Глава первая. Зов

 Зов

Дорога была долгой и неожиданно изнуряющей. Геральт так давно не был на Скеллиге, что совсем отвык от местных горных ландшафтов и россыпи мелких островков, которые и создавали это чудное место. Возможно, он и дальше бы выполнял заказы и путешествовал на континенте, если бы не тревожная весточка его старого приятеля — предводителя клана Гуннарссон с Ард Скеллиг. Ингвар— так его звали — познакомился с Геральтом по случайности, когда тот гостил у Краха ан Крайта когда-то давно и, как выяснилось, долговязый Ингвар и Белый Волк нашли общие интересы за пинтой, а если быть точнее, то за бочкой, медовухи. Геральт отмечал, что Ингвар весьма интересный собеседник, который посвятил большую часть своей жизни путешествиям по дальним странам, немного грабежу и набегам, чтобы пережить неизвестную ведьмаку личную трагедию, но вскоре вернулся обратно в родные края, став главой клана. Ведьмак никогда не был в приключениях с ним, но весточка, которая пришла ему от старого приятеля, подсказывала беловолосому, что именно сейчас судьба сведет их в занятной истории, где нельзя обойтись без мастерства охотника на чудовищ.    ​Геральт получил тревожные вести, когда был в Новиграде, во время визита к Лютику и Золтану. Сверток с печатью медведя, что доставил гонец, вызвал у ведьмака смешанные чувства, он не сразу решился сорвать восковую печать. Он ходил по гостевой комнате, что выделил бард, вчитываясь в написанное. Слова были наполнены нарастающей тревогой, никакой точности, только крик души.    «Друг, в моем доме творятся страшные вещи, которых я не знал ранее. Прошу твоей помощи как можно скорее, иначе смерть постучится и в мою обитель. Буду ждать тебя в Мёртвом Ручье.   

С уважением моему другу, ведьмаку Геральту из Ривии.

 

Ингвар Медвежья Лапа из клана Гуннарссон»

  Огонек одиноко стоящей свечи едва освещал написанные чернилами слова, но мужчина прекрасно понимал, что дело здесь действительно серьезное. Это не явно не стая волков, сожравшая кучу овец, не банда дезертиров, желающая обогатиться, а то, что не по силам простым людям, даже если они вооружены до зубов. Ведьмак бросил уставший взгляд на свои вещи, которые он только совсем недавно разложил, надеясь отдохнуть совсем немного. Брукса, которая обескровила парочку юношей в Залипье, здорово утомила ведьмака своей чрезмерно сложной поимкой, поэтому он и решил провести какое-то время у друзей, смакуя баллады о любовных похождениях Лютика, которые ему, конечно же, нравились только первые пять минут, долгие партии в гвинт с Золтаном, где после проигрыша Хивай раздастся крепким словцом, и просто ощущая какую-то легкую безмятежность, которую он позабыл давно. Геральт не жаловался на отсутствие отдыха, на отсутствие теплой перины и вкусного ужина, просто… просто иногда мечтал об этом, как о чем-то хорошем и очень далеком. Ведьмак собрал вещи, предупредил друзей об отъезде и отправился на острова, где его ждал тот, кто просил его помощи.    Величественные горы Скеллиге, верхушки которых круглый год завалены белым снегом, приветствовали путника, любовавшегося местной природой. Прохладный свежий воздух пробивался в легкие, горячо обжигал и напоминал о суровом крае, где снег не сходит долгими месяцами, северное сияние играет на небе и ночи длинные и пробирающе до костей холодные. Тракт был пустым, за время, что Геральт ехал по нему, он не встретил никого, кроме пары оленей. Казалось ли ему это странным? Да. До Мертвого Ручья оставалось около пятнадцати верст, солнце уже садилось, разливая по небу багряно-красную краску, озаряя лицо ведьмака алым отливом, он немного зажмурился, когда закатные лучи солнца ударили по глазам. Морщин на его лице стало больше, гораздо больше. Ведьмаки стареют медленно, но Геральт постарел слишком быстро: горе, накрывшее его с головой, отпечаталось везде, где можно было — на лице, на сердце и плотнее всего в мозгу, который часто напоминал ведьмаку о том, что произошло. Ведьмак отгонял дурные мысли и те страшные воспоминания, но не мог до конца абстрагироваться от них, каждый раз вспоминая отрывки той ночи.    