Слухи и скоропостижность

– И что ему надо? – Я понятия не имею! Хмурь опустилась на Петербург, сентябрь наступил. Первые недели успели порадовать остатками солнца и благостной погодой, но следом с завидным постоянством заморосили дожди, а ветер принялся гулять по набережным, разнося запах первой опавшей листвы по нагретой за лето мостовой. Елена, вернувшаяся в столицу, казалось, вечность назад, никак не могла привыкнуть к этой родной промозглой ласке – после парижских бульваров и воронежских просторов осенний Петербург казался ей то ли огромным театром, то ли парадным залом, зябким, словно хозяева пожалели отопления. А еще – рассадником сплетен, как выяснилось. На всякий случай Елена продолжала блюсти траур, однако же с меньшим усердием. Черные платья окончательно сменились темно-серыми, темно-синими, темно-пурпурными, кружева стали чуть более игривыми, а ленточка на шляпке позволяла себе изредка поблескивать серебряной нитью. Елену такое разнообразие радовало, тогда как окружение вряд ли присматривалось. Впрочем, в светском обществе Елена появлялась редко и с неохотой, и вот почему. Благородное общество относилось к молодой вдове с настороженностью и несколько растерянно, и при любом другом стечении обстоятельств – например, если бы не самой Елене пришлось вдовствовать, – она поступала бы точно так же. С одной стороны, жалко. С другой – не совсем понятно, что с ней теперь делать. Звать на балы? Нельзя – траур. Приглашать в театр? Неловко. Оставить в покое? А вдруг оскорбится? В общем, Елена и сама была не рада своему положению, но выхода не видела. Оставался, конечно, Антон, отношения с которым вскоре после возвращения из имения потеплели – Елена была женщиной с хорошей памятью, но отходчивой, если дело касалось дорогих сердцу людей, – однако же и он никак не мог усидеть на месте, а Елена и не собиралась держать брата на привязи. Арсений Сергеевич заезжал, но редко. Всякий раз он проявлял присущую учтивость и мягкое настроение, сохраняя приличия, чтобы не задеть тонкие струны души благочестивой вдовы, но позволяя себе больше вольностей, чем остальное растерянное и с трудом подбирающее слова благородное окружение. Отчего Елене, безусловно, дышать было легче. Но в Арсении Сергеевича взгляде возник новый оттенок – задумчивый, оценивающий, – и оттенок этот время от времени заставлял Елену неуютно вести плечами. Дмитрий же Темурович, по всей видимости, исчерпал все доступные отсылки на недуги – мигрень была, простуда окончилась, а с прихватившей спиной все же невозможно лежать месяцами, – а посему пришло время вспомнить о долге перед Отечеством (каковым бы он ни был) и вернуться к посещению Министерства. Не исключено, что тягу к служению Родине подстегнуло письмо от Столыпина, а Петр Аркадьевич дважды писать не привык. Так что дни тянулись тихо, однообразно и немного тоскливо. До поры до времени. – И больше он ничего не сказал? – вновь спросила Елена, наблюдая за тем, как Антон мерял шагами комнату. – Ничего. – А может, он все-таки по твою душу? – Элен! – Антон возмутился и даже развел руками. – Он внятно представился… – А ты так и не смог ничего внятно мне сказать! – вспылила Елена. Антон постоял, поглядел обиженными глазами на Елену – Елена демонстративно устремила взгляд в окно, на улицу, где снова лил дождь и, кроме этого, не происходило ничего примечательного, – выдохнул, согласно кивнув, и повторил: – Сергей Анатольевич Гилев. Надворный советник. Из Особого отдела. – То есть не сыск? – прищурилась Елена. – То есть Тайная канцелярия! – прошипел Антон, вмиг растеряв едва лишь собранную выдержку. Он продолжал бегать от стены к стене, Елена провожала его взглядом, обхватив плечи руками. Беспокойство Антона было понятно – никому бы не хотелось, чтобы в дом, да с утра пораньше, да без предупреждений и извещений заявился незнакомый господин из Особого отдела. Тем более Антону, который и так время от времени ронял репутацию, но который (по той же причине) водил обширные знакомства в Департаменте полиции в надежде быть уведомленным о подобных визитах заранее. Говоря более глобально, о Доме на Фонтанке одни говорили с придыханием, другие – с отвращением, третьи – вообще предпочитали не говорить, дабы не накликать неприятностей. Елена никаких связей ни с Департаментом полиции, ни с «голубыми мундирами», ни с охранными отделениями не водила. И заводить не стремилась. А возвращение в Петербург все чаще ей казалось опрометчивым шагом, достойным недалекого ума и импульсивной натуры. Впрочем, скривилась Елена про себя, если о недалекости нечего и говорить, то импульса ее характеру хватало. – Я что, похожа на заговорщицу? – нервно хмыкнула она то ли себе, то ли Антону. – Или на шпионку? С какой стати мне с ним вести беседы? – Я не знаю. – А может, он ушел? – Он настаивал. – А может… – Элен, – тряхнул Антон руками – осанка его совсем сгорбилась, челка растрепалась, а нос выглядел стремительным, – честно мне скажи, ты что-нибудь об этом знаешь? – Елена помотала головой. – Тогда нам и сомневаться нечего, да? Примем его. В конце концов, он уже долго ждет… – Я не хочу. Она и правда не хотела, и это мягко сказано. У Елены даже подрагивали пальцы – настолько она распереживалась. Настолько распереживалась, что перестало хватать воздуха – мучительно захотелось распахнуть окно. Она потянулась к ручке на створке, подергала, но та не поддавалась, и с губ сорвались страшные, совершенно не достойные благочестивой