Тайны и скоропостижность

Елена бежит, бежит, бежит, а надворный советник Гилев – догоняет, догоняет, догоняет. Парижские улочки сменяются Петербургскими набережными, приводят в лесную чащу без троп и дорожек, а после и к монастырю – ухоженному соборному храму, начищенным кельям и аккуратно остриженным кустам. Дальше, дальше, через эти проклятые кусты, против ветра, уворачиваясь от лучей солнца, которые отражаются от блистающего купола. Мимо Дмитрия Темуровича и его укоризненно нахмуренных бровей, мимо Антона, тянущего руки вслед за Еленой, и даже мимо Арсения Сергеевича – он машет тростью из стороны в сторону и не моргает. Вперед, сломя голову, на последнем издыхании, чувствуя, как надворный советник Гилев наступает своими чищеными ботинками на подол платья – и прямо в руки к Алексею. Алексей Александрович оглаживает бороду и говорит: «Занятный феномен, милая Элен, чем быстрее вы бежите, тем скорее вас настигнет правда; врут, что движение – жизнь, ведь в суете погибнешь и не заметишь». И монастырские стены рушатся, обваливаются сверху вниз, камень за камнем, истерично звонит колокол, поднимается ураган, рвет одежду, ломается ограда, осыпаются кусты, угрожающе раскачиваются деревья – из внезапно потемневших крон вылетает стремительная стая птиц. Птицы – летят прямо к Елене, окружают, щиплют клювами за волосы, клюют щеки, царапают когтями плечи, кричат человеческим языком, и внезапно Елена узнает в них голоса благородного окружения. Меж черных крыльев, отчаянно отбиваясь, Елена замечает белый силуэт – стоит и смотрит, недвижимый. И тут тяжелая рука надворного советника хватается за предплечье – и разворачивает Елену кругом. Елена проснулась – и не смогла понять, где находится. Взгляд уперся в потолок, потолок был незнакомым: темные балки да побеленные промежутки. Окна были зашторены, но сквозь щель умудрилась протиснуться узкая полоска света, ползла по полу, ломалась на изножье кровати и залезала Елене на лицо. На улице щебетали птицы (какие могли быть птицы в сентябре – Елена не знала, но они были), а венцом всего была паутинка в углу под потолком. А, и еще кто-то аккуратно стучал в дверь. А кто стучал в дверь? Интере-есно. Спустя четверть минуты до Елены дошло, что проснулась она, вероятно, в гостевой комнате усадьбы Арсения Сергеевича. Вечер вспомнился быстро, но не вспомнилось, как Елена добрела до кровати. С этим она решила разобраться позже (или вообще не разбираться). Стерла с лица испарину, подышала, успокоив сердце, спустила ноги на пол и тут же отдернула: паркет был холодным. Огляделась – и замерла. На кресле, у изголовья, лежали платья. Очень непривычные, не траурные и даже близко на траурные не похожие (уж Елена теперь, можно сказать, гуру в этих делах). Нет-нет, эти платья – полные антиподы: светлые, нежные, с кружевами и лентами, такие, какие она носила до Парижа. И до замужества. И до, соответственно, скоропостижной кончины Алексея Александровича, пусть в мире покоится его душа и так далее и тому подобное. Елена, поборов отвращение к холодным половицам, встала, обогнула кровать, тронула ткань одного из нарядов пальцем – настоящая, мягкая. Похоже на шелк. Рядом с платьями лежала записка. «Ваше испачкалось, теперь в чистке. Я позволил себе вольность – надеюсь, простите. Размеры угадал на глаз. Глаз, надо признать, иногда подводит, но в данном случае, кажется, не ошибся. А. П.». Елена перечитала дважды. Потом ковырнула изящную литеру «П», отложила записку на видное место и подошла к окну. Выглянула из-за шторы – за стеклом виднелся лес, тот самый, который пугал накануне у монастыря и парой минут ранее во сне. И, естественно, тот самый, из которого случилось чудесное явление Арсения Сергеевича вчерашним вечером. Что ж, если здесь и правда можно было забраться в чащу, то до монастыря, должно быть, недалеко – путь срезается. В дверь постучали еще раз. Елена прикинула, какова вероятность, что за дверью ожидал Арсений Сергеевич. На самом деле, вероятность таковая мала – насколько Елена знала натуру графа, тот скорее удавится, чем нарушит грань приличий, заявившись спозаранку в комнату к гостье. Еще и неодетой. Стыд, срам и далее по тексту. Хотя, тут же припомнила Елена, в Воронежском имении нарушал. Да и раньше бывало, м-да. Кроме того, откуда у Арсения Сергеевича женские платья? Он ведь одинок. Одинок ведь? Всегда был. Или не всегда? Или Елена просто не в курсе? А должна ли быть? Живо представилась потайная комната, где скрывается сумасшедшая супруга Арсения Сергеевича, ходит в белой сорочке, прям как тот самый монастырский дух, стучит по всем поверхностям и периодически агрессивно безумствует. Могло такое быть? Что-то подобное Елена уже читала – в Париже, если не изменяла память. Авторства то ли некой Шарлотты, то ли некой Бронте, то ли всех сразу. Как говаривал Алексей Александрович, Царствие ему небесное и прочее, «ежели мысль кому-то подумалась, то точно подумалась кому-то еще». Ну вот, Шарлотте или Бронте подумалось, а Арсений Сергеевич… Постучали в третий раз, дверь приоткрылась, и в проеме показалась горничная. – Барин прислал, – широко и как-то чрезмерно радушно улыбнулась она, показав щербинку в зубах. И кивнула на кресло, где покоились наряды: – Выбрали, ваша светлость? Я помогу. Елена подумала, что занимается какими-то глупостями. И указала на светло-зеленое платье.

***

Умытая, одетая, причесанная, а также обрадованная тем, что господа давно встали и ожидали только ее заспанную светлость, Елена вышла к завтраку. Хотя, если вглядеться в положение солнца над горизонтом, вернее было сказать – к обеду. Она спустилась вниз. Никого. Прошла в столовую – и там никого, только прибор убран, чашка пуста, лишь на столе ваза с яблоками. Елена уже начала нервничать – мало ли, может, проклятый Гилев нагрянул, пока она спала, и увез всех подряд и без разбору в кандалах, – но тут на пороге показался Арсений Сергеевич. Без сюртука, в одной рубашке, с засученными рукавами. И даже без трости. Считайте, в неглиже. – Доброе утро, – сказал он. – Выспались? – Напугали вы меня, – ответила Елена честно. – Никого нет. Арсений Сергеевич улыбнулся, и в просторной комнате, совсем не похожей на столичные убранства, полной света и уютных, маленьких деталей – наполовину сгоревшая свеча на серванте, смятая подушка на диване, корзина с поленьями близ камина, – улыбка его показалась по-юношески открытой. – Антон ушел гулять, – пояснил Арсений Сергеевич, обходя стол (и Елену вместе с ним) по дуге. – Сказал, что хочет проветрить голову. Мы вчера, как вы могли догадаться, отметили встречу, дом не спал часов до трех. Я отпустил слуг до обеда – им нужен отдых. Обед, как вы понимаете, тоже будет позже обычного. Елена все это внимательно выслушала, осмотрелась по сторонам – занять себя больше было нечем, голод подступал, а быть с Арсением Сергеевичем вот так наедине она совсем не привыкла. Сейчас казалось, они вдвоем на всю эту пустую усадьбу, без Антона и слуг. Это будоражило. – А вы? – зачем-то уточнила она. – А я, Елена Андревна, хозяин. Мне при живых гостях отдых не положен. Он мельком осмотрел Елену, задержал взгляд на ленточке на рукаве светло-зеленого платья, но ничего не сказал. И правильно – еще не хватало комментариев по поводу ее гардероба. Точнее, не ее, а чужого гардероба. Точнее, внешнего вида Елены, разодетой в чей-то чужой гардероб. Накрыли завтрак – вернее, Арсений Сергеевич попытался распорядиться собрать стол, потом вспомнил, что слуг-то нет, и исчез в недрах дома, отправив Елену на крытую веранду и снарядив при этом одеялом, хотя там и без того было тепло от топленой печки. В распоряжении Елены оказался хлеб (свежеиспеченный), варенье (свежесваренное), оладьи (свежеподжаренные), кофе (свежеприготовленный), чай (свежезаваренный)… – Арсений Сергеевич, не стоило так утруждаться, – пробормотала Елена, перебив перечень яств, потому