XIV. Затишье и Ловушка

Глава 14: Затишье и Ловушка

      Тишина, наступившая после отхода Айвена, была обманчивой. Она не была покоем. Это была пауза, наполненная гулом отступившей боли, треском догорающих углей и тяжёлым дыханием леса, зализывающего раны.       В палатке, куда не доносился уже ни смех, ни перебранка наёмников, Лололошка сидел на краю походной кровати. Его очки и шарф лежали рядом, как ритуальные предметы. Он смотрел на свои ладони, повернутые кверху, будто пытался разглядеть в них не линии судьбы, а течения силы.       Внутри него всё ещё бушевал приглушённый шторм, но теперь он знал его берега. «Каркас», построенный из ощущения стёкол на переносице и клетчатой шерсти на шее, держался. Воспоминания и чужая боль были заперты в глубине, словно в крепком сундуке на дне океана. А на поверхности… на поверхности была тишина. И в этой тишине звенела его Искра.       Она была не просто целой. Она была больше.       Ло сосредоточился. Не на желании открыть портал или убежать. На простом, базовом ощущении «инаковости», которое было его сутью. Он представил не дверь, а зеркало. Зеркало, отражающее пустоту между мирами. Ту, в которой он путешествовал, ту, в которой мог существовать.       Между указательным и большим пальцем его правой руки возникла точка. Светящаяся, а будто наоборот поглощающая свет. Крошечная зелёная сфера, вокруг которой искривился воздух, заставляя пламя фонаря на сундуке дрогнуть и потянуться к ней, как к вакууму. От зелёного свечения палатка окуталась странными, пляшущими тенями, будто само пространство внутри неё сжималось и искажалось вокруг этой не-точки.       Пустота. Не разрушение, а отсутствие. Не сила, а её отрицание. Именно так он чувствовал себя, уничтожая гибрида в храме, не наполняясь, а становясь воронкой, в которую стекает и исчезает всякая связь, форма, жизнь.       Он разжал пальцы. Точка исчезла с лёгким, сухим хлопком, будто лопнул пузырёк вакуума. Воздух выровнялся. Фонарь снова горел ровно.       Ло вздохнул. Он чувствовал лёгкую дрожь в кончиках пальцев, едва заметную слабость, но не опустошение, а скорее усталость мышцы после первого серьёзного упражнения. Но главное — контроль. Он не позволил «голоду», дремлющему в его Искре, вырваться наружу. Он лишь приоткрыл крышку и заглянул в бездну.       «Спасибо», — мысленно обратился он в ту пустоту, откуда пришёл голос и ледяной взгляд. К Смотрящему. И к тому, кто говорил. Возможно, другой Бог? Может, сам Высший? Неважно. Они дали ему ключ. Ключ к себе.       Теперь вопрос был в том, какую этот ключ должен открыть дверь.       Он мысленно перебрал варианты. Ждать здесь, восстанавливаться, быть «ключом» для Бертисы? Но его Искра, эта новая, мощная и голодная Искра, тихо вибрировала, указывая не на северо-восток, куда ушёл Айвен, а куда-то вглубь леса, в сторону, откуда вернулся Игомонд. Туда, где было что-то… родственное этой пустоте. Что-то неправильное.       Идти за Айвеном? Помочь спасти Лису? Но Айвен с силой Высшего может быть со своими братьями намного сильнее и быстрее него. Он только затормозит их. И к тому же… внутри, в том самом «сундуке» с воспоминаниями, шевельнулся обрывок чужих знаний. Знаний о том, как такие, как «Архитектор», мыслят. Они не просто берут цель. Они изучают её. Используют. Если Лиса — «особый источник», то её не убьют быстро. Её будут готовить. Как инструмент. И времени на спасение, возможно, больше, чем кажется.       А если пойти по следу Игомонда? Найти источник этой «холодной», аналитической пустоты, что чувствовал Ненавистник? Это могло быть сердце угрозы. Или… путь к пониманию того, что с ним самим происходит.       Ло взял очки, медленно протёр стёкла краем рубахи и надел их. Мир потемнел, стал не столь ярким. Он обернул шарф вокруг шеи. Решение ещё не созрело, но тревога улеглась. Он был собран. Он был собой. А значит, мог думать.       Снаружи, в центре очищенного пятачка, пылал костёр. Не только для тепла, но и чтобы служить точкой притяжения, символом того, что это место теперь под защитой. Вокруг на обломках и брошенных ящиках сидели наёмники Бертисы. Они тихо перебрасывались словами, чистили оружие, делили скудный ужин. Двое ушли в ночь на патруль и тяжёлые шаги вскоре растворились в темноте.       Немного поодаль, в импровизированном лазарете, устроенном под навесом из плащей и досок, жались друг к другу спасённые эльхи. Их серебристая шерсть тускло отсвечивала в пламени. У них был свой небольшой костёр, что согревал их чувствительные к холодам тела. Решение установить ещё один костёр там приняла Бертиса, после того как увидела не уходящий страх эльхов.       