать! – Совершенно не созданы. – Это все из-за Антона, – убежденно заявила Елена, на что Арсений Сергеевич согласно кивнул, поскольку с Еленой он по обыкновению не спорил, а к участи Антона как эпицентра всех проблем – привык. – Я же спрашивала у него совета! Знаете, что он мне ответил? «Да-да, Элен, умопомрачительно». Прибью. Где этот поганец?! – Полагаю, где-то недалеко. – Не бесите меня, граф! – рявкнула Елена. В момент, когда Елена вручила Арсению Сергеевичу свой опустевший бокал и вознамерилась вершить правосудие над ничего не подозревающим Антоном, среди гусей проснулась мятежная душа. Геракл-Беллерофонт взбунтовал. Дальнейшее произошло стремительно и одновременно. Корзина перевернулась, тирания пала. Шипя во весь клюв, гуси рассыпались по крышке рояля, с невнятными аккордами в гармоническом миноре скатились по клавиатуре прямо на паркет, расправили крылья и пошлепали в бой. Первым под горячее крыло попал камердинер – Персей ухватил его за штанину и не отпускал, пока тот не воззвал к Богу, матери и ко всем святым по списку и не бросил поднос с бокалами. Бокалы разлетелись, публика ахнула. Одиссей, пытливый и коварный, забрался под стол и принялся последовательно щипать всех, кто попадал в зону ответственности. Пострадали чулки княгини Шеминовой, репутация Дмитрия Темуровича и его новенькие туфли из Лиона. Тезей взял на себя дамский фланг и примкнувшего к нему Антона. С трагическим ором Тезей устремился к графине Кузнецовой. Графиня Кузнецова, не теряя достоинства, устремилась в противоположную сторону, но гусь был быстрее. Судя по перекошенному лицу, в Антоне взыграло что-то вроде мужества. Он сделал ровно три шага вперед, однако щелкнул клюв, сверкнуло перо, графиня Кузнецова взвизгнула что-то об Антихристе, и его светлость благополучно сменил траекторию, скрывшись за портьерой. Графиня рухнула на пуф и зарыдала – художественно, как положено. – Сделайте же что-нибудь! – воскликнула Елена, всплеснув руками. До Арсения Сергеевича зов дошел не сразу, но когда дошел, возымел эффект исключительный: – Вы правы, – кивнул он. – Я вмешаюсь. И исчез. Елена ничего не поняла, но осталась один на один с Гераклом-Беллерофонтом – тот наступал, пригнув шею к полу и посверкивая черными глазками. Елена отошла вбок. Гусь топнул следом. Елена попятилась снова. Гусь шикнул. Елена пригрозила: – Не смей. Гусь будто бы прищурился. Из-под стола выполз Одиссей с бриллиантовой сережкой в клюве. Персей сидел в торте и чистил перья, Дмитрий Темурович виднелся позади, себя не выдавал, но, вероятно, кому-нибудь сочувствовал. Тезей дожевывал шлейф, графиня Кузнецова отходила в бессознание. Антон вел наблюдение. Арсений Сергеевич куда-то подевался. Геракл-Беллерофонт угрожающе трепыхнулся. «И зачем нужно было возвращаться?» – пронеслось в голове с мучительной ясностью. – «Чтобы с первым же приемом ввязаться в казус?..» Гусь надвигался, Елена отступала все ближе к стене. «Я ж вам сочувствовала, аспиды», – уязвленно припомнила она. Гусь шагал, Елена пятилась. Мысли истерически стучали: «Поганый Антон», «поганый граф», «да чтоб их черти…». Гусь вскинулся, Елена зажмурилась, Антон взвизгнул. В зале что-то оглушительно бабахнуло. Гусь крякнул, Елена распахнула глаза. – Успокоились, с-собаки, – с убийственным лицом изрек Сергей Борисович, опуская дуло перламутрового пистолета. Из дула струился дымок, а люстра намекающе покачивалась. Сергей Борисович открыл огонь по интерьеру. Как ни удивительно, гуси взаправду оказались под сильным впечатлением, а потому не смели и лапой дернуть. То же касалось благородного окружения. – Следующий будет между глаз, – добавил Сергей Борисович и отхлебнул лимонной воды из уцелевшего графина. Елена моргнула, а потом вспомнила, что Сергей Борисович когда-то служил в гвардейской артиллерии. Это успокоило ровно настолько, насколько и должно – то есть почти никак.