вдовы, у которой в роду Государь, ругательства. – Сейчас ты все поломаешь, – Антон Елену от окна отодрал. – Спокойно. Чего ж ты так разнервничалась? – Мне дурно! – Тебе не дурно, не выдумывай. Так, – он провел рукой по лицу, некрасиво оттянув нижние веки. – Так, примем его. Поговорим. Втроем! Я тебя одну с ним не оставлю, слышишь? Если что, отправим за дядей… – Не надо дядю! – Тогда не отправим, – быстренько согласился Антон. – Не бойся. Не бойся, Элен. Говорить буду я. Они спустились вниз, во французскую гостиную, где Елена пила кофе в ночь своего возвращения. Гость уже был там – стоял у окна, заложив руки за спину, и рассматривал сад вроде без особенного интереса. Возможно, размышлял, где мог быть закопан труп. Господа из Особого отдела, надо думать, обладали недурным умом и выдающейся наблюдательностью, так что очень хорошо, что близ любимого Еленой сиреневого куста никаких трупов закопано не было. Насколько Елене было известно. Господин из Особого отдела оказался мужчиной средних лет, гладко выбритым и с легкой проседью в тщательно приглаженных волосах. Платье было гражданским – жилет, сюртук, котелок на подоконнике, – а ведь Елена уже напридумывала себе мундиров и череду орденов во всю грудь. Трость присутствовала, чинно пристроилась у спинки кресла. Куда же без трости. Строгий, статный, с безупречной осанкой, которую обычно называли выправкой. В этом господине не было ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом, но именно поэтому взгляд за него цеплялся. Когда же господин из Особого отдела, заслышав шаги, обернулся и взглянул на Елену, она поняла: темные у него глаза, такие глаза зрят внутрь и насквозь, и пускай цвета радужки разглядеть не представлялось возможным, она была уверена, что глаза эти – темные. – Князь, – сказал господин из Особого отдела, как только Елена и Антон ступили на пол с последней лестничной ступеньки. Поклонился, но без подобострастия. А лучше бы с ним, так Елене было бы спокойнее. – Княгиня, ваша светлость. Благодарю, что согласились принять меня. И прошу прощения, что вторгаюсь в ваше утро. Голос у него был мягким, спокойным, взвешенным даже, а каждое слово так складно обращалось в звук, что Елена чуть было не расположилась к гостю. Но тут же себя одернула: вот так и залетают пташки в клетку. Так и следуют крысы за дудочником. Так и попадают зайцы в капкан. Никакие интонации Елену, недурно сведущую в искусстве охоты, не заманят. Поэтому Елена лишь кивнула. Антон с несвойственным ему хладнокровием каждое складное слово проигнорировал. Гость не унывал: – Позвольте представиться, – это однозначно было обращено к Елене, потому что господин продолжал немилосердно препарировать ее темными глазами. – Надворный советник Гилев, Сергей Анатольевич. Особый отдел Департамента полиции. К вашим услугам. – Чем обязаны? – протянул Антон так лениво, что Елене стало завидно. Сама она может и хотела выдавить нечто колкое, но горло словно бы пережало. Посему Елена лишь молча и послушно, следуя указанию Антона, опустилась в кресло. Антон стал позади. Присесть надворному советнику Гилеву Сергею Анатольевичу не предложили. Это его совершенно не смутило. – Позволю себе быть откровенным, – начал он, плавно скользнув от окна ближе к креслу, его поступь увязла в мягкой ткани ковра. – Речь пойдет о весьма деликатном предмете, который, к несчастью, не терпит отлагательств. – В таком случае, – сухо заметил Антон, – вы, вероятно, объясните, каким образом он касается моей сестры. – Непременно, – кивнул надворный советник Гилев. И всем корпусом повернулся к Елене: – Ваша светлость, позволите? Елена не позволила. То есть не успела. Язык пересох, и она боялась, что если откроет рот, то выдаст себя – чем? Непонятно. Но выдаст. Еще и Антон всполошился: – Моя сестра будет слушать, – отрезал он. – Разговаривайте со мной. – Разумеется, – согласился Гилев легко, словно совершил уступку. Но взгляд его задержался на Елене чуть дольше, чем требовалось (и чем, возможно, было допустимо в рамках этикета), и она почувствовала себя мышью, которую кот решил не есть сразу, а сначала немного подразнить. Тут же в голову пришла мысль, что надворный советник Гилев, вероятно, отлично питался, хотя таких господ Елена всегда представляла серолицыми, осунувшимися и измотанными тяжким трудом на благо безопасности народа и Государя. Ан нет. В самом расцвете человек. – Однако предмет касается непосредственно княгини. – Говорите. Далее – пауза, ужасно долгая. За эту паузу Елена успела хлопнуть ресницами трижды, если не четыре раза. Надворный советник Гилев при этом не отводил взора от Елениного лица, и чем дольше он глядел, тем громче билось ее сердце. В один момент она испугалась, что все вокруг услышат. Узнают. И, чего доброго, поймут. – По Петербургу, – начал Гилев, – имеют хождение… разнообразные толки относительно обстоятельств скоропостижной кончины князя Алексея Александровича Сапрыкина. Елена, не выдержав внимания господина надворного советника, которое с каждым словом становилось все острее и пронзительнее, потупилась. – Общество, как вы знаете, склонно к воображению. Столица, свет скучает, – продолжал он, растягивая слоги. – В частности, высказываются предположения, что смерть не была естественной. Вот тут уж Елена замерла. Кошмар, думала она. Это кошмар, ей снова все снится. Она лишь надеялась, что не дрогнуло лицо. Хотя щеки, кажется, побелели. Или покраснели? Она не могла разобрать. В зеркало, к