VI. Знамение и Шрам

Глава 6: Знамение и Шрам

      Рассвет над деревней Посики был не просто приходом света. Это было таинство. Первые лучи, бледные и острые, как лезвия, рассекали ночную пелену, превращая росу на частоколе в алмазную россыпь. Воздух, холодный и прозрачный, звенел тишиной, той особой, напряжённой тишиной, что бывает лишь перед началом чего-то значительного.       Именно в этот миг из леса, откуда ждали лишь беды, вышел человек. Он не появился внезапно, казалось, рассветная мгла сама сгустилась, чтобы принять его форму. Это был Иглик, Разум Божий.       Он был строен и высок, а движения его были лишены суетливости, будто каждое действие предварительно было взвешено на незримых весах рассудка. Лицо его, бледное и аскетичное, с высоким лбом и пронзительными бирюзовыми глазами, казалось высеченным из мрамора учёности. Иглик был облачён в тёмные одеяния, он не нёс оружия на виду, лишь на поясе висел длинный, узкий кошель, туго набитый не монетами, а, как можно было догадаться, свитками и инструментами.       Первым его увидел Рунбора, Воля Божья, возделывавший небольшой огород для эльхов у окраины. Он замер, мотыга застыла в воздухе. Затем его лицо, испещрённое красными татуировками, озарила улыбка такой неподдельной, почти детской радости, что она на мгновение стёрла с него все печати скорби и долгих лет войны. — Брат! — голос Рунборы, обычно тихий и вкрадчивый, прозвучал как медный колокол, нарушая утреннюю тишину. Он бросил мотыгу и широко распахнул объятия.       Иглик не ускорил шаг. Он подошёл, и в его строгих чертах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее тепло. Он не бросился в объятия, но позволил Рунборе схватить себя за предплечья в крепком, молчаливом воинском приветствии. — Рунбора. Воля твоя, как я вижу, обратилась к земледелию. Неожиданное, но логичное применение силы духа в мирное мгновение, — произнёс Иглик. Голос его был ровным, модулированным, каждый звук чётко выверен. — Мирных мгновений, брат, у нас всё меньше. Лучше скажи, как ты до нас добрался? — отозвался Жельф, Сила Божья, появившийся как из-под земли. Его массивная фигура заслонила поднимавшееся солнце. Он хлопнул Иглика по плечу с такой силой, что тот пошатнулся. — Сила твоя по-прежнему не знает меры, брат Жельф, — констатировал Иглик, усмехнувшись. – А путь до вас указали звёзды, трепет земли и… диссонанс в симфонии мироздания, исходящий отсюда. Сигнал был достаточно ярок, чтобы его можно было заметить даже сквозь чащобу предрассудков и страха.       В этот момент из-за угла амбара вышел Оннун, Гнев Божий. Он был в своей простой рубахе, которая неплохо потрепалась в битвах, и на его мощных руках и теле виднелись раны, о которых уже позаботилась мазь Брани. Увидев Иглика, он лишь кивнул, его задумчивое лицо смягчилось. — Оннун рад тебя видеть, но, похоже, его одолевает нехорошее предчувствие. Мол, если разум явился, значит, дела и впрямь пахнут жжёным, — Рунбора довёл думы Оннуна до Иглика. — Запах гари, брат Оннун, часто является спутником очищения. Вопрос в том, что именно должно быть очищено: скверна… или наши собственные заблуждения, — парировал Иглик.       И тут, словно тень, отделившаяся от стены длинного дома, к группе приблизился Лоргон. Он шёл бесшумно, его бордовый плащ на теле не шелестел. На его лице не было ни радости, ни удивления, а лишь привычная, ледяная собранность. Воздух вокруг него как будто сгустился, наполнившись напряжением служения.       Иглик, увидев его, совершил действие, которое заставило Оннуна едва заметно поднять бровь, а Жельфа одобрительно хмыкнуть. Разум Божий не кивнул, не склонил голову. Он чётко, без малейшей суеты, опустился на одно колено, коснувшись земли кончиками пальцев правой руки, а затем приложив кулак с вытянутым указательным и средним пальцами, символом меча и креста, ко лбу, где горел его собственный, выжженный крест. — Glorificatum Alteorum, — голос Иглика потерял оттенок учёной иронии, став чистым, металлическим инструментом ритуала.       Лоргон не сразу ответил. Он выдержал паузу, позволяя жесту наполниться смыслом. — Alteorum Gloria, — произнёс он на том же, слегка архаичном наречии ордена, подчёркивая момент.       Иглик поднялся. Его глаза встретились с взглядом Лоргона. В бирюзовых глубинах Разума Божьего вспыхнул холодный, аналитический огонь. — Рад видеть, заместитель. Теперь позволь обратиться к сути. Где капитан? — Айвен следует своим путём. Он будет здесь, — ответил Лоргон, опускаясь на обычный язык. – Но ныне пред нами задача иная. — Неизвестный, — заключил Иглик. — Сила, кою мы ощутили. Она… многогранна. И оттого опасна. Но Высший ничего об этом не говорит. Расскажи.       