***

Алексей Александрович Сапрыкин всегда был почтителен к петербургским дамам. Точнее будет сказать, он всегда петербургскими дамами восхищался. Алексей считал их феноменом, притом – ботаническим: цветет, мол, такая вот дама исключительно при концентрации внимания не ниже восьмидесяти процентов. «А только стоит оставить без наблюдателя, так все», – рассуждал князь Сапрыкин, Царствие ему небесное, на прогулке по Люксембургскому саду, рассматривая студентов Сорбонны и похрустывая гравием под подошвами. – «Все, пошел процесс увядания. Притом, Еленочка, так скоропостижно! Через полчаса уже драма, а уж потом…». Елена не считала Алексея Александровича знатоком петербургских дам – да и слава Богу, – но сейчас, в данную конкретную минуту, была скорее склонна верить его позиции. Навыки шпионажа не были сильной Елениной стороной – и без того хватало достоинств, – однако и особенных стараний не было нужно, чтобы заслышать всхлипы из-за приоткрытой двери одной из гостевых комнат просторной резиденции Сергея Борисовича. Елена, честное слово, всего лишь прогуливалась, без задних помыслов и лишь умиротворения ради, ведь глава, чтоб его, рода развил бурную деятельность и вот уже минут эдак тридцать объявлял всем вокруг, что собирался домой, прикладываясь к бокалу, в то время как Дмитрий Темурович бдел пуще прежнего с недобрым оттенком мимики. Куда запропастился Арсений Сергеевич, Елена старалась не думать – ей не по статусу и неинтересно. Несмотря на то, что дом графа Матвиенко был расположен в самом сердце столицы, он был вместителен, точно императорский дворец. Ну, или хотя бы как многострадальное Воронежское имение, о котором думать тоже не хотелось – только настроение портилось. Второй этаж был тих и темен, едва лишь освещаемый настенными бра, а прислуга терялась в глубоких тенях – безусловно, наблюдала, но благоразумно не показывалась на глаза. Не было и шанса, чтобы Елена не заприметила надрывных всхлипов – источник, намеренно или нет, оставил целомудренную щель в дверном проеме. Елена была женщиной любопытной и немного сочувствующей. Источник всхлипов был очень драматичен. Поэтому Елена дважды постучала, прежде чем перешагнуть порог. Графиня Кузнецова обернулась, в ее промокших насквозь глазах вспыхнула и мгновенно умерла надежда. Елене показалось, что ожидали совсем не ее. – Вам составить компанию? – хмыкнула Елена, когда графиня вновь укрыла нос платочком. – Нет-нет, – ответила графиня. Всхлипнула и приложила ладошку ко лбу: – Ах, простите, ваша светлость! Да-да. Алексей Александрович нынче так и лез в голову своими мудрыми изречениями. «Мужчина мыслит вектором», – говаривал он, разрезая ладонью туман над Сеной. – «А женщина – орнаментом». – Отличненько, – так заключила Елена и со спокойной душой прогулялась до окна. – Как вам вечер? Графиня воззрилась с мольбой. – Слов не подобрать. Такая выдержка Елене была симпатична. – Уж точно. Сергей Борисович распорядился заменить торт. – Его сиятельство – радушнейший из хозяев. – Это да, – довольно кивнула Елена. Среди ее многочисленных достоинств особенно выделялось искусство светской беседы. Елена им, без доли шутки, гордилась. – Не пойму только, к чему же, – ответа не последовало, и Елена благосклонно помогла найти опору: – Торт к чему? Чай не именины. – А, – кисло спохватилась графиня Кузнецова. – Действительно, занимательно. Графиня Кузнецова была, бесспорно, очаровательна. Она дебютировала незадолго до отъезда Елены в Париж, произведя без малого фурор. Изумительным было то, что, будучи рожденной в доме скромном во всех смыслах, графиню уже заранее знал весь свет. Отец ее служил где-то в провинции и вел себя настолько