сожалению, не посмотришься. – Предположения общества, – холодно отозвался Антон, – не входят в круг наших интересов, – потом подумал и добавил: – Ваше высокоблагородие. На это Гилев наметил улыбку и учтиво склонил голову. – По обыкновению нет, – согласился он. – Однако в данном случае речь идет о лице высокого положения, значительного состояния и… об определенных обстоятельствах, сопутствующих событию. – Вы выражаетесь удивительно расплывчато, – заметил Антон, и такой тон от него Елена слышала только в детстве, когда тот защищал Елену перед отцом после разбитой вазы эпохи какой-то древнейшей династии китайских императоров. Это было почти трогательно. – Стараюсь быть деликатным. – Не утруждайтесь. Гилев вновь едва заметно улыбнулся. На этот раз улыбка вышла странная – не то насмешливая, не то сочувственная. Елена не могла определить. И это ее раздражало бы, если бы страх не расползался холодом от кончиков волос до кончиков ногтей. – В таком случае позволю себе уточнить. Высказываются версии, что князь Сапрыкин был лишен жизни. – Гилев помолчал, давая смыслам впитаться. Слова его, как ни странно, по-прежнему были выверенными и складными. Сколько раз на дню он подобное обсуждал, и в быту, и по долгу службы? А обсуждал ли? Длинен ли послужной список надворного советника Сергея Анатольевича Гилева? Успешен ли? Если да, то Елена угодила в западню. – Способы, разумеется, варьируются. Яд, огнестрельное оружие, холодное… общество изобретательно. – Достаточно, – оборвал перечисление Антон. И заботливо сжал Еленино плечо, словно беспокоился, что ей взаправду подурнеет. Хотя из них двоих от вида мертвой дичи обычно дурнело Антону. Елена была в этом смысле… покрепче. Она, не поднимая головы, подумала, что общество действительно изобретательно. И, надо признать, не без вкуса. По крайней мере, никто не предположил, что Алексей Александрович утонул в ванне. Это было бы совсем уж мелко. – И, – спокойно продолжил Гилев, – в этих предположениях фигурирует имя вашей сестры. Надобно первым поездом в Париж – так подумала Елена. А можно и в Лондон. В Африку? Да без разницы. Еще она подумала, что, если б ей действительно стало дурно, вот прямо сию минуту, было бы очень славно. Но, к несчастью, никак не дурнело. Напротив – ум был отвратительно ясен, а оттого мысли целым роем жужжали в голове. Не принося, впрочем, никакой пользы, поскольку Елена сидела в кресле, а выход из комнаты заслоняла строгая и статная фигура надворного советника Сергея Анатольевича Гилева. Западня, да. Антон тем временем вышел из-за спинки Елениного кресла и шагнул вперед. Всем телом напрягся, даже воздух вокруг стал колючим. – Я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что произносите, – говорил Антон, а Елена им восхищалась. Ей, в общем-то, более ничего путного не оставалось. – В полной мере, – отвечал Гилев. – Именно поэтому я здесь, а не… в ином месте. И мне бы очень любопытно было узнать, что же на это скажет ее светлость. Превозмогая страдания, Елена воззрилась на Гилева. На мгновение показалось, что она сейчас скажет что-нибудь неподобающее. Например, «катитесь-ка вы в тартарары, ваше высокоблагородие» или «да чтоб вас черти драли, крыса вы канцелярская». Или хотя бы «а может нам всем дружно чайку испить?» Но она не сказала. Сдержалась. Собрала все свое воспитание, всю выдержку, все уроки этикета – и выдавила: – Полная чушь… Недоразумение. Собственный голос она не узнала. Антон, однако, одобрительно кивнул, словно именно подобного и ожидал – и от этого Елена мигом растеряла остатки восхищения главой, чтоб его, рода и захотела запустить в него чем-нибудь тяжелым. – Вы слышали, – добавил Антон, с вызовом вскинув голову. – Отчетливо и однозначно, – согласился Гилев. – Однако недоразумения, как показывает практика, имеют склонность проясняться. – И вы явились их прояснять? – Отчасти. – В моем доме? – В вашем доме, – подтвердил Гилев. Непрошибаемый господин. – Спешу заверить, в наиболее корректной форме. Из всех прочих форм. Антон сжал губы до побеления. Елена заметила, как дернулся его кадык – он тяжело сглотнул. Сглатывал, как перед дуэлью. Хотя на дуэлях Антон не бывал ни разу. Хотя и Елена не бывала. Откуда она тогда, спрашивается, осведомлена, как сглатывают дуэлянты? Чепуха какая. – Моя сестра – вдова, – распалялся Антон. – В трауре. И, смею заметить, находится под покровительством семьи, чьи связи вам, без сомнения, известны. – Кому же не известны ваши связи, Антон Андреевич, – кивнул Гилев, который из Особого отдела и который, казалось, вцепился в несчастную, страдающую Елену как клещ. – Именно поэтому разговор происходит в таком виде. Он вновь чуть повернулся к ней. Вновь пустил в ход свой пронизывающий взгляд, и Елена вдруг почувствовала себя очень маленькой. Словно ее судьба решалась здесь и сейчас, а она уже упустила все шансы и не имела более никакой власти над чужим решением. – Ваша светлость, – говорил Гилев, – я не располагаю доказательствами. Лишь слухами. Но слухи, к несчастью, имеют свойство разрастаться и обрастать плотью, если ими не заниматься. Вы желаете высказаться? Да не желала Елена высказаться. Ни коим образом. – Я... – начала она без единой умной мысли в голове. – Я полностью согласна с братом. Да. Полностью. Абсолютно, – затихла, подумала и ввернула для убедительности: – Совершенно. Гилев приподнял бровь. – Вот как. Значит, вам нечего добавить? – Мне нечего добавить, – подтвердила Елена. И