что дальше шли какие-то пирожки, и это было уже неприлично. – Справедливости ради, – невозмутимо отвечал Арсений Сергеевич, на лицо которого, как Елена не преминула заметить, так живописно ложились лучи послеполуденного солнца, подсвечивая глаза и насыщая черный волос яркой краской… – из всего перечисленного моего собственного приготовления только чай. – И все же… – И все же, Елена Андревна, я мыслил перспективой и исключительно в собственных интересах. Осторожно, возьмите блюдце, кипяток же. – Это в каких же таких интересах? – Эта усадьба совсем не предназначена к приему гостей, м-м, вашего круга. Не дай Господь не угодить вашей светлости. Шутить изволил граф. Елена выгнула бровь, так и не успев вытащить ложечку изо рта. Варенье, стоило отметить, было вкуснейшим – малиновое, с целыми ягодами, – и она вдруг с острой тоской вспомнила, что в Париже такого не ела. – Кого же вы тут принимаете? Арсений Сергеевич ухмыльнулся. В уголках век растрескались веселые морщинки. – Уж точно не господ, у которых в родстве Государь. Иными словами – вы бы недовольно ворчали весь день, если бы не этот, к примеру, расчудесный хлеб. Вы не смотрите на меня так, пробуйте. Зря что ли я утруждался. Елена взяла ломоть, хотела отломить, но передумала. Откусила прямо так – и правда, хлеб был хорош: с хрустящей корочкой, пышной мякотью, пахло от него изумительно, хотелось зажмуриться от удовольствия. – Вы мнительны, – заметила Елена. – У вас замечательная усадьба. Полагаю. По крайней мере, ваша веранда Государю, – выделила она, – пришлась бы по душе. – Какая неприкрытая лесть, Елена Андревна, – прищурился Арсений Сергеевич. Она отломила еще кусок хлеба, макнула в варенье. Арсений Сергеевич смотрел на нее – внимательно, но без настораживающей пристальности, которая так часто проскальзывала во взгляде в последние встречи. Казалось, солнечная веранда законсервировала в себе лето, теплое, светлое, нежное. А Еленин (то есть чей-то еще, но опустим) наряд, расслабленная наружность графа, а также вкусный, но без изысков завтрак отсылал в детство или хотя бы в беззаботную пору, когда о замужестве не шло и речи. Как и о безответной любви. – И что же, – непринужденно спросила Елена, когда молчание затянулось, – вы полагаете, мы с вами разного круга? – Желаете кофе? – Желаю. От вопроса уходите? – Пытаюсь, – подлив в чашку, Арсений Сергеевич неопределенно покачал головой: – За меня говорят факты. Ваш род, если мне не изменяет память… и если Антон не приукрасил, тянется чуть ли не с начала времен. В этом случае посчитаем началом времен основание Империи… – Антон приукрасил, – уверенно кивнула Елена. – …А графы Поповы, – настаивал он, – титул получили при Екатерине, не без помощи. А до того – купцы. Или хуже. Я уже не помню, честно говоря. Дед не любил вспоминать. – Ну а по материнской линии? – не унималась Елена. – У меня, между прочим, тоже бабка была графиней. По супругу. Так что мы, можно сказать, в родстве через титулы. Если очень захотеть и прищуриться. – Если очень захотеть и прищуриться, – широко улыбнулся Арсений Сергеевич, – можно разглядеть что угодно. Елена Андревна, сами посудите: когда вы входите в комнату, все смотрят на вас. А когда вхожу я – смотрят на дверь. Вот вам и разница. На самом деле, на Елену все смотрят, поскольку по Петербургу поползли вопиющие слухи, но Арсению Сергеевичу об этом знать не нужно. Не сейчас, в момент редкого умиротворения. – Это потому что вы всегда возникаете неожиданно, – ловко парировала Елена, помахивая чашечкой. – И никто не успевает подготовиться. И вообще, Арсений Сергеевич, вы либо слепец, либо… Я хочу сказать, – исправилась она под очередным ироничным взглядом, – прекрасная половина Петербурга – это я о дамах, не питайте иллюзий, – очень чутка до ваших появлений в свете. – Да что вы? – Да-да! – Вы следите за настроениями прекрасной половины Петербурга? – По опыту сужу, Арсений Сергеевич, по опыту. И вот после этой фразы Елена ощутила целый спектр эмоций. Конечно, с задержкой пришло осознание, что она, возможно, сказала лишнего. Это чувствовалось в очередной паузе, в которой увяз диалог, а также в непонятном Арсения Сергеевича взоре – он продолжал щуриться от бьющих в лицо лучей солнца, а оттого разглядеть, смотрел ли он с осуждением или привычной смешинкой, возможным не представлялось. Но сердце Еленино забилось чаще. Ну, это не новость. Новостью стало другое: здесь, на уютной веранде за простым завтраком без слуг и ощущения чужого внимания, Елена отчего-то задумалась – а не прав ли он? Не в том, что касалось титулов и родословных, в современном мире об этом спорить можно вечно. А в том, скорее, что Арсений Сергеевич сам чувствовал эту разницу – каждый раз, как судьба их сводила. И она, Елена, никогда не задавалась вопросом, как же Арсений Сергеевич (сколько бы раз он ни был богат) себя ощущает в ее гостиной, в ее обществе, среди ее родственников и ее круга – таких же князей и княгинь, как она сама, которым до Государя в том или ином смысле рукой подать. Если к тому же припомнить непосредственность Антона и прямолинейность Дмитрия Темуровича, который отчего-то своего неудовльствия к Арсению Сергеевичу не скрывал, картина складывалась совсем уж неприятной. – Вы слишком много думаете о чужих мнениях, – сказала она тихо. – А я не люблю тех, кто думает о чужих мнениях. – Думать о мнениях важно и полезно, – он отпил кофе и посмотрел в окно, где золотился лес. – Я собирался осмотреть крыло, – сказал он, – а вы могли бы составить мне компанию, пока Антон не вернулся. Или не составлять, как пожелаете. – Составлю. С радостью. Собрались быстро, Елена пыталась отвоевать свое пальто, но Арсений Сергеевич настоял на какой-то волшебной шали, которая «греет лучше любой шубы». Сам он накинул сюртук, но небрежности это не отняло, Елена отметила это с удовольствием. Они пошли вдоль дома – он стоял на пригорке, откуда открывался вид на лес, на дорогу, на дальние поля, где уже занималась осенняя палитра. Трава под ногами была влажной – возможно, утром прошел дождь, – и юбка Елены быстро намокла по краю. Поначалу было зябко, но шаль и правда согревала. Арсений Сергеевич очень благородно замедлял шаг, чтобы идти рядом. Усадьба оказалась не слишком большой – что Елену удивило, потому что она привыкла, что у таких людей просторные дома. То, что Арсений Сергеевич – зажиточный дворянин, секретом не было. Наличие усадьбы (неизвестно какой по счету) в Богом забытом уголке только подтверждало сие убеждение. И все же здесь комнаты были компактными, но светлыми, с высокими окнами и простой мебелью. Никакого золота, никаких излишеств. Может быть, подумалось Елене, они с Антоном ворвались в личный уголок чужого покоя, совсем не предназначенный для гостей. От этого стало немного совестливо. Они вышли на тропинку, что вела от дома к лесу – не в сами заросли, а так, вдоль опушки, где ветер был не столь настырным. Золотые, рыжие, а местами все еще зеленые деревья едва заметно покачивали кронами. Воздух здесь был чистым, как слеза, не идущим в сравнение со столичным, но очень похожим на тот, что стоял в Воронежском имении. Арсений Сергеевич что-то рассказывал про дренажную систему – Елена слушала вполуха, кивала в нужных местах, а сама думала о другом. Со стороны они – Елена и Арсений Сергеевич, – наверное, смотрелись красиво. Как, возможно, пара – так подумала Елена и тут же себя одернула. «Воображение, – говаривал Алексей Александрович, – ценнейшее человеческое свойство. Главное, Элен, вовремя остановиться.» Елена не была уверена, что умела останавливаться вовремя. Потому мысль поползла дальше. А что, если бы Елена была хозяйкой этой усадьбы? Просыпалась бы тут, под щебет птиц, шум деревьев и завывания ветра, глядела бы из окна на этот самый живописный лес, а после завтракала бы свежеиспеченным хлебом с вареньем. Строго говоря, ничто не