И они заговорили. Стоя в кругу, под восходящим солнцем, они обменивались отрывистыми фразами, как полководцы перед битвой. Лоргон сухо и фактологично. Жельф с долей азарта, как перед встречей с достойным противником. Рунбора с осторожной надеждой. Иглик слушал, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, точные, как укол иглы. — …и сила его была зелёного свечения, пожирающая плоть погани, что ранила его самого, — заканчивал Лоргон. — Интересно, — произнёс Иглик, склоняя голову на бок. — Энергия, не принадлежащая ни стихиям сего мира, ни благодати Высшего. Самопроизвольная, болезненная… словно разрыв в ткани бытия. Вы говорите, он бежал? Раненый? — Всё так. Оставил свои одеяния, — кивнул заместитель капитана. — Смена харизмы. Бегство. Страх… или тактика, — размышлял вслух Иглик. – Брат Лоргон, помнишь ты бестиарий? Тот, что я вручил тебе, дабы отпечатки воли каждого брата и сестры служили нам компасом в раздорах мира сего?       Наступила тягостная пауза. Лоргон не отвечал. Его лицо, обычно непроницаемое, выдало лёгкое, едва уловимое замешательство, что-то вроде тени, скользнувшей по воде, что заставило его отвести взгляд. — А, ты про книгу… — начал он, и голос его потерял привычную твёрдость. — Был… инцидент. В церкви. Там души эльхов провести нужно было... Огонь жадный, пожирает быстро.       Иглик уставился на него. Его бирюзовые глаза расширились не от гнева, а от чистейшего, немого изумления, как у учёного, увидевшего, как опрокидывают тигель с редчайшим реактивом. — Ты… сжёг её? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная эмоция — леденящий ужас перед чудовищной, нелепой утратой. — Ты сжёг бестиарий, единственный свод метафизических отпечатков ордена? Ты… скормил его пламени? — Огонь очищает, — глухо пробормотал Лоргон, снова отводя взгляд, и это было так непохоже на него, что Жельф не сдержал короткого, хриплого смеха, а Оннун просто помотал головой с улыбкой. — Очищает от знаний, как я вижу! — воскликнул Иглик, забыв на миг о сдержанности. — Теперь мы не сможем обмениваться информацией на расстоянии. А я то думал, ты уже знаешь местоположение остальных. Сейчас тебе отыскать, к примеру, сестру Бертису или брата Лиафа, будет вдесятеро сложнее! — Найдутся иными путями, — отрезал Лоргон, возвращая себе самообладание, но щёки его слегка побледнели. — Ныне не о том. Капитан… — Да, капитан. Но хорошо, что у меня хранился второй экземпляр, — Иглик закрыл глаза, сделав глубокий вдох, будто силясь стереть образ горящего бестиария. — Видел его сражение с поганью. Он должен скоро прибыть. Жажду совета его. Разум без мудрости — меч без рукояти, ранящий держащего. — Значит, он в пути, — повторил Лоргон. — И мы также отправляемся в путь. Ныне. На поиски сего… человека. Или того, что за него себя выдаёт.       В этот момент к группе, стараясь не шуметь, подбежал Эннон. Лицо оруженосца было озабоченным, а в руках он, с величайшей осторожностью, нёс небольшую банку. — Господин, простите… он не умолкает, — вздохнул Эннон. Из банки доносилось негромкое, но настойчивое стрекотание.       Лоргон бросил на сосуд быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло нечто, совершенно неуместное в данной ситуации — краткий, живой интерес. — Злотопанцерный, — произнёс он, и в голосе его прозвучала почти нежность. — Редкий вид. Голосовые вибрации указывают на здоровую особь. Неси бережно, Эннон. Не тряси. — Конечно, господин! — Эннон замер, прижимая банку к груди, как святыню.       Жельф и Оннун обменялись красноречивыми взглядами. Иглик же поднял бровь. — Твоя… страсть к жукам, брат, по-прежнему вызывает больше вопросов, нежели твоя неосторожность с уникальными манускриптами, — сухо заметил он. — Всякое творение Высшего достойно изучения, — парировал Лоргон, уже полностью вернувшись в свою роль, добавляя к речи фанатизма. — Даже самое малое хранит отпечаток великого замысла. Готовьтесь. Брани остаётся с эльхами. Остальные со мной.       Пока они обсуждали последние детали, из двери амбара выскочила маленькая фигурка. Эвилия, в своём новом, чуть великоватом платьице, подаренном одной из жительниц. Её глаза сразу нашли Эннона. Она подбежала, её пушистый хвост трепетал. Эвилия посмотрела на него своими огромными голубыми глазами, затем решительно протянула ему маленький, гладкий камешек. — Fortuna tecum.       Эннон, удивившись, взял камешек и сунул его в карман. — Спасибо. Мы быстро, — кратко ответил он, но нежно, когда в его глазах на образ Эвилии накладывался образ его дочери.       И когда отряд — Лоргон, Иглик, Оннун, Жельф, Рунбора и Эннон с его банкой — двинулся к воротам, Эвилия стояла и махала им вслед, пока они не скрылись в зелёной мгле леса, унося с собой строгий порядок, тёплый хаос детской веры и тихое стрекотание жука в стеклянной темнице.