кивнула. И еще дополнила: – Абсолютно нечего. У меня траур. Сейчас мои думы сводятся только к ленточкам. Траурным. Да. – К ленточкам, – повторил Гилев с непроницаемым выражением лица. – Понимаю. Елена подумала, что Гилев, должно быть, и правда прекрасно понимал, как она себя чувствовала. Считывал своим острым взором. И, казалось, даже немножко сострадал – либо Елене мерещилось. Но это не мешало ей желать господину из Особого отдела пропасть пропадом, в тартарары или ко всем чертям – как душе угодно. – В таком случае, – подвел итог Гилев, подхватив котелок с подоконника и сжав набалдашник трости, – позвольте считать, что на данный момент я получил исчерпывающие ответы. – Да никаких ответов вы не получили, – тут же влез бойкий Антон. – Я так и выразился, – преспокойненько парировал Гилев. Он поклонился. Сперва Антону. Затем Елене – чуть глубже. Елена предпочла не вставать – много чести этому надворному советнику, – однако заметила, как его пальцы на мгновение задержались на спинке ее кресла – веером, едва касаясь. – Ваша светлость, – сказал он мягче, чем прежде, что, вопреки всему, подкупало, – должен заметить, что нахожу происходящее крайне прискорбным. – Да-да, я тоже, – пролепетала она, отчаянно рассматривая узор на шторах. – Крайне, крайне прискорбно. Это все. – Вам совершенно не подходит быть предметом расследования. До свидания, Елена Андревна. Князь, честь имею. Он направился к двери, не оглядываясь. Наверное, это тоже был такой прием. На что бы он ни был направлен, работал, по ощущениям, метко. – Впрочем, – бросил надворный советник уже на ходу, – на время прошу считать себя под моим личным наблюдением. Дверь закрылась. Щелкнула ручка. Немного погодя послышалось, как хлопнула за гостем парадная дверь. Антон выдохнул со свистом, будто до этого дышал через силу. Потом грузно опустился в кресло напротив Елены и уставился в одну точку посреди ковра. – И что это было? – спросил он наконец. – Надворный советник, – ответила Елена. Голос вернулся к ней, но звучал как-то чужо. Да и сама Елена себя почти не ощущала. Да и в голове было пусто. – Сергей Анатольевич. Ги-лев. – Это-то понятно, – машинально отмахнулся Антон. А следующее говорил через паузу, словно вспоминая заученный наизусть текст: – Надворный советник. Из Тайной канцелярии. Который считает, что ты… ну. Что ты убила… – Он не так сказал, – поморщилась Елена. – Он намекнул. – Он много на что намекнул. Посидели еще. Утро не дотянуло до полудня, даже позавтракать не успели, а усталость неумолимо опустилась на плечи и налила конечности чугуном. Свет, хоть и по-осеннему неяркий, раздражающе бил в глаза, и Елена прикрыла лицо ладонью. Дышать по-прежнему было тяжело, хотя воздуха хватало – по ногам полз сквозняк, слуги, должно быть, проветривали дом. Антон не шевелился минут пять, если не десять. Потом тихо спросил: – Эти слухи... они хоть отчасти правдивы? – на что Елена пожала плечами. – Ты имеешь к этому отношение? – Антон… – Я понимаю, – заверил он, хотя Елена в этом сомневалась. Она и сама, если честно, с трудом понимала, что он там понимал. – Я все понимаю. И все же… – Ах, не знаю, что и сказать, – вяло вывернулась она. – Ну, если есть что сказать, ты лучше скажи. – Все так сложно, – попыталась Елена вновь, но без особой надежды. – Да нет, Елен, довольно, м-м… Однозначно. Тяжело крутя глазными яблоками, Елена медленно подняла глаза – Антон, видимо, решил пробуравить в ней дыру. Долго смотрел, так долго, что Елена успела подумать: сейчас он спросит снова – прямо, без обиняков, и ей придется отвечать. Или врать. Или… Антон и спросил: – На природу не желаешь выехать? Елена желала.

***

Ехали они, разумеется, без всякого толка, но с большим намерением. Выехали еще засветло, но осенний пасмурный Петербург вновь укрылся тучами и раз в полчаса разражался противным мелким дождем. Елене было, в сущности, все равно куда ехать. Хоть на край света, хоть в монастырь, хоть на край света в монастырь – лишь бы не вянуть в городе, где в любой момент на порог могли заявиться все чины Департамента полиции разом с повторным визитом. Или, того хуже, сам надворный советник Гилев со своей полупрозрачной улыбкой и складными, выверенными словами. Антон же, напротив, имел план. И план этот он излагал с пугающей обстоятельностью. Такая обстоятельность обычно означала, что сам он в свои измышления до конца не верил, но питал большие надежды на то, что убедит хотя бы окружающих. – Видишь ли, – начал он уже на второй версте, – Ирина Николавна… то есть графиня Кузнецова питает, как мне представляется, склонность к делам возвышенным. Я имею в виду – не то чтобы мне именно представляется… Это факт. Вернее, я сужу по рассказам. Я имел счастье обсудить с ее сиятельством очень широкий круг тем, в числе которых… – Антон. – Да, говоря коротко, графиня Кузнецова – особа тончайшей душевной организации. Я тебя, Элен, заверяю. На нее большое впечатление производит благотворительность. И прочая помощь нуждающимся. А особенное сочувствие, Элен, она питает к всякого рода… м-м… монастырям. Понимаешь ли, монастыри – и это наше с графиней общее мнение, ты не подумай, – апогей чистоты помыслов. Ну то есть одна только мысль о монастыре лично во мне вызывает неудержимые порывы к альтруизму. – Это распространенный феномен, – равнодушно отозвалась Елена, не отрывая взора от окошка. За окошком уныло тянулись деревья. Даже построек не осталось. Редкостная пустошь. – Вот и я так