Бертиса сидела на самом большом обломке колонны, широко расставив ноги. В руках у неё была фляга с чем-то крепким, что она отхлебывала время от времени. Она громко смеялась на какую-то глупую шутку одного из наёмников, её хриплый голос рвал тишину, будто пытаясь её прогнать.       Но её глаза, серые и цепкие, блуждали. Они скользили по наёмникам, оценивая бдительность, по эльхам, задерживаясь на мгновение с непрочитанной эмоцией, и наконец остановились на Рунборе.       Крестоносец сидел в стороне, прислонившись спиной к каменной глыбе. Он не смотрел на огонь. Его взгляд был опущен на маленький, тёмный брусок дерева, который он держал в одной руке. В другой короткий, острый, как бритва, нож. Лезвие двигалось медленно, уверенно, с едва слышным скребущим звуком. Стружка, тонкая и упругая, завивалась и падала ему на колени.       Бертиса прищурилась. Она видела, что он вырезает. Не игрушку, не украшение. Форма была угловатой, абстрактной, но в ней угадывалось нечто древнее и ритуальное. Идол. Идол его народа. Ксонов.       Свет костра играл на его лице, и красные татуировки, идущие от висков вниз по скулам, казались не краской, а свежими, кровоточащими ранами. В его сосредоточенности, в каждом точном движении ножа была какая-то гипнотическая, почти языческая медитативность. Он выглядел так, будто вырезал не из дерева, а из самой плоти мира, освобождая дух, спящий внутри.       «Вот он, наш молчаливый столп, — подумала Бертиса, отхлебнув из фляги. — говорит с идолами прошлого через нож и дерево. А мы тут со своим Высшим, с нашими обетами и догмами… И этот, в палатке, со своей "Междумиркой". Мир трещит по швам, а мы все сидим у разных костров».       Она откинула голову, переводя взгляд с Рунборы на небо. Из-за рваных облаков, гонимых ночным ветром, выглянула луна. Неполная, холодная, белая. Её свет падал на долину, превращая руины в призрачные декорации, а лес по краям в чёрную, бездонную стену.       «Куда Ты завёл нас?» — мысленно обратилась Бертиса к Высшему, пусть и созерцала лик луны. — «Капитана на убой послал, нас тут с диковиной и ушастыми оставил, а Ненавистник, поди, уже какую-то мерзость новую отыскал. Всё шире и глубже эта яма. И мы все в ней копошимся».       Она чувствовала тяжесть ответственности, грубой и неудобной, как её латы. Она была здесь главной. За жизнь этих балбесов-наёмников, за этих несчастных зверолюдей, за самого странного парня на свете, что сидел в палатке и, судя по странному мерцанию из-под полога, колдовал со своей пустотой. И за брата Рунбору, что вырезал своих забытых идолов.       Бертиса сплюнула в сторону костра. Размышления — не её дело. Её дело — действовать. Завтра. С рассветом. А пока — держать периметр и не давать этой проклятой тишине всех сожрать.

***

      Лес, по которому шли крестоносцы, был мёртв. Не в буквальном смысле, деревья стояли, папоротник шелестел. Но в нём не было жизни. Ни птичьего щебета, ни шороха зверьков. Только ветер, гуляющий среди стволов, да их собственные шаги, приглушённые слоем опавшей хвои.       Айвен шёл впереди, его красные глаза, светящиеся в темноте как угли, безостановочно сканировали окрестности. За ним, не отставая ни на шаг, двигался Оннун — «Гнев Божий» в его самой сконцентрированной, молчаливой форме. Его грозная фигура была подобна идущей горе, а в его сжатых кулаках чувствовалась энергия, готовая разрядиться сокрушительным ударом.       Справа от них, слегка поодаль, шагал Жельф. «Сила Божья». Его молот, перекинутый через плечо, казалось, с каждым шагом становился тяжелее, вдавливая следы в почву. А слева, почти бесшумно, скользил Иглик — «Разум Божий». Его пальцы листали страницы в воздухе, а губы шептали расчёты, прокладывая путь и параллельно раздумывая о том, как именно были созданы твари.       И замыкал шествие Лоргон. «Воин Божий». Его обычная саркастичная усмешка исчезла, лицо было каменной маской недовольства. Он шёл, ощущая каждым нервом, что Айвен ему что-то недоговаривал насчёт того, с кем он отправил Лису. Но любовь и долг заставляли его идти следом.       Айвен поднял руку. Все замерли. Он медленно поднял взгляд. Сквозь разрывы в кронах проглядывала та же холодная луна, что наблюдала и за лагерем Бертисы. — Они близко, — прошептал Иглик, его голос был сухим шелестом пергамента. — Запах железа и пота. Впереди. На поляне.       Они двинулись дальше, используя стволы как укрытие. И вышли на опушку.       