Поселение, что раньше было небольшим фортом, показалось на горизонте. Воронье кружило над полуразрушенной башней, забывшей свою военную славу и доживающей своей век в качестве склада всякого барахла. Отблеск факелов на стенах был совсем тусклый, огоньки в домах за крепостной стеной не горели, будто они вовсе опустели, собаки не лаяли и мертвая тишина, обволакивающая местность, наводила самые нехорошие мысли. Он пришпорил Плотву и погнал до главных ворот, на которых висели щиты клана Гуннарссон — голова черного медведя на красно-кровавом фоне. Часовых на башне ведьмак не увидел, зато хорошо почувствовал легкую дрожь медальона. Ведьмак напрягся, ощутив явно что-то неладное.    Опоздал?   Стоя под воротами, он пытался прислушаться, приглядеться, найти ответ на вопрос, но из размышлений его вырвал едва доносимый звук шаркающих по дереву сапог. Вздернув голову вверх, он заметил часового.   — Открывай ворота. — громко сказал ведьмак.    — Кто такой? Чего шаришься здесь, увалень седой? Приказ — не пускать! — часовой смотрел на ведьмака сверху вниз. — Зенки горят в темноте, ты — нечисть поганая! — увидев глаза ведьмака, он попятился назад и тут же заорал, взвывая к другим воинам клана Гуннарссон.   — Зараза, — Геральт выругался, — у меня грамота Ингвара Гуннарссона, вот, смотри! — подняв над головой письмо, Геральт тяжело вздохнул.    — От вождя? — часовой свесился с деревянной балки, пытаясь рассмотреть печать в темноте, заулыбался, оголив свои оставшиеся два передних зуба. — Ты — Геральт ведьмак? Слава богам!    Он резко выпрямился и рванул куда-то, оставляя ведьмака стоять под все так же закрытыми воротами. Геральт устал, каламбур, разыгранный балбесом-часовым поднадоедал, но ведьмак прекрасно осознавал зачем он здесь, легкое подрагивание медальона напоминало ему о причине своего визита, а плохая встреча, если ее так можно назвать, забудется, как только ворота откроются. И они открылись: засов опустился на землю, старое дерево заскрипело, при воротах стояли воины в красно-серых доспехах, на поясе рядом с мечом у каждого висела медвежья лапа на черной цепочке.    Личная охрана Ингвара? — подумал Геральт, осматривая их.    ​Мужчины кивнули ему, молча развернулись и стройным шагом отправились к резиденции Ингвара. Часовой шел слева от ведьмака, напрягал его своим молчанием и шмыганьем. Мертвый Ручей, по мнению Геральта, странное название для форта, а в дальнейшем для поселения, где живут люди, но пройдясь по территории, он понял, что оно сюда вписалось прекрасно. Здесь был упадок, самая настоящая гнетущая разруха и до ужаса мертвая тишина, которая звенела в ушах. В окнах деревянных домов не было света, на улочках ни единой души, даже кошки, сидевшие где-то в кустах, не шипели на проходящего ведьмака, а лишь жалостно мяукали. Ведьмак попытался расспросить его сопровождающих, но они все как один — молчаливые фигуры, опустившие головы. Даже часовой уже не такой разговорчивый, попросил гостя не спрашивать его, а спросить Ингвара. Добравшись до каменного зала, на стенах которых висели гербы клана и чучела медвежьих голов, ведьмак взглянул на Ингвара, восседавшего на деревянном кресле из черной кожи. Его лицо было прикрыто рукой, он был погружен в глубокие раздумья, которые пугали. Один из стражи прокашлялся, Ингвар обратил на него своё внимание.    — Вождь.. — он сбился, когда тяжелый взгляд Медвежьей Лапы упал на него. Усталый, холодный, полный безнадежности взор голубых глаз пронзал насквозь, сбивая с мысли. — Г-Г-Геральт.. из Ривии…   Мужчина вскочил с кресла, Геральт вышел перед, остановившись перед ним в паре метров. На лице рыжеволосого вождя появилась улыбка, искренняя, радостная, неподдельная. Он развел руки в стороны, подошел к ведьмаку, радостно его приветствуя. Крепко обняв и приподняв на секунду Геральта, он рассмеялся. Рассмеялся так, словно проблемы, так сильно на него давившие, рассыпались на мелкие крупицы. Стража получила приказ поместить лошадь в стойло и накормить, а сами Ингвар и Геральт сели за обеденный стол. Тут же слуги принесли свиную рульку, горячую похлебку из оленины, хлеб, вино и медовуху. Геральт, уставший от пути, припал к еде, понимая, что сперва нужно обсудить дела. Ингвар залпом выпил кружку мёда, посмотрел на Геральта, снова улыбнулся и вздохнул.    — Я искренне благодарен, Белый Волк, что ты не оставил меня в час беды. — Ингвар говорил ровно, глубокий низкий голос наполнял каменный зал, проникая эхом во все комнаты и коридоры. — Я не знал, могу ли обратиться к тебе, но в отчаянии я послал тебе весть.   — Какая беда постучалась в твою дверь? — спросил Геральт, отпивая из кружки.    — Ты знаешь, ведьмак, я не разбираюсь в твоём ремесле, но очень его уважаю. Я понимаю, что наш мир наполнен тем, чего человек боится и не в силах понять. На моей земле творятся страшные вещи, каких даже не представишь, каких даже в кошмарном сне не увидишь. Я многое видел, слышал из твоих историй, поэтому написал тебе весточку о помощи. — Ингвар тянул время, казалось, что он даже обмолвиться боялся о том, что за чертовщина творится здесь, в Мёртвом Ручье. Он тяжело вздохнул и стал говорить тише. — Скотина сдохла, пятьдесят голов овец вышли утром на пастбище, а уже вечером на этом же пастбище лежали только подгнившие под солнцем трупы. Бабы рожают мертвых младенцев, серых, как мышей. Дети, что постарше, болеют, страшно болеют: они сгорают в лихорадке за два дня, их рвёт черной жидкостью, будто смолой. С месяца-полтора назад, когда все только началось, охотники видели в лесах тени. И крик… — он остановился, его дёрнуло, словно воспоминание вновь врезалось ему в голову.    — Продолжай, Ингвар.   — Крик, Геральт, женский. Такой, какой ни ты, ни я никогда не слышали. Надломленный, наполненный страшной обидной и ненавистью, такой пронизывающий и удушающий. Сначала, когда моя служанка Хельга его услышала в лесу, я ей не поверил. В сумерках, дура, пошла туда собирать какие-то цветы, только присела, чтобы их сорвать и услышала совсем рядом сначала вой, подумала, волки здесь, а потом крик вперемешку с плачем. Сердце в пятки упало, поседела тут же, не помнит, как добежала до ворот. Потом и стражники по ночам слышали, клянусь богами, каждую ночь. Людям страшно, они напуганы, но сделать ничего не могут. И я не могу, покуда не встречался с подобным. — он остановился, и впервые за всё время, посмотрел на беловолосого ведьмака с кошачьими глазами. Посмотрел пронзительно, моля о помощи. Геральт часто видел такой взгляд, который прожигал ему сердце. Он не откажет. Он никогда не откажет. — Геральт из Ривии, — обратился Ингвар, — я прошу тебя о помощи. Прими этот заказ, и я не останусь перед тобой в долгу.    Геральт уже протянул руку помощи Ингвару, когда получил письмо в Новиграде. Он молча кивнул, дав понять, что согласен. На стол поставили блюдо с дичью. Они продолжили есть в тишине, оба понимая, что будет дальше. Геральт уже приметил план действий, потому как Ингвар рассказал основную информацию. Первое, о чем подумал ведьмак — проклятье. Скот, мертвые дети, все сходится. Но женский крик в лесу вывел его на развилку: полуночница? Нет, не подходит, не её повадки. Любые кровососы тоже отпадают, тогда кто? Мстительный дух? Вариантов было достаточно. Геральт размышлял, Ингвар ковырялся в мясе, напряженный, напуганный, хоть и старался этого не показывать.    — Сколько всего жертв? — наконец спросил ведьмак.    — Всего шесть. Трое новорожденных, трое чуть старше десяти зим. Мы часто хороним народ, от старости, от болезни, от ранений, но детей — никогда. Мы не сжигаем тела детей, родителям больно смотреть, как сгорает их кровиночка, замотанная в ткань. Они хоронят их на холме, ставят камни, приходят туда и льют слезы. Я много видел жестокости и боли в своей жизни, так же, как и ты, друг мой, но сердце моё рвется, как плоть косули, которую разрывает волк на части, когда я вижу отцов и матерей, закидывающих землю в могилу того, кто еще не успел никому причинить какого-то зла.    — Полтора месяца, шесть жертв. Нечисть действует осторожно, Ингвар, возможно, оно работает не в полную силу. — Ведьмак откинулся на деревянное кресло, протерев глаза. — Нужно действовать быстрее, иначе жертв будет еще больше. Кто был первый?    — Сначала был Бьорн, сын конюха. Три дня он корчился от непонятной боли, лихорадил, блевал чем-то чёрным, похожим на смолу. — Ингвар встал с кресла, подошел к очагу, обогревал руки. Бледные, как мел, слегка трясущиеся. Ведьмак понял, насколько больно рассказывать Ингвару про страшные события, но не понимал, почему. — Потом Ари, сын пастуха, а потом неназванные младенцы…Все мальчики… Я видел тело лишь одного, но не могу забыть это. Геральт, дай мне слово, что ты избавишь мою земли от смерти.    Ведьмак поднялся, подошел к Ингвару, который не отрывал взгляд от языков пламени в каменном камине. Тяжелая рука опустилась Гуннарссону на плечо, крепко сжимая, давая понять, что он уже здесь и сделает всё, что сможет. Мужчины вели разговор долго, Геральт расспрашивал еще и еще, мелкие детали, но Ингвар по большей части не имел никаких ответов, что было очевидно. Когда час перевалил за полночь, Ингвар заметно сжался, его глаза были неспокойны, он все посматривал в окно, на лес, будто бы ждал чего-то. Брови на его лице сдвинулись, желваки напрягались. Тишина… разорвавшаяся истерическим криком, пугающим, полным ненависти и отчаяния, обиды, злобы на весь мир, на всех людей, даже на тех, кто не родился. Ингвар закрыл лицо руками, сдерживая собственный крик отчаяния, пытаясь не показывать ведьмаку весь свой животный страх, который мечется у него внутри.    — Как часто?    — Сначала каждую ночь, сейчас — раз в три ночи.    — А смерти?    — Не совпадают. Каждый раз по-разному.   ​Ведьмак задумался. Если крик — это не предупреждение о грядущей смерти, то что тогда? Просто напоминание или желание запугать поседевших от ужаса людей? Кто бы это ни был, он действует очень смазано. Закономерность только в том, что все жертвы — мальчики, смерти странные, в разнобой, взрослые люди не умирают. Почему? Вопросов было слишком много. Геральт чувствовал наступающую усталость, тяжелая дорога давала о себе знать, он попросил отправиться спать. Ингвар извинился, что слишком долго держал его за столом, совсем позабыв, что ведьмак был с дороги. Пока они шли по коридору до комнаты, выделенной для ведьмака, Ингвар не проронил ни слова. Служанка подготовила для гостя мягкую перину, горячую воду в бадье и медовуху. Перед уходом Ингвар посмотрел на Геральта и расстроенно вздохнул.   — Есть еще что-то, что я мог бы знать? — Геральт кинул вслед Ингвару.   — Здесь есть травница, зайди к ней. — Ингвар обернулся, поднял глаза на Геральта. — Прости, мой друг, что не спросил, как у тебя дела… Я обещаю, что когда мы разберемся со всей этой чертовщиной, мы с тобой поговорим, поговорим и я расскажу тебе, почему я решил покончить со своей жизнью скитающегося бродяги, тогда, много зим назад.    Ведьмак не обиделся. Конечно, он был бы рад поговорить со старым другом о более приятных вещах, о своих путешествиях, но не сейчас... просто чуть позже. Ингвар переживал злой рок, его сердце покрывалось тысячью шрамов от его бессилия в этот момент, поэтому он обратился к нему за помощью. И он обязательно поможет Ингвару, сделает всё, чтобы смерть ушла с этих гор и низин, ушла с земли Медвежьей Лапы, ушла и перестала превращать жизни людей в бесконечные похороны и поминки. И было кое-что еще, что Геральт не мог понять: он слышал в каждом слове Ингвара личную трагедию, личную боль утраты, будто бы среди погибших детей были его собственные дети, хотя Белый Волк помнил, что у Медвежьей Лапы нет своих детей. И возможно в этом тоже есть какая-то личная тайна, которая хранилась глубоко внутри, за семью замками, но всё же просачивалась в каждом упоминании страшных событий. Геральт уже лежал в постели, думая о том, какая его личная трагедия разрывает сердце, заставляет душу метаться из угла в угол и как упорно перед глазами вырисовывается один облик. Перевернувшись на бок, он подумал, что хотел бы забыть всё, как страшный сон, но кошмар ведьмака будет с ним идти еще долго.    И сирень и крыжовник всегда будут пахнуть в его голове, даже сейчас, когда та, что пахла сиренью и крыжовником, больше не появится здесь, не приляжет с ним на постель, не ответит на комплимент ему с легкой ухмылкой.  Потому что мёртвые не ложатся в постель, не отвечают на комплименты.   