честно, что к семье время от времени примешивалась какая-то помощь, однако граф был до того благороден, что не принимал дары как должное. Граф дары вообще не принимал, что, с одной стороны, сказывалось на гардеробе дочери, а с другой – закаляло ее дух. Графиня была девушкой улыбчивой, но очень скромной, сдержанной и аккуратной, ведь иначе общество могло обидеться. Графиня, несомненно, горевала о репутации, потому как «истинная дама способна пережить измену мужа и крах империи, но только не грязные слухи о своем добром имени», – слова Алексея Александровича, который, скоропостижно скончавшись, очень удачно оставил Елене багаж сотни и одного афоризма на каждый поворот судьбы. Елене думалось, что репутация графини Кузнецовой если и подмочилась, то так, слегка, едва только подол запачкался. Нельзя сказать, что сама Елена была гуру светских скандалов, но какая уважающая себя женщина не попадала в курьезность? Бывало. Ситуация, правда, разрешалась еще до того, как оборачивалась в проблему – храни Господь Дмитрия Темуровича и находчивость самой Елены, – однако пострадать о собственном благочестии пару раз довелось. Но Петербург парадоксален – он привык забывать о насущном, если насущное о себе не напоминало, либо же вытеснять зачерствевшую интересность чем-то посвежее. Поражение перед гусем, ободранная юбка и багровое пятно на груди – всего лишь малозанятная сплетня на сон грядущий, в сравнительных-то категориях. – Ирина, – снизошла до фамильярности Елена, – прекратите плакать. – Да не в моих же силах! – хныкнула графиня пуще прежнего. – Прекратите-прекратите. Коже вредно. Вот, – Елена стащила с тахты нечто подобное шали и протянула страждущей. – Укройтесь, и спустимся. Там уж почти нет никого, разъехались. – Не могу, – графиня помотала головой. – Почему, – Елена скрипнула зубами. Графиня Кузнецова подобралась, открыла свой прелестный рот, закрыла, поморгала и шмыгнула носом. Утерла лицо жестом, совсем не подобающим ее сиятельству. Вздохнула: – Я опозорена. – Да будет вам. Чтобы быть опозоренной, нужно, чтобы кто-то об этом вспомнил завтра. – Непременно вспомнят! – Нет, дорогая, вспомнят скорее о том, как Сергей Борисович шмальнул по люстре. Прошу прощения за выражение, вырвалось совершенно случайно. Или вот, к примеру, мой дорогой брат… – Благороднейший человек, – графиня Кузнецова перебила Елену (что совсем не в характере). Елена на мгновение утеряла нить (что тоже не в характере), но вовремя нашлась: – Это да. Так вот, когда гуси разбушевались, Антон Андреевич… – Единственный, кто среагировал, – согласилась графиня Кузнецова. – Безусловно. Я все же попробую заметить, что его светлость… – Еще не уехал? Елена мысленно выругалась. – Не уехал, – сдалась она. Картина начала складываться воедино, и больше не было особенно большого удивления в том, что Антон продолжал методично разграблять запасы игристого Сергея Борисовича, изредка поглядывая на лестницу, ведущую на второй этаж. – Как же… благородно, – выдохнула графиня и мечтательно уставилась в стену – на стене висел портрет Сергея Борисовича. Портреты Сергея Борисовича, кстати, висели в каждой комнате его резиденции, везде он был изображен в одинаковом ракурсе, но в различных нарядах. Гости живописью восхищались каждый раз как в первый. Долго ли, коротко ли, но, по ощущениям, минут через пять, Елена уже спускалась по лестнице под руку с оправившейся от потрясения (и потрясенной заново истинным благородством главы Елениного рода) графиней. Причина потрясения так и топталась неподалеку от ступеней с бокалом в руках, распущенным галстуком – ужас, – и пылающими от горячительного щеками. Елена в данный конкретный момент