считаю. Я, собственно, к тому, что… – Антон махнул рукой куда-то в сторону горизонта, стукнув костяшками по стеклу, – есть один монастырь. Пришел в упадок, мне сообщили источники. Я подумал – восстановить. – Разумеется, – кивнула Елена. – Что может быть естественнее. Антон не уловил. – Но пока что, – добавил он, – осмотрим. Цель прогулки располагалась не так далеко от столицы, поскольку альтруизм альтруизмом, а колесить за три океана Антону совершенно не хотелось. Более того, они рассчитывали вернуться домой тем же днем, так что сборы случились спешные. И очень уместно – в один прекрасный момент дорога совсем испортилась, так что экипаж потрясывало на ухабах и ямах, и если бы Елена решила прихватить чемоданы с вещами, те попросту вывалились бы из багажного отделения. В дороге Антон продолжал рассуждать о том, что женщина, способная оценить благотворительный порыв, достойна если не руки, то хотя бы уважения. И сердца, разумеется. В общем, всего достойна. Они оба делали вид, что утром ничего не произошло, и если Антон сам себя увлекал рассуждениями о высоком, то Елена предпочла отмалчиваться. Но она все же ловила его косые взгляды и сжималась в комочек, когда Антон, будто бы решившись, распахивал рот, однако всякий раз момент ускользал, и обсуждение так и не завязывалось. Скорее всего, как думалось Елене, Антон еще ничего не понял (с ним случалось что-то не понимать). Не понял, что конкретно происходило, и не понял, как на происходящее реагировать. Или боялся – закапывал голову в песок, как страус. И славно, что тему обходили стороной – но однажды ведь Антон решится. Ну а пока он пытался себя вести как ни в чем не бывало. И болтал без умолку. Елена слушала вполуха, кивала в нужных местах и думала о своем. А думала она о господине Гилеве. О том, как далеко простиралось его «личное наблюдение». Были ли у него шпионы в каждом переулке? Завербовал ли он горничных? Подкупил ли кучера? Сидел ли сейчас в придорожном кустарнике филер с блокнотом и биноклем, записывая каждый чих ее светлости? Или, может быть, наблюдение велось с более изощренных позиций – например, с воздушного шара? С дирижабля? В голову лезли самые неподобающие для княгини мысли, и Елена ругала себя за разыгравшееся воображение. Успокаивало одно: если Гилев и правда использовал аэростаты, то на него, должно быть, работала добрая половина бюджета Департамента полиции. А бюджеты имеют обыкновение истощаться. – Элен, ты слушаешь? – М-м? – она встрепенулась. – Да, конечно. Графиня, рука, сердце. Шарман. К осмотру подлежащего восстановлению монастыря они приступили ближе к вечеру. Здание возникло не сразу – сперва показался лес, темный, плотный, раскинувшийся слишком близко к дороге. Потом – ограда, обвалившаяся местами, с проломами, через которые свободно проходил ветер. И уже за ней – сам монастырь: приземистый, тяжелый, с потемневшими стенами, с монументальным куполом, который вызывал благоговение от одного лишь взгляда на заслоняющую небо маковку. И все это благолепие располагалось на холме, а потому, с одной стороны, служило самым центром местной розы ветров, с другой стороны, предполагало некоторое карабканье по влажной земле и камням – природным либо осколкам рукотворных. С третьей стороны, вид с холма открывался красивейший – лес, уходящая вдаль, за горизонт, дорога и низкое, неумолимо темнеющее небо. Злой ветер дул со всех сторон, нещадно деря юбку и заставляя Елену придерживать шляпку. Антон же был налегке (без шляпки, по крайней мере), а потому его воодушевленное настроение ничто не могло испортить. – Великолепно! – радовался он, перекрикивая ветер, спотыкаясь на камнях и поскальзываясь на хлюпающей земле. Елене было очень жаль Антоновы модные английские ботинки. – Есть, конечно, над чем работать, но ведь такова была цель! А, Елен? Что думаешь по этому поводу? Елена ничего по этому поводу не думала, она покорно тащилась за братом, проклиная момент слабости, когда приняла решение ехать на осмотр монастыря. Монастырь этот был давно заброшен, всеми покинут и не просто пришел в упадок – он в упадок скорее рухнул с большого разгона. Стены местами обвалились, местами покрылись мхом – зеленым, жирным, – и кое-где он спускался вниз длинными космами, напоминая бороды отшельников. Кованые решетки на окнах заржавели, но держались, хотя у Елены не было сомнений, что потяни она без капли усилий, и те развалятся в руках. Тропинок не было, даже намеков на них не находилось. Сорняки цеплялись за подол, трава шуршала, где-то хрустело под ногами, и вся эта местность навевала мысли о вечном. С другой стороны, а какие еще мысли должен навевать монастырь? Пусть и необитаемый. – Здесь можно расчистить, – говорил Антон, бегая изнутри наружу, отходя, подходя, прицеливаясь и прицениваясь. – Здесь перекрыть. Колокольню укрепить, возможно. Своды, конечно, придется… Уследить за перемещениями главы, чтоб его, рода не представлялось возможным, а монастырские внутренности, держащиеся на Божьем слове, вероятно, в буквальном смысле, вызывали скуку. Елена вышла во двор и обошла монастырь кругом. Стена с северной стороны была почти целой, зато с западной ветер гулял так, что Елена пожалела о своем легком пальто. Пришлось закутаться плотнее, но холод лез за шиворот, под юбки, в самые неожиданные места. Поежившись, она откинула голову и осмотрела глазницы окон – сплошная темень да пустота. И слава Богу, решила Елена поначалу. Потом, поразмыслив, решила, что, пожалуй, не