***

      Пещера за водопадом была царством утра. Солнечные лучи, преломляясь в струях падающей воды, рисовали на стенах движущиеся, переливчатые узоры, словно живой витраж из света и влаги. Гул водопада был не оглушительным, а глубинным, монотонным, как биение сердца земли.       Лололошка сидел на камне у самого входа, где брызги касались его лица, холодные и бодрящие. Он снял очки. Его тёмно-карие глаза, непривыкшие к такому яркому, нефильтрованному свету, щурились, но он не отводил взгляда. Он смотрел, как солнце, преодолевая зубчатый гребень дальних холмов, заливает золотом долину, как оживают краски, как лес просыпается, шумя листвой.       И эта картина, эта простая, дикая красота, пронзила его острой, сладкой и одновременно горькой болью. Она вскрыла пласт памяти, к которому он боялся прикасаться.       Архей.       Небо было не чёрным. Оно было пустым. Вечной, беззвёздной, искусственной ночью, нарушаемой лишь багровым свечением крови и фиолетовых кристаллов очищённых. Воздух пах пылью и страхом. Солнца там не было. Его не пропускал купол, что погасил солнце за эпохи до его затмения, оставив лишь миф, сказку для детей, которую рассказывали шёпотом.       Но там было своё солнце, хоть и заточённое. Живое. Эльфийское.       Эграссель.       Имя обожгло изнутри, как раскалённый уголь. Лололошка сжал веки, но образ не исчез, а стал лишь ярче. Светлые, всегда чуть растрёпанные волосы, что переливались золотом в лучах солнца. Глаза тёмного, болотистого оттенка, слишком добрые для того мира. Улыбка, которая могла растопить лёд в самой очерствевшей душе, но только не в душе его отца, нет, там таились айсберги. Это был образ его лучшего друга, которого он позабыл. Его брата, которого он потерял. Его… солнце в вечной ночи, которое он затушил.       Они сражались бок о бок, учились вместе, получили силу Междумирки, мечтали о мире и процветании. Но Тадмавриэль, его собственный отец, оказался тем, кто желал разрушить этот мир ради своих целей. Заточение с ним сломало Эграсселя. Не физически, а душевно. Оно нашло его слабое место, его сострадание, и обратило его в оружие против него самого. Ло и представить не мог, что пережил Эграссель, будучи запертым с Тадмавриэлем. Его разум распадался, и единственным якорем, единственной реальностью для него оставались воспоминания о прошлом, которых Лололошка себя лишил, будто оторвав от корабля якорь.       И в тот день, в заброшенном секторе, среди руин древнего Архея, в поместье, Эграссель, запертый, подпитывающий своей силой Отца, с той же нежной улыбкой, что и в прошлом, обернулся к нему, приветствовал. В его глазах не было ненависти. Было смирение. И мольба. Он просил Лололошку и Джона убить себя, чтобы перестать отдавать свои силы Отцу, и тем самым разрушить печать.       И Лололошка… согласился. И Лололошка… выполнил просьбу. Хоть и не один. Наверное, он бы не смог сделать это без Джона. Тогда, взяв в руки клинки, Ло последний раз посмотрел в глаза своему солнцу, в эти зелёные, полные любви и отчаяния глубины. И кровь эльфа пролилась на кристаллы скинта, предзнаменуя конец, уничтожая печать.       