определенного мнения в отношении ситуации не сложила. Однако тот факт, что за полтора года – сущая капля в масштабах вечности, – так много переменилось, Елену огорчал. Что же еще могло перемениться? Елена ведь ничего не знала – чем на самом деле теперь жил Антон; как сильно подросли кузены; какой гардероб теперь предпочитала тетушка Катерина – по-прежнему французский, или же взгляд пал на Англию? – какая музыка теперь была в фаворе у регулярных собраний Сергея Борисовича… Куда подевался Арсений Сергеевич? Арсений Сергеевич все так же загадочен и одинок? Или же… – Ирина Николавна! – воскликнул Антон, бросил бокал на полке с часами, вытер руки о брюки и поклонился с удивительной корректностью. Елена оценила. Графиня, по всей видимости, тоже – уткнулась глазами в пол. – Я рад. – Чему же? – прошелестела графиня Кузнецова. – Вам, – брякнул Антон, напоролся на лицо Елены, которое – она очень постаралась, – выразило усталое осуждение, и исправился: – Что вы, эм, в добром здравии. – Благодарю, – совсем смутилась графиня. – Все это так нелепо! – Вопиюще нелепо! – горячо согласился Антон. – Если бы не вы, ваша светлость… – Я счастлив быть вам полезным… – Мою признательность не выразить словами… – Что с гусями? – вклинилась Елена, пока графиня не утеряла остатки рассудка, а Антон не организовал очередные пересуды относительно собственной порядочности. – Гуси, – кивнул Антон, и его сбившаяся челка ребячески всколыхнулась, – будут наказаны по всей строгости. Я… То есть Сергей Борисович… В общем – мы позаботимся. – Как жаль, – опечалилась графиня. – Да, очень, – Антон тоже погрустнел. И понуро пожал плечами – оно и понятно: и гусей жалко, и графиню жалко… Елена обернулась, стараясь укрыть ухмылку и одновременно провести ревизию ущерба – вид на зал открывался отличный, гости совсем поредели, разруха усматривалась уже едва-едва, настолько умело и незаметно справлялись слуги графа Матвиенко. Арсений Сергеевич в поле зрения не попал – Елена подавила досадливый удар сердца. – Будьте покойны, Ирина Николавна, закон строг, но справедлив, – пробормотала Елена и многозначительно глянула на Антона: – Я ожидаю на улице.

***

Особняк графа Матвиенко стоял на тихой улице неподалеку от Фонтанки. Столичная промозглость лизала руки даже сквозь перчатки, но аромат роз, которыми был усажен небольшой палисадник перед зданием, все пытался победить петербургскую сырость. Очертания чугунных завитушек на воротах смазывались мелкой моросью, в ней же мок гравий, но навес у подъезда спасал от дождя. Другой здесь воздух. Елена не могла надышаться. – Что вы там высматриваете? Разумеется, Арсений Сергеевич материализовался из темноты. Откуда и как – одному Арсению Сергеевичу известно. – Завитушки на воротах, – честно отозвалась Елена, приосанившись и не повернувши головы. Вот еще. – Занятные, – согласился Арсений Сергеевич. Арсений Сергеевич всегда с Еленой соглашался. И с Антоном – что уж там раньше, курица или яйцо, не упомнить. А если Арсений Сергеевич не соглашался, то умудрялся выразить свое несогласие так, что оно вполне, и даже без прищура, походило на согласие. Часто Антон – но уж никак не Елена, не подумайте, – сам менял точку зрения после парочки вот таких вот согласий. Елена находила подобный паттерн в манерах Арсения Сергеевича ужасно глупым. Достойным низкого подхалима. Льстеца каких поискать. Хотя, впрочем, довольно миленьким. Иногда даже – благородным. А уж совсем редко – изящным. В общем, таким же, как и все, что делал Арсений Сергеевич. – Вам не кажется, что они похожи на… – Елена исполнила гибкий жест кистью и все же позволила себе выразиться: – На козлов? – Очень похожи. Осмелюсь заметить, это