***

  Он уже осмотрел хату, где скончался первый ребенок. Мать Бьорна как бы ни старалась оттереть то, чем выворачивало ее сына пару дней, не смогла отмыть с деревянного пола следы. Каких-то особых улик Геральт не нашел: ни следов плазмы, ни серы, ни подкладов, вещи ребенка тоже были чисты. Его ничего не направляло на верный след, от чего ведьмак недоумевал. Медальон подозрительно молчал, не подавал сигналов, хотя он обошел все углы в хате. Скорбящая мать ждала на улице вместе с младшей дочерью. У оградки дома ведьмак заметил вырезанную из дерева лошадку, игрушку погибшего. Собирался дождь, было душно, Геральт чувствовал смердящий запах смерти, который не замечала женщина. Ничего не смог найти, перед уходом посоветовал по углам разложить цветы мирта. Когда женщина спросила зачем, он соврал, сказав, что это упокоит душу ребенка. На самом деле убрать гнилостный запах. Ведьмак решил отправиться в дом пастуха, но и там он не нашел ничего, кроме деревянного пола с досками, которые будут напоминать о страданиях мальчка. Когда Геральт уходил ни с чем, он услышал, как пастух выругался и сплюнул ему в след.    Ингвар упоминал о могилах детей, решил, что нужно осмотреться там, возможно, какая-то активность будет на месте могил. Плотва, стоявшая в стойле, громко заржала, увидев своего наездника. Он поправил стремя, поудобнее уложил попону и, сев на лошадь, выехал за пределы крепости. Местные сказали, что погост находится севернее того самого Мертвого ручья, в честь которого и назвали форт. Ручей, вдоль которого ехал мужчина, давно пересох и покрылся травой. Показался небольшой холм, где находились могилки. Их было семь, но Ингвар упомянул только про шестерых погибших. Ошибся? Он осматривал могилки, на погребальных камнях были выбиты имена рунами, везде, кроме одной, лежали цветы, которые приносили родители. Долго задержавшись на одной из могил без рун, ведьмак услышал голоса людей. На холм поднимались крестьяне: женщина шла впереди, ее лицо было мокрым от слез, в руках была корзинка с цветами и сшитая своими руками игрушка. Они присели у могилки, раскладывая цветы. Молчали. Геральт осторожно подошел к ним, специально покашлял, чтобы не напугать их. Он выразил им соболезнования. Они молча кивнули, глаза матери заслезились.    — Вы не помните чего-то странного? — начал Геральт, понимая, что здесь странно все.    — Младшенький наш, Кьётви, рассказал нам, что Ари снился сон. Мрачный лес, темно, как перед грозой, и женщина без лица, — отец смотрел на могилу, — она говорила ему, что люди, живущие здесь — злые, мерзкие животные, не умеющие любить. Только боль причиняют. Он испугался, но виду не подал. Через день ему стало плохо. — по его щеке скатилась слеза, — как нам было его спасти, ведьмак, ты знаешь?    Геральт не знал, промолчал.    — Мы не стали тревожить ту травницу, подумали, что сами справимся. — мать подала голос, продолжая смотреть на могилу, будто разговаривая со своим мертвым ребенком, — но если бы попросили ее… если бы она пришла…   Она громко зарыдала, упав на могилу. Для нее не существовало утешения, ничто не могло бы залечить ее разорванное материнское сердце, ничего не сможет вернуть ей ребенка или время, чтобы потревожить ту травницу.    — Сванеда! — мужчина явно разозлился и повысил голос, — не упоминай эту магичку при мне. Я бы не доверил ей даже вшей с головы снять. Она такая же, как и все эти бесовские отродья, она бы не сделала ничего хорошего.    — Она помогала каждому, кто относился к ней по-людски, Эрик, — женщина говорила полушепотом. — это наша вина, что мы не сделали ничего, чтобы побороться за сына.    — О какой травнице вы говорите? — Геральт помнил, что Ингвар ему говорил перед сном. Ниточки начинали завязываться в клубок.    — Она живет у озера, в двадцати верстах отсюда на восток, — отец сжимал кулаки, не зная, как помочь своей жене, — уходи, ведьмак. Дай нам побыть с нашим сыном.    Крестьянин сказал это без злобы, типичной для людей по отношению к Геральту, он ушел, повесив на себя пронизывающее чувство общей тоски. Наверное, ему было по-настоящему жаль ни в чем не повинных детей, которые стали жертвой проклятья. Но теперь у него есть одна ниточка, которая поможет развязать клубок. Он отправился навестить травницу.