останавливало так завтракать и в Петербурге, стоило только отдать распоряжение. А птицы – те и в Воронежских землях были, ничего примечательного… И все-таки – это ведь совсем другое! Она бы посадила розы. Или не розы – что-нибудь попроще, что не требует постоянного ухода. Может быть, сирень. Или вообще ничего не сажала бы – оставила бы все как есть, потому что и так красиво. А хозяйство? Она бы управляла – не с рвением, но и без лени. У нее есть вкус, она могла бы обставить гостиную, перевесить шторы, добавить цвета туда, где его не хватает. Арсений Сергеевич, кажется, не обращал внимания на такие мелочи, а ей бы хотелось, чтобы здесь было уютнее. Да что за мысли! Это же… ну, совершенно непотребно. Вроде как. Потому что быть хозяйкой этой усадьбы означает быть женой хозяина – то есть Арсения Сергеевича. Жить с ним. Делить с ним постель, завтрак, вечера у камина. Слушать его молчание и разговаривать словами, понятными только им двоим… Елена почувствовала, как краска неумолимо заливает щеки, и постаралась сделать вид, что просто засмотрелась на горизонт. Горизонт, впрочем, ничего интересного не предлагал: лес, поле, небо, все как положено. Никогда еще Еленин деланый вид не обводил Арсения Сергеевича вокруг пальца. – Вы о чем задумались? – спросил он, и только сейчас Елена заметила, что они остановились и укрыты теперь были тенью садовой листвы. – Ваши яблони давненько не знали садовника, – буркнула Елена, указывая подбородком на ближайшее дерево. – Вон, глядите, ветки кривые. – М-да? – и ни секунды Арсений Сергеевич на яблоню не взглянул. Елена ощущала себя, будто под лупой. – В целом, Бог с ними. Им главное – плодоносить. – Плодоносят? – Кислые, но плодоносят. Елена хмыкнула – понадеялась, что наиболее уничижительно из возможного, – и демонстративно отвернулась. Тут же себя отругала – ну что за детские глупости. Глупости, глупости, глупости – всего-то прогулка, всего-то вдвоем с Арсением Сергеевичем, которого Елена знала давно и недурно. Всего-то лишняя мысль залезла в голову. Всего-то лишняя несбыточная мысль. Алексей Александрович, да в покое пребудет его душа, и на этот счет умудрился высказаться: «Капризы, милая Элен, точно выдумал Сатана. Сама подумай: хочется, чтобы все вокруг догадались, что тебе нужно, но только не спрашивали. А если не догадаются – виноваты они. Всегда они. Сатана, я думаю – это женщина». – Вы похожи на весну. – Что? – тут уж Елена опешила. Резко повернулась, и шаль, к счастью, не соскользнула с плеча, хотя была к этому близка. – Вам… к лицу это платье, – объяснил Арсений Сергеевич уже менее уверенно. – Это комплимент? – продолжала недоумевать она. С долей агрессии, поскольку лучшая оборона – это наступление. Он поджал губы, огляделся по сторонам (на горизонте по-прежнему ничего примечательного не происходило), заложил руки за спину и опасливо качнул головой: – Пожалуй. – Ясно. – Я смутил вас? – С чего вы взяли? – У вас румянятся щеки, когда вы смущены. Я заметил это еще на первом году нашего с вами знакомства, и… – Это ветер, – отрезала Елена. – Ветра нет. – Тогда солнце. – Солнце за тучами. Елена разозлилась: – Вы ужасно дотошный человек, вам это когда-нибудь говорили? – Прошу прощения. Постояли молча. Где-то в кустах шуршало – может быть, шебуршилась местная живность. Елена поплотнее закуталась в шаль, скрестила руки на груди – самое время продолжить прогулку, но с места она не двигалась. Будто чего-то ждала. Чего же Елена ждала, она объяснить не смогла бы под пытками. Ждала и робела. Ух, как Елена робела, представить невозможно. – Элен, – снова возник Арсений Сергеевич. – Ну что?! – совсем выбесилась Елена. Она ведь робела, а когда Елена робела, по обыкновению летели щепки. – Я не хотел вас смутить. – Да вовсе не… – Приношу свои извинения, я лишь пытался вызвать у вас улыбку. Елена уже открыла рот, чтобы возразить – или съязвить в очередной раз, хотя что-то в ней взывало к здравомыслию, – но тут из кустов вывалился Антон. Он был красный, потный, счастливый и, кажется, абсолютно трезвый – редкое сочетание для главы Елениного рода. – Элен! Арсений! Вы не поверите! – Боюсь, поверим, – сказала Елена и вздохнула. С облегчением ли или же с досадой – не разобрать. Наверное, сразу и то, и другое, и третье, потому что Антон всегда умел появляться в самый неподходящий момент. И, надо признать, с блеском. – Я встретил ежа! – подбежал он, запыхавшись, рукав его рубашки, кажется, зацепился за ветку и теперь висел чуть ниже положенного. – Я встретил ежа, и он на меня зашипел. Представляете? Это знак! Шелестела листва, светило солнце, Антон тяжело дышал и сиял радостными глазами. Елена прониклась нежностью. – Какой знак? – спросила она, сдерживая улыбку. – Еж – символ мудрости, – заявил Антон и дернул себя за челку. – Или осторожности. Или к деньгам, я не помню. Но факт – он мне что-то хотел сказать. – Может быть, вы его напугали? – предположил Арсений Сергеевич. – Ну нет же, Арсений, какой ты недальновидный! Он хотел сказать, что пора жениться! – На ком? – терпеливо уточнила Елена, хотя вопрос, по личным ощущениям, был бессмысленным. Ответ она знала заранее. – На графине Кузнецовой, конечно! – ну вот, о чем и речь. – Я сегодня же женюсь, – объявил Антон. – Или завтра. Или когда вернемся в Петербург. Но точно – женюсь. Еж не просто так шипит. Он удалился так же внезапно, как и появился, – скрылся за поворотом дорожки, громко рассуждая о том, что нужно срочно писать письмо графине и что он уже придумал (срифмовал) первые строки. Арсений Сергеевич и Елена переглянулись. В его глазах плясали чертики. Елена наконец улыбнулась.

***

Елена не вспоминала о заботах до самого вечера. Ни о господине Гилеве, ни о слухах, ни о траурных ленточках – полностью нырнула в размеренную жизнь усадьбы Арсения Сергеевича, который, казалось, и сам настойчиво старался погрузить гостей в свой быт. День прошел мирно, без прикрас и показного гостеприимства, отчего Елена расслабилась окончательно (Антон и так был расслаблен) и к вечеру чувствовала себя отдохнувшей, напитавшейся свежим лесным или хотя бы загородным воздухом и простыми, такими нужными, как оказалось, прелестями повседневности. А потом, вечером, Антон приложился к коньяку – Арсений Сергеевич не возражал, Елена тоже не возражала, поскольку захмелевший Антон порой был сноснее трезвого. Антон приложился – и все разболтал. – …и представляешь, Арсений, приходит этот надворный советник, – Антон взмахнул рукой, едва не сбросив со столика пепельницу. – Такой… черт возьми, серьезный! Въедливый, знаешь. И прямо настоял! Я не смог его выставить за дверь. Ну, вежливо. Сам понимаешь, не пристало мне, как главе рода… – Понимаю, – понимал Арсений Сергеевич, хотя по его непроницаемому выражению лица Елене было ясно, что понимал он не очень много. Гостиная в этой усадьбе оказалась именно такой, какой Елена ее и представляла – то есть никак не представляла, потому что воображать чужой дом, населенный чужими вещами и чужим уютом, было выше ее сил. Ей достаточно чужого платья. Камин пылал, бросая теплые пятна на темный паркет, на спинки кресел, на корешки книг, выстроившихся на полках в идеальном порядке. Пахло воском, хвоей – сосновые ветки потрескивали в огне, – и чем-то сладковатым неизвестного происхождения. Елена сидела в глубоком кресле, укутанная в какую-то накидку – ее Арсений Сергеевич непререкаемо («Елена Андревна, прошу вас, будьте так любезны, окажите милость…») вручил, хотя в доме было тепло – еще теплее, чем на веранде утром. Накидка была шерстяной, с бахромой, и от нее пахло лавандой – Елена терпеть не могла лаванду, но сейчас почему-то этот запах казался уютным, почти родным. Она, разомлев и плюнув на чертов этикет, поджала ноги под себя и наблюдала, как пляшут тени от камина – то приседая, то вытягиваясь, то размазываясь по всем поверхностям черными лужами. – Пришел, понимаешь