и есть козлы. Точнее, их головы. – Никогда прежде не обращала внимания. Экзотично. – Именно так. В Париже похожего не встречалось? Здесь определенно было двойное дно, но Елена решила не разбираться – этот паттерн в манерах Арсения Сергеевича она тоже находила глупым. – В Париже все куда изящнее. – Ах вот как. Влажный запах розы лез в ноздри и будто бы даже окрашивал уличную полутьму в легкий пурпур, мешали только фонари – теплым светом они томно очерчивали редкие детали окружения, отбрасывали вычурные тени, подчеркивали козлов (их головы, если углубиться в конкретику), а также недвусмысленно напоминали, что Арсений Сергеевич давно поравнялся с Елениным плечом, глядел, казалось, в упор, но Елена-то знала наверняка: стоит ей повернуться или хотя бы скосить взгляд – не поймает. – Ну и? – поэтому Елена демонстративно поправила перчатки. – Прошу прощения? Все-таки она обернулась. Как и предсказывалось, Арсений Сергеевич с нездоровым интересом вглядывался в козлиные головы. – Мне стоит уточнять? – выгнула бровь Елена. А если Арсений Сергеевич что-то делал, то делал он это основательно и фундаментально. Поэтому повернулся он к Елене всем корпусом, заложив руки за спину – из-за спины, естественно, покачивалась трость. Елена остро ощутила, что в текущий момент у подъезда они наедине. – Я уже успел чем-то вас огорчить? – похлопал глазами Арсений Сергеевич. – Вы? – фыркнула Елена. – Меня? – фыркнула она еще раз. – Огорчить?! Нет. – Но если все-таки успел, то, поверьте, без умысла. – О, еще бы умысел нашелся. – Елена Андревна, – укоризненно, но совсем не натурально поджал губы Арсений Сергеевич. И этот паттерн Елена находила очень глупым. – Элен. Будьте любезны, внесите ясность. – Где вы пропадали?! – внесла, наконец, ясность она – весьма пылко. – В разгар-то баталии, а? Меня чуть не сожрали! – Елена Андревна! – Вырвалось, – процедила Елена. – Совершенно случайно. – Понимаю, – понял Арсений Сергеевич. – Видите ли, я помогал Сергею Борисовичу искать аргументы, – так как очередное завуалированное нечто ситуацию не прояснило, Арсений Сергеевич закатил глаза. Чем, кстати, очень удивил Елену, потому что вот этот паттерн она находила… интересным. – Он забыл, куда сунул пистолет. – А вы, конечно, помнили. – Разумеется, – серьезно кивнул он. – У меня очень хорошая память. Я долго работал над ней. Мне, как вы, безусловно, могли догадаться, необходимо по долгу службы. – «По долгу службы», – передразнила Елена, не скрываясь. – Все верно. К тому же, это профилактика возрастных недугов. Кроме того… – он слегка склонился вперед, трость качнулась с большей амплитудой, а глаза – те самые, которые из раза в раз проверяли на прочность достоинство Елены и ее безапелляционную приверженность высоким моральным устоям, – сверкнули в фонарном свете. – Кроме того, я здраво оценил стратегию, определился с тактикой и ни капли в вас не сомневался. Чувствуя, что достоинство так и норовит бесславно треснуть, Елена не нашла ничего лучше, кроме как снова передразнить: – «Не сомневался». – Разве я могу? Какой же он благородный – так подумала Елена. Но все-таки Елена была женщиной, в какой-то степени умудренной опытом, а еще, бесспорно, рациональной и воспитанной в лучших традициях княжеского титула. Еще и Государь в родстве. Поэтому она парировала изящно: – А я? Арсений Сергеевич, который больше взгляда своего не скрывал, непонимающе улыбнулся – рассыпались морщинки возле век, провалились ямочки у уголков губ, дернулись графитовые брови и далее по тексту, который Елена знала наизусть и который, возможно, снился ей в Париже. – Элен, раньше за вами таких загадок не водилось. – Могу ли я в вас не