Тихий последний вздох. Тело обмякло и упало на старинный пол поместья. Крик Тадмавриэля. Тишина. Звон в ушах и кромешная, всепоглощающая тьма, наступившая внутри. Тьма, которая была страшнее всей ночи Архея…       «Нет… – прошептал Лололошка сейчас, в этом ярком, живом мире, и его голос потонул в гуле водопада. – Нет, не сейчас…»       Он судорожно схватился за свой шарф на шее. Клетчатая ткань, подарок. Единственное, что осталось. Эграссель связал его сам. Для него. Чтобы Лололошка из Глассгарфа действительно имел при себе голубой шарф.       Шерстяной подарок пах пылью, потом и кровью, его собственной, и, ему всё ещё кажется, Эграсселя. Он прижал его к лицу, глухо, по-звериному застонав. Рана на душе, та, что никогда не затянется, открылась снова, свежая и кровоточащая.       Он долго сидел так, пока солнце не поднялось выше, а брызги не высохли на его щеках, смешавшись с другими, солёными каплями. Наконец он опустил руки. В его глазах, обычно скрытых очками или наполненных наивным любопытством, теперь была лишь пустыня. Пустыня скорби и вины, простирающаяся на тысячи лет. Теперь, когда он был совсем один, его наконец догоняло прошлое.       Ло понял, почему сбежал из деревни. Не только чтобы не навлечь беду. А потому что эти люди, их благодарность, их надежда — они смотрели на него как на героя. А он знал правду. Он был палачом. Убийцей самого дорогого, что у него было. Какое право он имеет спасать кого-то ещё? Какое право носить этот шарф — символ дома и любви, который он осквернил?       Но оставаться здесь тоже было нельзя. Присутствие вчерашнего «наблюдателя» было зловещим знаком. Его нашли. И то, что искало его, не несло в себе ни веры, как крестоносцы, ни простой злобы, как погань. Это был холодный, расчётливый интеллект. И он уже выслал разведчика. Ло усмехнулся, чем-то это напомнило Смотрящего и его молчаливые появления.       Лололошка медленно поднялся. Его движения были механическими. Он вошёл в пещеру, погасил тлеющие угли в печи. Взглядом окинул своё убежище — верстак, сундук, стены. Всё это было иллюзией порядка, которую он создал, чтобы не сойти с ума. Он подошёл к сундуку, мысленно «открыл» его. Внутренний инвентарь отозвался лёгким давлением. Всё было на месте: каменные инструменты, запас еды, доски, булыжник. Он был готов к дороге. Но куда?       У него не было цели. Не было карты. Не было даже Искры, которая бы вела его, как прежде. Он был по-настоящему потерян. И, возможно, впервые за всю свою долгую жизнь безнадёжен.       Лололошка надел очки. Чёрные стёкла скрыли пустыню в его глазах, вернув лицу привычное, спокойное выражение. Он вышел из пещеры, оставив за спиной гул водопада и призрак временного дома. И шагнул в чащу, навстречу неизвестности, не зная, что впереди, новые друзья, новые враги или просто конец долгого, мучительного пути, на котором он навсегда останется странником, несущим в клетчатом шарфе не память о доме, а тяжесть самого страшного своего обещания.