совсем. Ощущение было неприятное. Чудилось, что с самого приезда за ними следили. Или конкретно за Еленой – со всех сторон, из каждой щели, из-за каждого валуна, куста, дерева и полуразвалившейся стены. Елена всегда отличалась красочным воображением, это отмечал и папенька (с гордостью), и дядюшка (когда ругался). Вот и теперь, вероятно, бурное утро играло злую шутку. Не мог же надворный советник Гилев уцепиться за днище экипажа, как мальчишка, или сложиться аккуратно в багажном отделении, укрывшись дорожными пледами? Надворный советник все-таки при чине. Наверняка, при репутации. В конце концов, габариты не те. Она почти убедила себя, что все это – глупости и плод разыгравшейся фантазии, когда краем глаза уловила движение. Слева, в окне – тень мелькнула так быстро, что вполне могло померещиться. Померещилось ли? Елена замерла, вглядываясь в темноту, но окно смотрело на нее пусто и слепо. – Анто-он, – позвала она, не оборачиваясь. Антон продолжал рассуждать про своды. Елена развернулась и, не теряя достоинства (по возможности), направилась к брату – быстрым шагом, почти уверенным. – …а если сюда поставить временные подпорки, – увлеченно вещал он, – то, возможно, удастся сохранить… Темнело на глазах, холод усилился – Елена с ее красочным воображением могла бы назвать его замогильным. Дорога, по которой они приехали, внезапно показалась ей крайне спорной. – Антон. – М? – Мы ведь не собираемся здесь ночевать? Антон тоже покосился на дорогу – точнее, туда, где она, по идее, должна была быть. – Нет, конечно. Хотя… – Антон. – Я просто оцениваю. Елена тоже оценила. Да, дорога была плоха. Темнота – убедительна. Монастырь – сомнителен. Лес – откровенно недружелюбен. – Что ж, что ж… Поедем! – скомандовал Антон. – Сейчас, я только прикурю. Мечтал, честно говоря, раскурить папиросу на природе. Хотя лучше бы сигару, но что уж… Секунда. Ах ты, черт… Пока Антон, пыхтя как паровоз, боролся со спичками, которые неизменно тухли на порывах ветра (а зажигалку он традиционно забыл дома), Елена уже сделала шаг к экипажу. И тут – боковым зрением снова уловила движение. Волосы на загривке встали дыбом. Сердце жалобно сжалось. Она резко обернулась – да так, что шея хрустнула. Белое. Что-то белое в оконном проеме было точно, можно голову дать на отсечение. Ну, или хотя бы поклясться. Белое, тоскливое, леденящее – мелькнуло и будто растворилось. Что, простите? Белое? Платье? Риза? Привидение в простыне? Смех какой. Елена моргнула – ничего белого больше в поле зрения не попало, но жутковатый осадок остался. Нет, подумала Елена, это точно не Гилев. – Этот монастырь совсем… необитаем? – спросила она, поравнявшись с Антоном – тот, обиженный и насупленный (так и не покурил), машинально подхватил Елену под локоть. – Самый необитаемый из всех необитаемых монастырей в округе. А что? – Я просто… – а впрочем, не стоит раздувать из мухи слона. Верно? – Устала. Антон, милый, поедем уже. Мне здесь не по себе. Когда они добрались, наконец, до экипажа и когда Антон ударил по кабине кулаком, чтобы пробудить задремавшего кучера, лошади фыркнули, а сумеречное небо плавно приобрело оттенок ночи. Елена стукнула зубами (в очередной раз) и постаралась не думать о том, что будет, если экипаж ненароком съедет с дороги. Чего доброго, перевернется. Застрянет. Унылый оранжевый свет фонаря никак не добавлял покоя. Мрачные заросли леса нагоняли страху, шушукались за спиной, перешептывались друг с другом и, кажется, показывали на нее своими корявыми пальцами. – Кстати, – Антон подал руку, ожидая, когда Елена изволит забраться в кабину. Елена вроде поторапливалась, а вроде не могла оторвать взгляда от монастырских развалин. Что-то в них одновременно пугало и манило. Ну и на лес смотреть не хотелось. – Сдается мне, в где-то в этих краях усадьба Арсения Сергеевича. Елена мгновенно потеряла к монастырю всякий интерес. – Еще одна? – Ну да, – пожал плечами Антон. Он и сам не всегда был в курсе происхождения собственных средств, что уж говорить о средствах чужих. – Он мне показывал когда-то на карте, рассказывал, что любит эти места. Любуется архитектурой запустения, говорит, вдохновляется. Елена помолчала, обдумывая. – Архитектурой запустения? – Ну вкусы такие. Сама знаешь. Она знала. Она знала много странного об Арсении Сергеевиче. Например, что он любил гулять в одиночестве, предпочитал туман солнечной погоде и мог часами молчать, разглядывая облака. Что любил всякое время года, но осень – в особенности. Что он был слушателем, а не рассказчиком, но слушал внимательно, а рассказывал увлекательно. Что, искусно сдерживая неуместную ухмылку, прикрывал веки и машинально касался правой брови. А еще Елена знала, что у Арсения Сергеевича замечательные, невероятные глаза, по которым она очень, очень скучала. – Так что, – продолжал разглагольствовать Антон, – вполне вероятно, что в этом лесу наш одинокий граф задумчиво прогуливается в лучшие дни. Или в худшие. В общем, в свободное время. В этом, считаю, есть доля романтизма. И тут из леса вышел Арсений Сергеевич. Антон захлопнул рот. Елена предпочла не комментировать. – Это он что ли? – нахмурился Антон немного погодя, когда приближающийся силуэт стал совсем четким, не оставляя интриги. – Похоже, – согласилась Елена. – Ну, трость на месте. – Гос-споди. Действительно, Арсений Сергеевич шагал из чащи прямиком к экипажу, медитативно помахивал тростью и даже не придерживал шляпу. Либо ветер Арсения