сомневаться? – расшифровала Елена – назвалась груздем, как говорится. – Раз вы бросаете даму наедине с бедой. – О, поверьте, – хохотнул Арсений Сергеевич, – беда бы с вами не случилась. Я не сводил с вас глаз. Достоинство все-таки треснуло – Елена позволила себе рваный, хотя и едва слышный выдох. Проклятые розы дурманили здравый смысл. – И как бы вы… Но продолжить ей, по счастью, не удалось – Антон, Господь его храни, Андреевич весьма развязно вывалился на улицу из парадного входа: галстук по-прежнему болтался на шее, прическа пришла в сущее безобразие, а улыбка сияла на лице едва ли ярче счастливых (или пьяных, не разглядеть) глаз. Нашелся он быстро – вернее сказать, он быстро разыскал в полутьме Арсения Сергеевича и бодрым шагом устремился к цели. Елена брата любила. Но иногда… – Едем! – оповестил Антон, и стало ясно, что глаза и правда были пьяными. Но счастливыми. Привалившись всей высотой к графу, повиснув у него на плече и задорно оглядев Елену, Антон уточнил: – Кутить! – Ужасно, ваша светлость, – оценила Елена. – Я требую продолжения. Арсений, ты с нами! Домой! Сигары, коньяк, настольные игры... или что там еще у меня осталось с прошлого раза. Арсений Сергеевич мягко высвободил свое плечо. – Боюсь, дела не позволят. Меня и так ждали этим вечером, – он слегка склонил голову в сторону Елены. – Если бы не гусиное... побоище, мне пришлось бы удалиться еще раньше. – Какие дела-а?! – возопил Антон немного оскорбленно. – Брось-брось-брось, Министерство спит, клуб – тоже, биржа… А биржа работает? – Биржа закрыта, – машинально отозвалась Елена, высматривая приближающиеся огни долгожданного экипажа. Возможно, Антон вновь проявил чудеса изобретательности и заставил кучера в услужении торчать у дома графа Матвиенко весь вечер напролет. – Биржа закрыта, Арс! Куда ты без биржи-то? – Тем более причин спешить, – загадочно бросил Арсений Сергеевич. Елена – насторожилась. Цокот копыт приблизился и замер слишком скоро для обстоятельств – Елена бы с удовольствием повыпытывала еще минут пять об Арсения Сергеевича делах и, возможно, его отношениях с биржей, однако Антон шатался и без ветра, а Дмитрий Темурович, без сомнений, уже понял, что повстречаться с дорогими родственниками можно на улице, и наверняка искал компанию (в лице дорогих родственников) для обратной дороги. – Антон, ты забываешь приличия, – Елена потащила его к карете, пропустив мимо внимания прощальный поклон графа. Намеренно. – Но Арсений... – А Арсений Сергеевич явно спешит, – она кинула взгляд через плечо. Упомянутый Арсений Сергеевич стоял на том же месте, наблюдая за их отъездом с привычной полуулыбкой. Готовый, видимо, оказать посильную помощь в засовывании высокородной особы в кабину, однако, на удачу, Антон не брыкался, а лишь не с первого раза (отяжеленный думами) вскарабкался по ступени почти самостоятельно. Хлопнула дверца, Антон чрезмерно рьяно стукнул по крыше, и лошади тронулись. Елена боролась с желанием недолго, секунды две с половинкой, и все же выглянула в окошко из-за бархатной шторки. С досадой разглядела, как оставшаяся позади фигура не провожала, а удалялась в тень, помахивая неизменной тростью – в противоположную сторону от вынырнувшего на улицу Дмитрия Темуровича. Раньше граф никогда не отказывался от вечернего коньяка у в гостях у Антона. То есть Елены. Взаправду, значит, срочные дела. Государственной важности, не исключено. Либо так, либо… – Он влюблен! – внезапно взбрыкнул Антон, до того мирно откинувший голову на стенку кабины. – Кто? – едко спросила Елена, глядя в темное окно. – Наш Арсений! Обязательно влюблен! Иначе не вижу причин отказываться от моего коньяка, сама подумай… Елена не ответила.