ли, – рассуждал Антон, злобно всматриваясь в камин, – сказал, что какие-то там слухи. Про Элен. И что он будет за ней наблюдать – лично. Представляешь? Лично! За моей сестрой! В ее собственном доме! В моем доме! В нашем, м-м, родовом гнезде! С этим – то есть с Антоном и его бескостным языком, – Елена уже смирилась и теперь просто наблюдала. Заставить его замолчать – гиблая идея, могут разругаться. А это совсем не пристало, не при Арсении Сергеевиче. Тот, кстати, покачивал ногой, а еще рюмочкой с коньяком, пил медленно, скорее пригубливал, и весьма внимательно прислушивался к Антоновому сумбуру. В конце концов Арсений Сергеевич спросил: – Зачем? – Что «зачем»? А, – Антон поменял положение, уткнулся локтями в колени и доверительно сообщил: – А я почем знаю? Ты у него спроси. Ну, то есть у меня спроси. У меня спроси – я ничего не понял. – Вот как. Арсений Сергеевич, не теряя выражения вежливого интереса, поднялся, подошел к камину и поправил полено прямо так, голой рукой. Движение было автоматическим, словно он делал это каждый вечер. Елена вот сама поленья не поправляла. И Антон тоже. На то есть специально обученные люди – не то чтобы их семейство было настолько пресыщено, что нанимало смотрителей за поленьями, но слуги справлялись и без напоминаний. Камин зажигали, поддерживали и тушили. Можно же… запачкаться. Или – подпалить подол платья. Обжечься, в конце концов. – Он ведь представился? – вопрошал Арсений Сергеевич, не оборачиваясь. Его фигура отбрасывала длинную тень на ковер и лизала ножки кресла, на котором устроилась Елена. – Гилев, – ответил Антон. – Сергей Анатольевич. Или Анатолий Сергеевич, одно из двух. Из Особого отдела. – М-м. Скорее Сергей. В этом случае я с ним знаком. – Откуда? – Елена встрепенулась, выпрямилась, и накидку, сползшую с плеча, пришлось поправлять – движение вышло нервное и неловкое. – Вы были представлены? Каким образом? Уж что Елена никак не могла вообразить, так то, что Арсений Сергеевич и гадкий надворный советник Гилев хоть раз за вечность могли пересечься в одном круге. Ну где Арсений Сергеевич, а где гадкий надворный советник. Из Особого отдела к тому же. Еще и Гилев. – По... – Арсений Сергеевич обернулся, свет лег на его лицо, подчеркивая рельеф – рельеф был готов держать оборону. Он сделал паузу, подбирая слово. – По линии дипломатической службы. Мы пересекались. Один раз. Или два. Давно. – И насколько давно? – и вот снова в Елене закипало раздражение. – И при каких обстоятельствах? И какой-такой службы? Ой, нет, нет, Арсений Сергеевич, вы опять делаете лицо! – Какое лицо, Елена Андревна? – Вот это самое! – возмутилась она. – Увильнуть собираетесь! – Ни в коем случае, – заверил Арсений Сергеевич. И увильнул: – Элен, я прошу понять меня правильно: не все, что я знаю, можно… рассказывать. Даже вам. Елена хотела возразить, потом вспылить, потом выказать обиду, но в итоге только нахохлилась, зарылась в накидку, так что стало жарко, и молча уперлась взглядом в узорчатый ковер. К ее неудовольствию Арсений Сергеевич купировать кризис не попытался. Затем, минутное промедление – и он вновь оказался утянут в Антоновы рассуждения. А потом, по закону всякой порядочной беседы, где фигурируют коньяк, камин и Антон, разговор постепенно утратил форму, смысл и берега. Глава Елениного рода сперва горячился, потом объяснял, потом пытался объяснить, что он объясняет, потом вдруг замолчал на середине фразы, уставился в огонь с озарением. Озарение быстро прошло. Рюмка опасно накренилась в его пальцах, но, к счастью, устояла – в отличие от самого Антона. – …и вот я ему говорю, – пробормотал он уже совсем вяло, – вы, голубчик, не туда… Вы вообще не туда… Он кивнул самому себе, будто соглашаясь с только что произнесенным, и окончательно затих. Елена выждала. На всякий случай. – Антон? – тихо спросила она. Ответа не последовало. Только ровное, умиротворенное сопение. – Блестяще, – заключила Елена вполголоса. – Дело раскрыто, всеобщая честь спасена. Арсений Сергеевич улыбнулся самым уголком губ, поставил рюмку на каминную полку, вернулся к креслу, сел. И заметил негромко: – Наш князь, кажется, исчерпал себя на сегодня. – Да уж. С ним случается, – отозвалась Елена. – Иногда я не могу за ним уследить. Хотя, казалось бы, да?.. И наступила пауза. Нельзя было назвать эту паузу неловкой, но осторожной – запросто. Арсений Сергеевич явно выбирал слова. Елена следила за тем, как не менялось его лицо, и выбирала слова тоже – по словцу, так сказать, на любое развитие событий. А в голове колотило: только бы не спросил. Только бы не спросил, только бы, только бы, только бы… Арсений Сергеевич поглядел на Антона, удостоверился, что тот не намерен внезапно воскреснуть и продолжить повествование. Ну и, естественно, спросил: – А теперь, если позволите, Елена Андревна – что именно хотел господин Гилев? Не конкретно этого вопроса Елена боялась. В глобальном смысле – она боялась, что тема в принципе завяжется. А так как вопрос все-таки был задан и этот страх оправдался, то Елена теперь боялась вопроса следующего. Закономерного и неизбежного. А сейчас юлить смысла не было – все равно разузнает. Не сегодня, так завтра. Не в усадьбе, так в Петербурге. Не от Елены, так от кого-то другого, менее осведомленного, но более охочего до выдумок. Этого допустить Елена не могла. Она чуть сильнее подтянула накидку на плечи. Лаванда вдруг снова стала лавандой – противной и назойливой. – Он, – начала она ровно и удержалась от того, чтобы возвести глаза к потолку, – проявил интерес. – К вам, – констатировал Арсений Сергеевич. Арсения Сергеевича захотелось стукнуть подсвечником. – К обстоятельствам, – терпеливо (кто-то сказал бы опасливо, но это чушь полная) уточнила Елена. – Моего, м-м, вдовства. – И? Арсений Сергеевич не моргал. Елена покосилась на подсвечник – далеко. – И сообщил, что по Петербургу, оказывается, ходят… всякие разнообразные версии. Или же довольно однообразные… Зависит от угла зрения, разумеется, – она чуть скривилась, потому что хоть кто-то должен был меняться в лице из них двоих. Троих, считая Антона, но он не в счет. – Версии о том, что мой супруг… не вполне сам… скоропостижно скончался. И если бы Арсений Сергеевич Елену перебил, она бы лишилась чувств. Но он не перебил. Выслушал (все еще не моргая, удивительная способность) и повторил тихо: – Версии. – М-да, – скрипнула Елена. – Любопытно. – Совсем не любопытно, – нахмурилась она. – Совершенно нет. Мне – нет. Что только не… придумают от скуки, – помолчала и добавила уже спокойнее: – Он действительно сказал, что будет лично за мною наблюдать. Или что я буду под его личным наблюдением… Я, признаться, не совсем поняла, как именно он намерен это осуществлять, но формулировка звучала настойчиво. Вот тут-то Арсений Сергеевич ожил – закатил глаза и цокнул языком. И так живо это у него вышло, будто бы двумя секундами выразил все то, что испытывала Елена большую часть своей насыщенной переживаниями жизни. Стало почти завидно. И забавно. И немножко жарко. – У него есть привычка выбирать именно такие формулировки, – заметил Арсений Сергеевич после демонстрации чудес мимики. – А вы с ним, значит, все же знакомы ближе, чем «один или два раза давно»? – тут же зацепилась Елена. – Достаточно, чтобы ничему не удивляться, – тут же смягчился он. Увильнул вновь, хитрый лис. Страх того самого, следующего, вопроса никуда не делся, но Елене стало легче. Наверное, думала она, это потому что скрывать от Арсения Сергеевича что-либо очень не хотелось. Это бы испортило, загрязнило их взаимоотношения, которые и так отчего-то балансировали на тонком лезвии с самого момента ее возвращения из Парижа. Достаточно и того, что Елена была влюблена и признавать этого не собиралась ни перед Государем, ни перед Господом Богом, ни даже перед самим графом. Ну, и того достаточно, что не бывает дыма без огня, а