Сергеевича облетал стороной, либо шляпа его была ну очень уж удобной. Елена не поняла, как реагировать: с одной стороны, было в этом что-то зловещее, с другой стороны, непослушное сердце пустилось в пляс. Арсений Сергеевич остановился в нескольких шагах, будто и не удивился вовсе. Хотя судить об удивлении Арсения Сергеевича Елена с полной уверенностью не стала бы – по его лицу редко что можно было разобрать без тени сомнения. – Арсений! – Антон вышел на фальцет. – Ты?! – Я, – утвердительно кивнул Арсений Сергеевич. – Какая неожиданная встреча, Антон Андреевич. Елена Андревна. Елена только и смогла что растянуть губы в улыбке. – Что это ты тут делаешь? – продолжал Антон. – Гуляю. – В лесу? – Что сказать, – Арсений Сергеевич слегка поклонился, – я неравнодушен к вечерним прогулкам. А вы? Осматриваете достопримечательности? – Осматриваем, – подтвердил Антон и лихо захлопнул дверь экипажа. Елена вздохнула. – Монастырь впечатляет! Он просто требует восстановления, как считаешь? Графиня Кузнецова… Ну, в общем, долгая история. – Понимаю, – Арсений перевел взгляд на Елену. Елена в свою очередь усердно и очень печально глядела на мягкую, завлекающую обивку сидений в окошке кабины. И надеялась, что темнота скрывает выражение ее лица. – Замерзли, княгиня. Елена поежилась и постаралась отступить подальше от фонаря и глубже в тень. Еще чего – она что, дама в беде? Ну, строго говоря, не без этого, однако же Арсению Сергеевичу абсолютно ни к чему это знание. И о надворном советнике Гилеве Сергее Анатольевиче ему тоже знать не стоило бы. Почему? А потому. Елена совершенно не намерена объяснять ничего ни себе, ни Антону, ни Арсению Сергеевичу, ни его высокоблагородию Гилеву. Ни в коем разе. – Ни в коем разе, – ответила Елена. Зубы снова стукнули. – Грех жаловаться. И многозначительно указала на монастырь. Арсений Сергеевич, кажется, улыбнулся – насколько позволял разглядеть тусклый свет фонаря. Антон тяжело вздохнул: – Элен, не шути, раз не умеешь. Арсений, – и улыбнулся от уха до уха, – а мы, собственно, едем к тебе. Погостим. Но ненадолго! – Сейчас же? – осведомился тот, махнув тростью. – Ну да. – Неожиданно. – Внезапно, – согласился Антон. – Но ты же не прогонишь замерзших путников? Арсений посмотрел на Елену, она почувствовала это отчетливо, поскольку перестала дышать. А обычно Елена переставала дышать, как раз когда Арсений Сергеевич на нее смотрел. Так что все сходилось. – Не прогоню. Арсений Сергеевич объяснил, что усадьба его расположена очень близко – рукой подать, если рукой подавать с хорошей амплитудой, – однако ввиду качества дороги и опустившейся на округу плотной темноты придется сделать крюк. Разумеется, Арсений Сергеевич вызвался составить компанию и показать путь – и даже заверил Антона, что по приезде рассчитывает испить коньяку, что Антона, естественно, ввело в экстаз. В экстазе же Антон запрыгнул в кабину и бросил Елену на произвол судьбы, то есть в распоряжении Арсения Сергеевича. Елена своему нахождению в распоряжении Арсения Сергеевича одновременно радовалась и не радовалась. Радовалась – потому что это же он. Не радовалась, потому что точно знала – раз слухи поползли по городу, вести дойдут и до него даже в этой глуши. Либо же, когда Арсений Сергеевич вернется в столицу. Либо Антон проболтается за коньяком – велика вероятность. И как же граф взглянет на Елену в этом свете? Пока что его взгляд в полутьме рассмотреть было невозможно. Как и, собственно, все остальное – именно поэтому Арсений Сергеевич подал Елене руку, когда та взбиралась в экипаж. Пальцы его были теплыми, удивительно теплыми, несмотря на ветер, холод и весь этот идиотский день, который практически выпотрошил Елену допуста. Из собственной капризной прихоти Елена замешкалась – задержалась дольше нужного, – а Арсений Сергеевич терпеливо выждал, не высвобождая руки до последнего. Может, не заметил. Может, заметил, но решил не подавать виду. Экипаж тронулся, подпрыгивая на корнях и ухабах с отвратительной энергией, так что Елене показалось – они участвуют в скачках. Антон сидел напротив, пристроил трость Арсения между коленями и с видом первооткрывателя начал: – Представляешь, Арсений, какие там своды! Апсида, знаешь ли, почти не пострадала. Если укрепить фундамент… – Антон, – перебила Елена, – дай человеку слово вставить. Мы только что из леса его вытащили, а ты уже с апсидой. Арсений, расположившийся рядом с ней – плечом к плечу, коленом к колену, – чуть заметно усмехнулся. В полутьме экипажа его лицо казалось выточенным из старой кости: бледным, гладким, с едва уловимыми тенями в уголках глаз. Наверняка теплым – таким же, как его руки. – Ничего-ничего, я привык, – миролюбиво отвечал Арсений. – Сначала апсида, потом здравствуйте. – Да ладно тебе, я поприветствовал, – отмахнулся Антон. – Вроде. Повисла пауза. В ней было слышно, как ветер завывал за окном, как фыркали и стучали копытами лошади и как где-то вдалеке – или совсем близко, – ухнула сова. Елена, кутаясь в свое смехотворное для такой погоды пальто и стараясь впитать как можно больше тепла, источаемого Арсением Сергеевичем по правую руку, перестала выдерживать напряжение. Гадкий его высокоблагородие Гилев, гадкий (прости Господи) монастырь, гадкая погода, гадкая темень и гадкая, гадкая идея ехать к черту на куличики без продуманного плана отступления или хотя бы надобности. Еще и ощущение чужих глаз на затылке никуда не делось. – Господа, – раздраженно буркнула