***

      Дом старосты был самым большим в деревне Посики, но не самым богатым. Это была просто крепкая, одноэтажная срубная постройка, пахнущая смолой, старой кожей и сушёными травами. В главной горнице, за массивным дубовым столом, испещрённым зарубками былых лет, сидел сам хозяин. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем, рядом бумаги и чернила, а в руках он вертел простую чернильную ручку, будто это был скипетр, груз власти над душами, основавшимися здесь.       Дверь с силой распахнулась, впустив с собой полосу солнечного света и двух запыхавшихся людей. Гавроша, молодой, коренастый мужик с глупыми, быстрыми глазами, и Бартоломью, трактирщик, чьё лицо было красно не только от бега, но и от волнения. — Староста! — выдохнул Гавроша, даже не поздоровавшись. — Ушли! Все, кроме лекаря! — Медведь ещё здесь остался, — добавил Бартоломью, тяжело опираясь о косяк. — А вот оруженосец тоже ушёл. На поиски того… призрака ихнего.       Староста медленно опустил ручку. Его седые брови, густые и колючие, как щётка, сдвинулись. — Думаете, я сидел, дожидался вестей? — его голос был хриплым, спокойным. — Знаю. Видел. — И ничего? — Гавроша сделал шаг вперёд. — Староста, они пришли, отстроили частокол, подлатали стены, да. Но взгляды у них… Особенно у того, заместителя. Ледяные. Он на деревню смотрит не как на дом, а как на… на укреплённую точку на карте. А теперь они ушли в лес, опасные до чёртиков. Кого они там найдут? А если найдут того странника и… и прикончат его? Он же помог нам! — А если не найдут и вернутся ни с чем? — вступил Бартоломью. — Или найдут что-то похуже? Мы тут как мыши в западне. С одной стороны погань, с другой эти… воины веры. Огонь и молот Высшего. А мы-то что? Солома меж ними.       Староста вздохнул. Звук был долгим, усталым, выходящим из самой глубины груди, где таились старые раны и старшие страхи. — Садитесь, — буркнул он. — Ноги под собой не топчите.       Они нехотя опустились на лавки. — Слушайте вы меня, — начал староста, уставившись в свою кружку. — Я же на войне был. Видел, как «наши» и «не наши» режут друг друга за клочок земли, за горсть зерна, за слово в книге, которое каждый понимает по-своему. Видел я и таких, как они. Крестоносцы. Тогда орден ещё силён был. Шли они строем, от коих кровь стыла. И бились… бились так, что сама смерть отшатывалась. Не за деньги, не за славу. За идею. За веру. За Высшего.       Он поднял на них взгляд. В его глазах, выцветших от времени, горел холодный, ясный свет опыта. — Страшные они. Да. Потому что их не купишь, не уговоришь, не напугаешь. Для них мы стадо, кое надлежит пасти и защищать от волков. Им не важно, нравится ли овце, как её стригут, или как пахнет в хлеву. Важен порядок. Воля Высшего. И эта воля, по их разумению, чтобы мы жили. Вот и вся наша цена. — Так мы что же, скот? — возмутился Гавроша. — В их глазах — да. В своих — нет. И в этом наша сила, глупец. Мы выживаем. Не геройствуем, не освобождаем, не обращаем в веру, а выживаем. И сейчас, — Староста ткнул ручкой в стол, — сейчас волки — это погань и те, кто вздумал на эльхов охоту вести. А крестоносцы — это псы, которых на волков натравливают. Сильные, страшные псы. И нам с вами лучше быть в загоне, охраняемом такими псами, чем на свободе под клыками волков. Поняли?       Бартоломью потёр лоб. — Понятно-то понятно… Но пёс, он ведь и кусаться может, если не так на него посмотреть. — Поэтому и смотрим, как надо, — сухо сказал староста. – Молимся, когда велят. Благодарим. Делаем, что скажут. И не лезем в их дела. А странник тот… — он замолчал, и в его голосе прокралась тень сожаления. — Его судьба — не наше дело. Он выбрал свой путь, когда вышел против твари. Теперь он часть их игры. Нашей же задача — не стать пешками на той же доске. Молчать, работать и молиться, чтобы эти псы перегрызли глотки всем волкам, а после… после ушли бы восвояси, к новым полям и новым волкам.       В горнице повисло тяжёлое молчание. Гавроша смотрел в пол, вспоминая о своём курятнике. Бартоломью вздыхал. Они понимали правоту старика. Горькую, беспощадную, но правоту выживания. — И надеяться больше не на что? — тихо спросил Бартоломью.       Староста отхлебнул остывшего чая. — Надеяться можно на урожай. На то, что корова отелится. На то, что частокол выстоит. А на рыцарей и странников можно только рассчитывать. И быть готовым к любому их ходу. Теперь идите. Дела у вас есть.