слухов – без малейшей почвы. И все-таки, спроси он напрямую, Елена бы не смогла обмануть. Антона бы не смогла, и Арсения Сергеевича – тоже. Поэтому она спросила первая: – И каким образом он, этот надворный советник, вообще имеет к ситуации отношение? Разве это не работа, не знаю, полиции? Следствия? Суда, в конце концов? Всего, может быть, по очереди… – а вот от этой мысли едва не подурнело. Арсений Сергеевич, впрочем, будто бы ничего не заметил. Он чуть наклонился вперед, сцепив пальцы. – В регулярном порядке – да, вы правы, – сказал он. – Но здесь, полагаю, дело в возможных последствиях. – Мое вдовство грозит государству? – сухо поинтересовалась Елена. – Слухи – вполне грозят, – поправил Арсений Сергеевич. – Особенно, когда касаются людей вашего круга. Вот мы, видите, Елена Андревна, и вернулись к нашей утренней дискуссии. Задумайтесь: богатый князь, который не далек, как мне казалось, от царской семьи; скоропостижная кончина, молодая вдова, вернувшаяся из-за границы… А пару лет назад полыхала борьба с анархистами. Вы анархистов часом не встречали в Париже? Нет? Ну и слава Богу, повезло, – вопреки обсуждаемому, Арсений Сергеевич снова растянул губы в улыбке, и подействовало это успокаивающе. – Общество любит такие конструкции. Они быстро обрастают подробностями. Иногда – быстрее, чем их успевают опровергать. Елена неопределенно поджала губы. Захотелось укрыться накидкой с головой. – И ради этого присылают надворных советников с личным рвением? – тихо сказала она. – Это как повезет. Иногда это и правда личное рвение. Иногда – желание проявить себя. Иногда – просьба сверху «присмотреться». Без формального дела. Пока. Я понимаю, вы очень от этого далеки, и я бы хотел, чтобы так и оставалось, – на участливый взгляд Елена затравленно кивнула. – Тайная канцелярия не всегда ждет, пока что-то поимеет почву для запуска делопроизводства. Работают на опережение. Это не редкость. Сказанное Елена обдумала, покрутила в голове, впитала. Поежилась. Теснее прижала ноги к телу. – Прелестно, – хмыкнула она. – Впрочем, – добавил Арсений Сергеевич беспечно до неправдоподобия, – это еще не обвинение. И даже не подозрение. Считайте, что завоевали личное внимание его высокоблагородия. Может, ему заняться нечем. Такое вполне возможно, знаете ли. – Терпеть не могу чужое внимание, – съязвила Елена. – О да, я заметил. Разговор вновь утонул в паузе. Только потрескивал камин, да сопел Антон. Только сердце Елены билось тяжело и часто – все чаще и чаще, чаще и чаще. Она ведь ждала и ждала: спросит ли? Скажет ли прямо? Она даже ощутила наперед, как вся сожмется от первого же слова – от раздражения и злости. Либо же от приступа паники и ощущения обреченности. Либо же просто – от его глаз, в них вряд ли будут плясать прежние хитрые смешинки. Однако Арсений Сергеевич держал планку и продолжал удивлять. Он только на Елену смотрел дольше, чем позволял проклятый этикет. Елена попыталась припомнить, много ли приняла сегодняшним вечером коньяка, но не припомнила. Вряд ли много. Просто сам вечер совсем смазал все краски. – Вы устали, Элен? Елена сначала запаниковала, как и планировала, а потом опомнилась – не тот вопрос. Не тот! Другой! И, наверное, от разрядившегося напряжения усталость навалилась мгновенно. А может быть, уже была – просто не замечалась. Она хотела ответить, что нет, совсем не устала, что она готова сидеть в этой уютной гостиной всю ночь напролет, не разговаривать даже, а молчать, делить тишину, свет и тени… Потом решила, что это по меньшей мере неприлично, по большей мере неразумно – неоглашенный вопрос витал в теплом воздухе. Как и что-то еще, что-то опасное для ее хрупких чувств. И чести с достоинством, конечно. Но вдруг Антон в кресле дернулся, пробормотал нечто невнятное. И снова затих, перетянув, однако, все внимание на себя. – Что ж, полагаю, князя стоит оставить здесь, – заключил Арсений Сергеевич, поднимаясь на ноги. – Я пришлю человека позже. Его проводят. – Вы что, он же будет возмущен, – заметила Елена без особого рвения. – Завтра – еще как возмущен, – согласился Арсений Сергеевич. – А вот сегодня уже вряд ли. Она тоже встала, но с большой неохотой. Накидка снова соскользнула – и чуткий Арсений Сергеевич машинально поправил ее. Пальцы его пробежали по Елениному плечу, на что Елена тут же подумала о том, какой же Арсений Сергеевич благородный человек и как бы ему с такими благородными жестами пропасть куда подальше. В общем, с Елены хватит. – Я дойду сама, – быстро протараторила она. Арсений Сергеевич удивился: – Как это? – но спешно исправился: – Позвольте же мне вас проводить. Да, благородство просто девать некуда. – Право, не стоит, – ловко отбилась Елена. – Я настаиваю, – настаивал Арсений Сергеевич. Она уныло глянула в окошко (там было темно), кисло осмотрела Антона (Антон спал), изучила свои пальцы (те вообще ничем себя не проявили). Обратилась к Господу за помощью, но Господь зов проигнорировал. – Как угодно, – вздохнула Елена. Коридоры в доме были тихими. Шаги глохли в коврах, а если и стучали по паркету, то тоже глухо и сдержанно. Тишина, дом либо пустовал, либо спал, воздух был свеж, как будто где-то было открыто окошко – может быть, на той самой крытой веранде, выстужая тепло от печи. Свет от ламп ложился пятнами, и казалось, что между этими пятнами что-то прячется – неуловимое, внимательное. Елена оглянулась. Было пусто. Ощущение слежки, мучившее вчера, вернулось. То ли дело в недавней беседе о господине Гилеве с его витиеватыми формулировками. То ли в невиданности такого тихого пустого дома – Еленин родовой дворец, как и Воронежская усадьба, никогда не отходил ко сну, пока не уснут хозяева. То ли в том было дело, что за Еленой и правда кто-то следил – точно так же, как тогда, у монастыря. Она это ощущение теперь не спутает ни с чем. Прежде чем Елена успела оглянуться снова, они остановились у двери. – Пришли, – объявил Арсений Сергеевич. – М-да, – ответила Елена. – Скажите, пожалуйста, мы сейчас в доме одни? Не считая Антона. – Если вы о слугах, то они обитают отдельно, особенно когда мне без надобности. Вы, возможно, заметили постройку ближе к восточной части земли. Однако у нас установлен, скажем так, канал связи, и если вам что-то нужно, я могу… – Мне просто кажется… – перебила Елена и попыталась выглянуть из-за Арсения Сергеевича плеча. Но все без толку – коридор, слабо освещенный настенными лампами, уходил в пустоту. – Мне кажется, будто бы из-за угла вот-вот кто-нибудь… Выйдет. Простите, у меня столько эмоций за последние дни, я возможно, переутомилась… Он кивнул с пониманием. В полутьме вновь нельзя было разобрать его выражения лица, и Елене это страшно надоело. Ей бы хотелось понимать все, до последней капли, каждую мысль и каждый жест, по одному движению пальцев, бровей, ресниц, губ… – А если кто-то и выйдет? – спросил он, склонив голову набок. Елена моргнула два раза. – Тогда я, вероятно, буду вынуждена вести светскую беседу, – отозвалась она. – Чего бы мне очень не хотелось. В данный момент. Опять зашлось сердце, опять по рукам прошелся трепет, опять возникло чувство чего-то опасного, интригующего. Многообещающего? Елене, может быть, казалось снова, но когда кажется – крестятся. – Я постараюсь этого не допустить, – усмехнулся Арсений Сергеевич. А если, вдруг подумала Елена, если она не безответна? А если, подумала Елена, что-то происходило в данный конкретный момент? А если, думала она, что-нибудь произойдет в следующую секунду? Наедине, в пустом доме (если все еще не учитывать Антона), в полутьме коридора. Ужасный скандал. Ни в коем случае нельзя было допустить чего-то, что могло произойти. Пусть бы произошло. – Спокойной ночи, Елена Андревна, – сказал Арсений Сергеевич. И ушел. Елена юркнула в комнату мгновенно. А потом, прислонившись ухом к двери, слушала его удаляющиеся шаги вплоть до гробовой тишины.