она наконец, – ну хоть бы рассказали что-нибудь. Как на похороны едем. Антон предложению страшно обрадовался: – Я видел караулку поодаль кельи… – А знаете, – ловко перехватил инициативу Арсений Сергеевич, за что Елена была ему очень благодарна, – существует легенда об этом месте. – О монастыре? – Антон обрадовался еще сильнее. – Я люблю легенды. – Кто ж не любит, – заметила Елена. – Особенно когда холодно, темно и ничерта не видать. Прошу прощения за выражение, вырвалось совершенно случайно. Легенда, которую рассказал Арсений Сергеевич, была такой. Давно, еще в прошлом (или позапрошлом) веке, жила в этих местах девушка. Звали ее, по разным версиям, то ли Аграфеной, то ли Агрипиной, то ли вовсе Натальей – историки, как водится, спорят, а время не сохранило точного имени. И была она, как говорится, не промах: умница, красавица, да к тому же хранительница страшной тайны. Какой именно – никто уже не помнит, но молва гласит, что тайна эта могла перевернуть устои губернии, а то и всей Империи. То ли она знала, кто убил старого князя, то ли видела, куда спрятали казну, то ли присутствовала при разговоре, который никому не следовало слышать. – Говоря в общем, – подытожил Арсений, – секрет был настолько опасен, что девушка, спасая свою жизнь, ушла в монастырь. Думала, за стенами ее никто не тронет. – И что? – не выдержал Антон. – Тронули? – Ну, нашли, – кивнул Арсений. – Пришли ночью, когда все спали. То ли разбойники, то ли люди того самого князя – история умалчивает. Убили. Прямо в келье. А тело, говорят, замуровали в стене, чтобы никто не нашел. – Кошмар какой, – ошеломленно шепнула Елена и подсобралась. Антон тоже больше никакого воодушевления не выказывал. – С тех пор, – продолжил Арсений, – ее дух является тем, кому есть что скрывать. Не всем подряд, конечно, а только тем, кто таит в душе... Ну вы понимаете. Тяжкий секрет. Невысказанную правду. Страшную тайну. Эт сетера. Елена Андревна, вам дурно? – Нормально мне, – огрызнулась Елена. Арсений Сергеевич дипломатично смолк. Антон тем временем задумался. – Нет, погоди, Арсений, – мотнул он головой, спустя минуту. – И что же, приходит и спрашивает, что это за тайна такая? Или просто стоит и смотрит? – Просто стоит, – ответил Арсений. – Как немой, так сказать, укор. Смотрит и молчит. Так говорят, по крайней мере. И, говорят еще, так становится не по себе, что хоть волком вой. А уж если вздумает преследовать… – Ну и ну… – протянул Антон. Натура у него всегда была впечатлительной и чуткой ко всякого рода… сказкам. Елене захотелось пнуть его сапожком – чтобы стер с лица лишний драматизм. – А я ничего не видел. Монастырь как монастырь. Без сюрпризов. Хотя мне и скрывать нечего, так что опыты на мне бесполезны. Еще бы, подумала Елена, с лесом-то фамильным разобрались, что уж тут скрывать. Нашелся праведник. – А ты? – обратился он к Арсению Сергеевичу. – Ты ее видел? – Нет. Ответ прозвучал слишком быстро, как показалось Елене. Или она просто прислушивалась к каждому его слову с таким напряжением, что любой оттенок казался подозрительным. – А вы, Елена Андревна? – Арсений повернулся к ней, свет от болтающегося у окошка фонаря лег на его лицо, заострив черты. – Не видели ли чего случайно? Елена моргнула. Моргнула еще раз. Опустила глаза, поправила рукавчик и пожала плечами. – Я? Конечно, нет. Скажете тоже. С какой такой стати, Арсений Сергеевич? После этого в экипаже стало тихо. Только копыта стучали – мерно и убаюкивающе, – да фонарь бился о стенку кабины. Да Антон сопел – нагулялся, навосторгался, навпечатлялся и уснул за считанные секунды. Ненаглядный монастырь небось снился. Или ненаглядная графиня. Или же ненаглядный монастырь, в котором не менее ненаглядная графиня собирала ромашки на фоне восстановленных стен. Елене было завидно – ее же нервы натянулись до предела и грозились не то зазвенеть, не то порваться на нитки, а в таком состоянии сомкнуть глаз она никогда не могла. Посему она сидела смирно, чувствуя и боясь спугнуть тепло, идущее от Арсения Сергеевича. Он не двигался, не ерзал, не пытался заговорить – мирно рассматривал в темноту за окном. Трость теперь стояла между ними, прислоненная к сиденью, но даже она не мешала. Елена повела плечами и решила, что все это – несмотря на непогоду, дурные предчувствия и мурашки по спине от промозглости и переживаний, – ужасно уютно. Преступно уютно, как совсем не должно быть в текущий момент и при текущих обстоятельствах. И воспоминания о надворном советнике Гилеве и его испытывающем внимании, о вопрошающих, ничего не понимающих глазах Антона… да даже о мелькнувшем белом нечто близ монастыря (а Елена теперь была уверена, что ей не показалось) – все покрылось дымкой, словно случилось не часами ранее, а по меньшей мере вечность назад. Прикрыла тяжелые веки. Плечо Арсения Сергеевича было твердым. Она уронила на него голову – точнее, сначала осторожно опустила, будто пробуя, не прогонит ли. Но Арсений Сергеевич не отодвинулся. И даже не закашлял в знак протеста. Только поправил пальто – так, чтобы ей было мягче, удобнее, теплее. И еще уютнее. – Спите, – сказал он тихо. Елена и послушалась. Никто больше за ней не следил, никто не подсматривал из багажного отделения и никто не следовал по пятам в белом платье или рясе или простыне. А снились звон колоколов, лето и густой лес, сквозь листву которого проглядывало золотое солнце. Сквозняк огладил ее растрепанные волосы, хотя дверца экипажа была плотно закрыта.