***

      После ухода отряда в деревне воцарилась странная, полусонная атмосфера. Страх отступил, но не исчез, а затаился, придавленный грузом повседневности. И в этом вакууме возник свой, маленький, светлый мирок.       На лужайке между амбаром и колодцем происходило нечто, от чего даже самые угрюмые мужики невольно смягчали выражения лиц. Потапыч, огромный, бурого окраса медведь, оруженосец (а точнее боевой товарищ) Жельфа, степенно вышагивал по кругу. На его широкой, могучей спине, цепляясь за густую шерсть, сидела Эвилия. Девочка была облачена в простое, но чистое ситцевое платьице, одолженное ей одной из жительниц. Оно было ей немного велико, рукава сползали, подол волочился по медвежьему боку, но её лицо светилось такой безудержной радостью, что это затмевало любую несуразность.       Эльха восклицала и ярко смеялась. Потапыч, благосклонно ворча, делал вид, что ускоряется, на самом деле лишь чуть прибавляя в размахе лап. За ним, стараясь не отставать, семенил Вик. Угрюмый черноволосый эльх, казалось, был обязан сохранять серьёзность, но его хвост, пушистый и тёмный, выдавал его. Он нервно подрагивал, а в глазах, прищуренных от солнца, играла искорка участия.       Эльх следил, чтобы его подруга не упала, хотя прекрасно знал, что медведь скорее сам свалится на спину, чем допустит, чтобы с него слетела эта маленькая всадница.       Их смех, чистый и беззаботный, разносился по деревне, смешиваясь с кудахтаньем кур и скрипом колодезного журавля. Это был звук жизни, упрямо пробивающейся сквозь трещины страха.       Неподалёку, прислонившись к косяку двери амбара, стоял Брани, Лекарь Божий. Он наблюдал за этой сценой, и на его обыкновенно сосредоточенном, мягком лице играла тёплая, глубокая улыбка. Его руки лежали на поясе, на котором были закреплены разные мешочки и травы. Он смотрел, как резвится ребёнок, и в его карих глазах светилось простое, безхитростное удовольствие. — Брани нравится, — тихо сказал он сам себе, как делал часто. — Брани нравится, когда дети смеются. Это хороший знак. Значит, боль отступает. Значит, жизнь сильнее.       К нему подошёл Бартоломью, неся два глиняных кувшина. – Воды, господин крестоносец? С колодца, холодная. — Брани благодарит, — кивнул лекарь, принимая кувшин. Он отпил, и вода, чистая и ледяная, стекала по его подбородку. – Хорошая вода. Сильная. Живая.       Бартоломью присел рядом на чурбак, следя взглядом за Потапычем и Эвилией. — Зверь-то… ручной. Неожиданно. — Потапыч не зверь, – поправил Брани, и в его голосе не было обиды, лишь констатация. — Потапыч — друг. Брат Жельф связан с ним. Сам Высший их выбрал. Теперь они неразлучны. Потапыч умный. Очень с Жельфом схож. — Друг… — Бартоломью покачал головой. — У нас тут свои друзья — собаки, кошки. А медведь… — Высший создал всех, — с безмятежной уверенностью сказал Брани. — И всем назначил место. Человеку разум и веру. Медведю силу и верность. Птице песню и крылья. Брани… — он на мгновение задумался. — Брани дар лечить. И это хорошо. Брани нравится его дар.       Он говорил о себе в третьем лице не из высокомерия, а из странной, детской отстранённости, будто его личность и его дар были разными сущностями, а он лишь сосуд, через который этот дар действует. — А скажи, крестоносец… — Бартоломью понизил голос. — Тот странник… он правда мог… зелёным светом колдовать?       Брани помедлил. Его взгляд стал отрешенным, будто он прислушивался не к вопросу, а к чему-то внутри. — Брани не видел. Но Брани чувствовал. Энергия была… не такая. Чистая, но грустная. Как плач по утраченному. Брани жаль её. И жаль того человека. Он был ранен внутри. Это хуже. — И… другие? Они найдут его? — Бартоломью кивнул в сторону леса. — Лоргон найдёт, — просто сказал Брани. – Лоргон всегда находит. Что будет потом… зависит от воли Высшего. И от сердца того человека. — Он повернулся к трактирщику, и его лицо внезапно стало серьёзным, почти взрослым. — А Брани будет здесь. Будет лечить. Это его долг. И его радость.       Он допил воду, вернул кувшин и, кивнув Бартоломью, направился обратно к амбару, к своим больным. Его походка была неторопливой, уверенной. Он нёс в себе простоту, которая была мудрее многих сложных умствований – простоту дела, простоту долга, простоту доброты.       А на лужайке Потапыч, наконец, решил, что королевская прогулка окончена. Он осторожно присел на задние лапы, позволив Эвилии съехать по его боку, как с горки. Девочка, смеясь, повалилась на мягкую траву. Вик, не выдержав, плюхнулся рядом. Они лежали, глядя в пронзительно синее небо, слушая, как медведь тяжёло дышит где-то рядом, и смех их постепенно стихал, переходя в мирное, усталое молчание. В этом уголке Посики, под присмотром простодушного лекаря и бурого великана, жизнь, вопреки всему, продолжалась – наивная, хрупкая и невероятно упрямая.