***

С Алексеем Александровичем (Царствие небесное и далее по тексту) все было по-другому. Елене казалось, что князь видел мир сквозь матовое стекло и не особенно стремился его протирать. Он был человеком спокойным, задумчивым, весь, что называется, в себе; шагал размеренно, часто останавливался, смотрел в одну точку – на облако, на ветку, на собственную тень. Когда говорил, слова звучали как буддийские мантры. Когда молчал, никакой неловкости никто не испытывал. Всем было ясно – размышлял о высоком. Он, вероятно, мог бы стать художником, если бы умел рисовать – и тогда бы писал бесконечные серые пейзажи с одним-единственным деревом. Или мог бы стать поэтом, если бы сочинял стихи – ему бы подошли японские хокку. Он был тихим, со странностями и с глазами, которые смотрели то ли сквозь, то ли куда-то в сторону, и Елена ни разу не смогла понять, куда именно. С ним не хотелось говорить о личном, но его хотелось слушать, потому что, ежели слово все-таки сорвалось с Алексея Александровича губ, значит, оно на вес золота. В Париже с Алексеем Александровичем все было тихо, зыбко и совершенно безответственно. Она делала что хотела, он не возражал. Она тратила общие средства на сущие глупости – он не считал. Она уезжала на два дня – он, кажется, не замечал. Она возвращалась – он поднимал голову от книги, кивал и снова погружался в чтение. Иногда он выдавал такие перлы, что Елена после размышляла над ними целый день. Перлов действительно не хватало. Порой они своей мудреностью действовали как сильное снотворное. А сейчас спать Елена не могла. Сначала мешал ветер – он бродил вокруг усадьбы, подвывал в дымоходах и временами швырялся в окна гроздьями мелкого дождя. Потом мешала подушка. Потом – мысли о господине Гилеве. Потом – Арсений Сергеевич, будь он неладен со своей учтивостью, коньячным теплом и участливыми взглядами. Елена перевернулась на другой бок. Не помогло. Комната была погружена в мягкий полумрак, только за окном серебрилась бледная ночь, лунная, сырая, свежая, осенняя. Тонкая штора едва-едва шевелилась от сквозняка. Дом еле слышно поскрипывал. Где-то далеко тикали часы. Она лежала под одеялом, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что совершенно спокойна. Спокойна, как удав перед обедом. Или после обеда. Или как камень. Как замшелый пень. Или как нервная система главы, чтоб его, рода, которого пушкой не разбудишь, особенно после таких вечеров, как сегодняшний. А сегодняшний вечер был насыщенным, да. Как только спокойствие взяло верх, в окне что-то возникло. Да что уж тут лукавить – кто-то возник. Фигура белела за стеклом неподвижно, чуть размыто – человек ли, отблеск ли, воображение ли… Не-ет, тут же подумала Елена, воображению тут места нет. И ущипнула себя за предплечье – на всякий случай. Морок не рассеялся. С самого монастыря, что ли, преследовал? Елена всмотрелась пристальнее – похоже на женский силуэт. Лица не различить. Только белое, белое и длинное. Сам собой взгляд скользнул к креслу, где покоилось дневное платье. Чужое дневное платье. Платье – чужое, женский силуэт – за окном, а в доме у Арсения Сергеевича наверняка были потайные комнаты. Платье, потайные комнаты, женщина. Женщина, платье, потайные комнаты. Шарлотта, Бронте, Арсений Сергеевич. Припомнилась и легенда, поведанная графом: бедная девушка с большой тайной, стоившей ей жизни, которая не может упокоиться и преследует таких же хранителей секретов. Елена попадала в число подобных несчастливцев и теперь рассуждала – насколько велика, насколько страшна должна быть тайна, чтобы дух монастыря дотянулся до ее горла своими хладными пальцами? У духов ведь есть пальцы? Во всяком случае, белые наряды дух носил. Если это дух вообще был. А не безумная жена загадочного дворянина, который приобрел усадьбу за тридевять земель… Хотела бы Елена тряхнуть головой, чтобы отогнать глупости, но ощущение было таким, словно из ее парализованного тела вытащили все внутренние органы и аккуратно сложили их кучкой где-то под боком. Об этом Елена подумала, поскольку сердце как будто не билось, тоже оцепенело. Вот так вот, с такими мыслями и в такой беспомощности, Елена лежала в кровати в неподвижной позе и смотрела в окно. Призрак, привидение, дух – в общем, то, что висело по ту сторону стекла, – тоже не двигался, не подавал признаков жизни (это юмореска) и тоже смотрел. Потом штора качнулась, Елена моргнула, и все исчезло. И вот тогда ей стало по-настоящему страшно, поскольку одно дело, когда неведомое чудо-юдо перед глазами, а другое дело, когда оно неизвестно где. По всеобщему мнению, неизвестность пугает больше чего-либо прочего, и Елена была полностью солидарна. Она резко села на кровати. Воздух показался ледяным. Ночная сорочка липла к спине. Кричать Елена не стала. Во-первых, поздно. Во-вторых, неловко. В-третьих, а если ей почудилось? Будет совершенно глупо перебудить дом из-за собственного нервического состояния и какого-то… атмосферного окна. Нашарила спички на тумбочке, едва не уронила коробок на пол, чиркнула раз, другой, третий – и наконец зажгла свечу в медном подсвечнике. Пламя дрогнуло, тени запрыгали по стенам, и комната сразу стала меньше, но уютнее. Она спустила ноги с кровати, нашла ступнями домашние туфли – мягкие, чужие, на размер больше, чем надо, – и поднялась. Халат, который предусмотрительно был оставлен кем-то на спинке стула (у Арсения Сергеевича, как выяснялось, было подозрительно много загадочных текстильных изделий), оказался слишком длинным, источал аромат чего-то цветочного и совершенно незнакомого. Не лаванды, слава Богу. Елена вышла в коридор. И тут же поняла, что понятия не имеет, зачем. Может быть, затем, чтобы убедиться, что никого – особенно белого и таинственного, – нет в помине. Может быть, чтобы найти это белое нечто и потребовать объяснений. Или же просто для того, чтобы не оставаться одной в комнате, где в окно только что заглядывал кто-то, кто ни в какие окна, особенно после полуночи, заглядывать не должен. Дом ночью оказался совсем другим. Днем – светлый, просторный, спокойный, с высокими окнами и полный солнечного света. Теперь же коридоры вытянулись, потемнели, углы углубились так, что казалось, за каждым притаилась нечистая сила, готовая к фатальному прыжку. Лестница выразительно поскрипывала под ногами, свеча дрожала в подсвечнике, и Елена то и дело вздрагивала, принимая собственную тень за чужую. Она шла медленно. Очень достойно. Очень благородно. Очень бесцельно и очень стараясь не перейти на бег. Свернула в очередной длинный коридор, потом обратно. Заглянула в темную гостиную. В библиотеку. В столовую, где серебро тускло поблескивало в лунном свете. Никого. Но ощущение не уходило, только наоборот – дом будто за Еленой наблюдал. Прислушивался, как она сама, к каждому шагу. Выжидал. Она остановилась у высокого окна и невольно всмотрелась в отражение. Свеча. Темный коридор за спиной. Бледное лицо. И еще одно бледное лицо. Два бледных лица? Елена рывком обернулась, и… Пусто. – Ну нет, – пробормотала она. – Нет-нет-нет. А потом что-то резко дернуло ее за подол. Елена окаменела. Свеча в руке дернулась, пламя заметалось, тени на стенах увеличились в размерах и заплясали безумный танец. В голове мгновенно стало пусто – ни мыслей, ни достоинства, ни воспитания. Один животный ужас, чистый, как спирт, и такой же обжигающий. Она уже набрала воздуха в легкие, чтобы завизжать так, как никогда не визжала ни одна благородная дама Петербурга, – крик поднимался по горлу, как лавина, – как вдруг чья-то рука зажала ей рот. Елену дернули назад, и она потеряла равновесие – если бы не чужая поддержка, она бы точно рухнула на пол вместе с подсвечником и устроила бы пожар в довершение ко всем безобразиям. Свеча опасно качнулась, горячий воск брызнул на пальцы, но Елена даже не почувствовала боли. – Не кричите, – прошептал прямо над ухом знакомый голос. Рука была теплой и сухой. Елена зажмурилась. Потом распахнула глаза и с яростью вцепилась ногтями в чужое запястье. – Арсений Сергеевич?! – пробубнила она в ладонь. Он тут же убрал руку. – Простите, Бога ради. – Вы с ума сошли?! – теперь Елена полноценно зашипела, развернувшись к нему. – Я чуть душу не отдала! – Я как раз пытался этого избежать, – заверил Арсений Сергеевич. – Я могла вас укусить! От неожиданности, конечно. Он взял паузу на размышления, сдвинул брови к переносице, помолчал, а следом признался: – Да, об этом я не подумал. Арсений Сергеевич тоже был не совсем в надлежащем виде. Без сюртука, в темной домашней жилетке нараспашку, с расстегнутым воротом рубашки, который оголял белую в полумраке шею; волосы слегка растрепались, будто он, так же, как и Елена, ворочался на подушке полночи. Свеча выхватывала лицо кусками – скулы, тень ресниц, линию рта. И глаза. – Я услышал шаги, – пояснил он тише, пока Елена задумалась о том, какой же изящный все-таки у него разрез глаз, и как выгодно темные брови подчеркивали цвет радужки, и как же хорошо она видела этот оттенок, невзирая на ночь… Ну, в общем, ничего нового. – И решил проверить. Подумал, вдруг наш князь отправился искать продолжения вечера. – За коньяком? – скептически выгнула бровь Елена. – Как минимум, – многозначительно кивнул он. Они стояли очень близко – расстояние между ними можно было оценить буквально в одно необдуманное движение. Елена поняла это только теперь, когда страх начал отпускать и вместе с ним вернулась способность соображать. Арсений Сергеевич все еще придерживал ее за локоть, будто опасался, что она снова бросится блуждать по дому или, чего доброго, упадет в обморок. Елена обмороков не любила. Они с ней случались-то всего пару раз, да и то – лишь на минутку. Подол халата, кстати, на самом деле весьма прозаично зацепился за бронзовую ножку столика. – Это все вы виноваты, – заявила она и дернула надоедливый халат. – В чем именно? – Да, в сущности, во всем. – Тогда обвинение выходит чрезвычайно серьезным. – Да-да, и совершенно справедливым. Арсений Сергеевич тихо усмехнулся. Голос у него после полуночи стал ниже, мягче. Или Елене просто казалось. Елене в последнее время все больше и больше казалось, что ей что-то казалось. Тенденция нездоровая. Алексей Александрович, да не поминать бы его в таких специфических обстоятельствах, утверждал, что кажется тогда, когда пытаешься себя отговорить. Елена постаралась вытолкать и супруга, и его многочисленные афоризмы из головы. От них всех отчего-то перед Арсением Сергеевичем было неловко. – И все-таки, – произнес тот, уже внимательнее всматриваясь в Елену, – что вы тут делаете посреди ночи? Елена закатила глаза и понадеялась, что свечного света достаточно для того, чтобы ее изящный жест разглядеть. – Гуляю. – Это я понял, – улыбнулся Арсений Сергеевич – той самой новой для Елены, ребяческой, улыбкой. Она даже смягчилась: – Мне не спалось. Подумала… – ну вот, все-таки она графу навешает лапши на уши. Но не говорить же, что Елена открыла охоту на привидение? – Подумала, пройдусь, так и сон придет. – Помогло? – Не очень, – а вот это уже кристально честно. Так что и Елена улыбнулась в ответ. – У вас ужасно подозрительный дом. – Благодарю, Елена Андревна. Так они и стояли, в дежавю, будто и не расходились у порога Елениной спальни. Хотя, по всем законам логики, расходиться – самое время. Но, к сожалению, Елена заглянула ему в лицо и неожиданно поняла, что уходить-то никуда не хочет. Вообще – ни в комнату, ни обратно в Петербург, ни в собственную жизнь, где ждали и потирали руки господин Гилев, слухи, траур и бесконечное ощущение, будто вокруг Елены кольцом смыкается что-то неприятное и липкое. А тут, в ночном коридоре, был Арсений Сергеевич. Ко всему прочему (и много раз перечисленному) еще и растрепанный. Тоже, кстати, ни на шаг не сдвинувшийся с места. И даже не разомкнувший пальцы на Еленином локте. Боже, подумала Елена, ну подари же ты сил. Потому что – и Елена сию секунду осознала это очень ясно, – если сейчас не сказать хоть что-нибудь важное, она однажды сойдет с ума окончательно. А больше момента может и не случиться. – Арсений Сергеевич... – начала она в состоянии полнейшего аффекта и слабо контролируя разум и, как следствие, язык. Он сразу поднял взгляд. И вот тут произошло ужасное: Арсений Сергеевич, который никогда всерьез не нервничал на Елениной памяти (во всяком случае, не после пылкого восклицания его имени Еленой), занервничал. Совсем чуть-чуть, почти неуловимо. Но Елена слишком давно за ним наблюдала (искоса и незаметно), чтобы не понять. Хватка на ее локте усилилась. Дрогнули ресницы. Даже его дыхание будто стало осторожнее. Господи, да он же боялся! Самым натуральным образом! Эта мысль ударила Елену сильнее явления белого и загадочного нечто у окна спальни получасом ранее. А это явление по Елене, стоит признать, ударило основательно. – Что такое? – совсем тихо спросил он. Елена открыла рот. Потом закрыла. Потом опять открыла, потому что невозможно же жить в этом бесконечном кошмаре полунамеков, недоговоренностей и учтивости. Она вдова, в конце концов, а не монастырская фреска. Можно же хотя бы раз в жизни сказать правду и не трястись над честью, достоинством и гордостью, как осиновый лист на ветру. – Я хотела… – Елена Андревна. – Нет, не перебивайте, Арсений Сергеевич, – решительно помотала она головой. – Я давно хотела вам… – Елена Андревна, – оборвал он вновь, и вот тут уж Елена разозлилась. А потом проглотила воздуха, когда Арсений Сергеевич настойчиво сказал: – Не оборачивайтесь. Она застыла. – Почему это? – Ну, просто не надо, – и брови Арсения Сергеевича сложились в умоляющий домик. Разумеется, после такого любой уважающий себя человек немедленно обернулся бы. Но Елена, к собственному унижению, послушалась. Скорее всего, оттого что сердце уже колотилось где-то в горле. – Там что-то есть? – осторожно уточнила она. – Нет. – Вы меня обманываете. – Да. Елена с трудом подняла глаза к окну – и увидела отражение. За ее спиной, в глубине коридора, стояло белое пятно. Силуэтами оно вновь напоминала женщину. Было ли оно женщиной взаправду, неизвестно – что-то высокое, тонкое, с провалами вместо лица. Белесое и неподвижное. Черт возьми, до зубовного скрежета знакомое. Она почувствовала, как пальцы сами собой вцепились в рукав Арсения Сергеевича. Он накрыл ее руку своей теплой и сухой ладонью. – Арсений Сергеевич, – жалобно прошептала она, чувствуя, как леденеют ноги. – Вы ведь тоже это видите? Он медленно выдохнул и нехотя, но утвердительно хмыкнул. Вот теперь Елене стало совсем страшно. Одно дело – воображение. Впечатлительность, подпитанная нервами и глупой сказкой от искусного рассказчика. И совсем другое – когда твое безумие подтверждает кто-то еще. – Что это такое?.. – лепетала она. – Тише. – Нет, вы мне объясните! Вы ведь не в первый раз с этим сталкиваетесь, да? – Элен. – И в монастыре видели?! – Помолчите, ради Христа. – Да как я могу помолчать, оно же прямо… Но смолкла Елена очень быстро – как только Арсений Сергеевич ловким движением закрыл ей глаза ладонью. По-прежнему теплой и сухой. И живой. Чего точно нельзя было сказать о белом недвижимом пришельце прямо за Еленой. – Не смотрите, – сказал Арсений Сергеевич. Голос его прозвучал так близко, что, узнай достопочтенный дядюшка об этом, непременно стрелялся бы вопреки памяти о губительности дуэлей для человеческого здоровья. Слова опалили висок, может быть, край уха, Еленины щеки очевиднейшим образом покраснели, и очень сподручна теперь была ночная темнота. Ни о каких привидениях мыслей больше не было. Мыслей не было вообще – Елена перестала дышать и впитывала момент с позорной благодарностью. Другая ладонь легла ей на спину, вела сверху-вниз и снизу-вверх по очереди, успокаивая. Только вот Елена совершенно не успокаивалась. Совершенно наоборот. С каждым медленным движением чужой ладони делалось только хуже. Или лучше. Что, в сущности, одно и то же, если речь идет о чувствах неприличных, несвоевременных и крайне плохо влияющих на сердечный ритм. Елена стояла, прижатая спиной к Арсению Сергеевичу, и с мучительной ясностью понимала, что, случись сейчас конец света, она, пожалуй, заметит его не сразу. – Оно ушло? – спросила она шепотом, едва справившись с голосом. – Почти, – шепотом же ответил Арсений Сергеевич. – Что значит «почти»? – То и значит. – Ненавижу, когда вы разговариваете загадками. – А я ненавижу всякую нечисть. Однако же мы оба вынуждены терпеть. Елена нервно фыркнула. Получилось жалко. Арсений Сергеевич осторожно опустил ладонь с ее глаз, но руку со спины не убрал. И правильно, потому что ноги у Елены по-прежнему были совершенно непригодны для удержания ее трясущегося тельца в вертикальном положении. Коридор снова выглядел обыкновенным. Темным, тихим, с длинной дорожкой ковра и лунными пятнами на полу. Никакой белой женщины. Никаких больше ужасов, если не считать собственное отражение в стекле – бледное, растрепанное и до крайности компрометирующее. Елена сглотнула: – Если вы сейчас скажете, что мне показалось, я могу вас стукнуть подсвечником. Исключительно следуя рефлексу. – Не скажу. Страх отступал, оставалось только одно – они оба с ума посходили. Очевиднейшим образом. Массовое сумасшествие, бывает же такое? Нет на них гадкого Бейнаровича – тот бы явно пришел в восторг от всего происходящего и сделал бы тысяча и один вывод о душевном состоянии Елены и достопочтенного графа. – Это был дух? – спросила Елена, а Арсений Сергеевич устало пожал плечами. – Тот, из монастыря? – ответ был тот же. – Почему он меня преследует? Нет, подождите, это не тот вопрос. Елена покусала губу, беспомощно огляделась. Вокруг по-прежнему царила огромная ночь. Маятник тикал, ветер гулял за окном, чертов монастырь, прости Боже, абсолютно точно стоял и не колыхался, лес чернел неизвестностью. Арсений Сергеевич терпеливо ждал. – Почему вы… – Елена вовремя проглотила «тоже». – …видели эту нечисть? – Возможно, я ей приглянулся, – попытался ухмыльнуться Арсений Сергеевич, но Елена угрожающе приподняла подсвечник. – У вас есть тайна, – констатировала она. Арсений Сергеевич всем своим существом выразил неопределенность, в которую ни капли не верилось. Елена подумала немного и выпалила наконец то, что зудело под кожей весь этот длинный день: – Откуда у вас такой… разнообразный дамский гардероб? Граф, кажется, опешил. Моргнул – редкое, между прочим, зрелище. – Прошу прощения, Елена Андревна? – Это вы преждевременно, – отмахнулась она. – Вы не подумайте дурного, я очарована. И платьями, и вашим… м-м… гостеприимством. Но откуда такая, если позволите выразиться, коллекция? Арсений Сергеевич с минуту глядел на Елену, как на умалишенную. Елена держалась с достоинством. Арсений Сергеевич почесал бровь: – Моя кузина гостила здесь летом. И оставила половину гардероба, потому что собиралась вернуться через неделю. С тех пор прошло два года. Елена подозрительно сощурилась. – Кузина. – Все верно, Елена Андревна. – И никакой безумной супруги в потайной комнате? – Пока нет. – Жаль. В смысле – это бы многое объяснило. Он покачал головой. А потом вдруг осторожно запахнул на ней халат плотнее – тот снова разошелся на груди, пока Елена размахивала подсвечником в ходе дознания. Движение вышло таким спокойным и естественным, что у нее перехватило дыхание сильнее, чем от призрака. Елена отчего-то остро почувствовала себя хозяйкой усадьбы. – Тогда что за тайна? – спросила она на грани слышимости, не отрывая взора от его лица. Арсений Сергеевич ответил прямым взглядом – глаза в глаза. Нужно ли описывать, как перевернулось все Еленино нутро, дрогнули поджилки, на мгновение замерло сердце и прочие метаморфозы? Не нужно, все и так ясно. Ответил Арсений Сергеевич так же тихо: – Я ведь не спрашиваю о ваших секретах. И вы, Элен, очень прошу… не спрашивайте о моих. Страх как хотелось спросить. Невыносимо хотелось. И хотелось настоять. Сделать какую-нибудь безрассудную вещь: тряхнуть графа как следует, например. Или хотя бы схватить его за рукав и потребовать, чтобы он наконец перестал быть загадочным. Хотя бы из уважения к чужой нервной системе. Однако в его голосе не звучало и доли лукавства, только самая настоящая просьба. И, спроси Елена взаправду, напрямую, он ответил бы – она была уверена в этом на сотню процентов. Он бы не отшутился, не увильнул бы на этот раз, не увел бы тему в сторону погоды или международных новостей, как он филигранно умел это делать. Честно ответил бы, Елена знала. И именно поэтому спрашивать не стоило. Алексей Александрович однажды заметил за завтраком: «Есть вопросы, дорогая моя Елена Андревна, которые прекрасны исключительно до получения ответа». Тогда речь шла о происхождении подозрительной паштетной массы в парижском ресторане, но сейчас мысль тоже подходила. Елена опустила глаза. – Хорошо, – сказала она наконец. И Арсений Сергеевич будто выдохнул. Разговаривать и продлевать эту безумную ночь более не хотелось. Елену вознамерились проводить до комнаты повторно (от греха подальше), и уж теперь она ни капли не противилась (по той же причине). Они вернулись к ее двери молча. И медленно, потому что свеча догорала, и ступеньки плохо просматривались. Арсений Сергеевич шел впереди, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, не отстала ли она. Елена, цепляясь за перила, думала о том, что этот дом никогда больше не будет для нее просто одной из усадеб старого знакомого. Что теперь в каждом углу, в каждой тени ей будет мерещиться белое платье, запах свечей и его голос. И что теперь, как чудилось, стены впитали досадливое ощущение чего-то упущенного. Распрощались несколько расторопно и скомканно, не попытавшись задержаться на пороге за глупой беседой ни о чем. И только когда его шаги стихли в глубине коридора, Елена зашла в комнату, прислонилась спиной к двери и очень тихо, очень благородно выругалась. Спала она крепко и без сновидений.

***

Уезжали поздним утром. Небо затянуло серым, лес шумел влажно и сонно, а усадьба при дневном свете выглядела почти обыкновенной – будто не бродили по ночам белые безликие духи, не случались разговоры шепотом и не рушилась Еленина душевная организация с ужасающей регулярностью. Антон, посвежевший и преисполненный смутного раскаяния за вчерашний коньяк, расхаживал по крыльцу и уверял, что чувствует себя превосходно. – Голова только... – признавался он. – Но это, вероятно, от атмосферы. Тут воздух особенный. – Это от коньяка, – сухо уточнила Елена. – Элен, ты всегда так беспощадна к человеческим слабостям! Елена уже была одета в свое дорожное пальто, теплое и некрасивое. И, разумеется, она была не в настроении. Настолько не в настроении, что даже не стала спорить с братом дальше, а просто отвернулась и уставилась на дорогу, которая вела прочь. Арсений Сергеевич стоял чуть поодаль, в темном пальто и перчатках, и слушал перебранку с выражением лица, которое Елена уже ненавидела всей душой. Потому что по такому выражению лица никак нельзя было понять – забавляет его перебранка или он просто вежливо терпит. Скорее первое. От этой мысли стало неожиданно приятно. Лакей уже укладывал вещи – Арсений Сергеевич снарядил гостинцами в путь и к обеду по прибытии, – кучер ворчал на дорогу, ветер трепал оголевшие ветви, а Елена стояла на ступеньках и мучительно не хотела уезжать. Это было до крайности нелепо. Она ведь провела здесь всего ничего, пару дней, и большую часть времени либо пугалась привидений, либо исходила страданиями от собственных чувств. И тем не менее Петербург, забрезживший в перспективе, казался сейчас особенно серым. Скучным и ненужным. – Я наведу справки о Гилеве, – негромко произнес внезапный Арсений Сергеевич, когда Антон отвлекся на спор с кучером. Спорили они о том, стоит ли объезжать яму или можно проскочить – Антон, кажется, был за второй вариант. – И о том, почему он проявляет столь деятельный интерес к вашей персоне. – Вы полагаете, причины есть? – У господ вроде Гилева причины есть всегда… – Утешительно, – фыркнула Елена. – …Но я постараюсь выяснить, насколько все это серьезно. Она помолчала, поджав губы. На легком прохладном ветру пальцы леденели, невзирая на перчатки. – А если серьезно? Арсений Сергеевич помедлил. И даже заложил руки за спину. – Тогда я вам сообщу, – ответил он. Елена кивнула. Она чувствовала, как в груди разрастался тяжелый, липкий ком – смесь благодарности, страха и еще чего-то, чему она боялась дать название. – И еще, – сказал Арсений Сергеевич, переходя на тихий, почти шепотный тон. – О том, что было ночью… Может быть, не стоит вспоминать? Елена подняла на него глаза. И уже открыла рот, чтобы ответить привычно – остро и с вызовом, – но что-то остановило. – А что было ночью? Арсений Сергеевич задержался неопределенным взглядом на лице чуть дольше необходимого. – Благодарю вас, Елена Андревна. Это… разумно. – Да-да. Безусловно. – Да. Антон к этому времени уже проиграл спор кучеру и теперь мрачно карабкался в экипаж, бормоча что-то о том, что «все равно проскочили бы, если бы не трусы». Арсений Сергеевич помог Елена забраться в кабину (Антон вообще никуда не годен), сжал на прощание пальцы, коротко кивнул. Дверца захлопнулась, экипаж тронулся. Антон какое-то время бубнил что-то нудное о монастыре, а после задремал, положив голову на стенку и тихонько посапывая. Елена смотрела в окно, пока усадьба не скрылась за поворотом, а потом еще долго вглядывалась в поворот. На душе скребли кошки, какие-то особенно крупные, трагические и, вероятно, породистые. С ужасно острыми когтями. Забывать о времени, проведенном здесь, Елена совершенно не хотела. И меньше всего – о ночи с привидением.