Поляна была небольшой, залитой лунным светом. В её центре стояла повозка. Не крытая кибитка, а открытая платформа на массивных колёсах. На ней не было ни тюков, ни ящиков. Она была пуста.       Вокруг повозки, спиной к лесу, стояли три фигуры в чёрных, стилизованных под латы одеяниях Кровавого Братства. Они не суетились, не пытались скрыться. Они ждали. На их лбах, прямо над переносицей, горели выжженные, светящиеся тусклым багровым светом красные кресты. — Ловушка, — мгновенно выдохнул Иглик, его взгляд стал острее. — Повозка-приманка. В ней ничего нет. Они ждали, что мы пойдём на запах их скверны.       Но было уже поздно. Трое воинов Братства медленно, с преувеличенной театральностью, повернулись к лесу. Их лица под капюшонами были скрыты тенью, но в их позах читалась не просто уверенность, а высокомерное презрение. — Выходите, псы Высшего! — прокричал один, его голос был хриплым и нарочито громким. — Мы знали, что вы придёте!       Лоргон вышел из тени первым. Его лицо исказила ярость, ярость от их наглости, от ловушки, от всей этой мерзости и от внутренних вопросов к Айвену, которые жгли его изнутри. Крест на его собственном лбу вспыхнул не просто светом, а он засиял ослепительным золотом, как крохотное солнце, призванное в ночную тьму. — Ты! — рявкнул он, указывая на крикнувшего. — Твой язык я вырву первым!       Золотой свет хлынул от Лоргона волной, обволакивая воина Братства. Тот вздрогнул, замер. Его высокомерная ухмылка сползла с лица, сменившись недоумением, а затем животным ужасом. Он увидел не Лоргона, идущего на него. Он увидел то, чего боялся больше всего. Кошмар. Иллюзия, порождённая силой Воина Божьего, была абсолютной, вживлялась прямо в сознание. Воин вскрикнул, бессмысленно замахал руками перед лицом, отступая и спотыкаясь, сражаясь с призраками собственного разума.       В этот момент в дело вступили другие.       Оннун, Гнев Божий, ринулся вперёд без звука. Его движение было обманчиво плавным, но скорость пугающей. Второй воин Братства только успел выхватить клинок, как могучий кулак Оннуна, обёрнутый сгустком сокрушительной энергии, обрушился на его грудную пластину. Раздался не стук, а глухой хруст, будто ломали камень. Воина отбросило на пять шагов назад, он грузно рухнул на землю, захрипел, пытаясь вдохнуть раздробленной грудью.       Жельф, Сила Божья, выбрал себе цель — третьего воина, самого крупного. Тот, увидев участь товарищей, отступил, готовясь к бою. Но Жельф не дал ему шанса на финты. Он просто взмахнул своим молотом. Не с размаху, а с короткого замаха, но в этот удар была вложена вся бездушная, неостановимая мощь гравитации, сконцентрированная в стали. Молот ударил по поднятому для защиты мечу. Меч не согнулся, он раскололся пополам с оглушительным звоном, а следующее мгновение молот, не сбавляя инерции, вмял доспехи воина и отправил его тело кувырком через всю поляну, в ближайшие кусты, из которых уже не раздалось ни звука.       Айвен не сражался. Он стоял, наблюдая, его взгляд был прикован к первому воину, тому, кого терзали иллюзии Лоргона. Ярость, холодная и острая, кипела в нём, но её сдерживал железный обруч обета.       Иллюзия рассеялась. Воин, обливаясь холодным потом, с глазами, полными безумия, очнулся на земле. Перед ним стоял Оннун, занося кулак для добивающего удара. — Стой! — гаркнул Айвен.       Оннун замер. Его кулак, обёрнутый потрескивающий энергией, дрогнул в сантиметре от лица поверженного врага.       Айвен подошёл, встав между Оннуном и воином Братства. Он присел на корточки. Его алые глаза горели в лунном свете. — Где Лиса Фар Арнелио? — спросил он, и в его голосе не было ни капли человеческого. Это был голос судьи. Палача Божьего.       Воин, давясь кровью и смехом, выплюнул: — У… у Архитектора… Уже в руках… Не спасти… вам эту лисичку…       Айвен почувствовал это. Волной, идущей от поверженного. Правда. Не бахвальство. Уверенность. Его собственная сила, дар Высшего, позволявшая ему читать намерения и искренность, подтвердила это. В его груди что-то оборвалось и вспыхнуло ослепительной, белой болью.       Он вскинул руку, сжатую в кулак, готовую обрушиться на это насмешливое лицо. Но остановился. Мускулы дрожали от напряжения. Воздух вокруг него затрепетал. — Обет… — прошептал он себе, и это слово было похоже на стон.       Воин, увидев его колебание, захихикал, пуская пузыри крови: — Видишь?.. Слабость… Твой двойник… такой же… Его… легко… одолели… из-за этой… слабости…       Слова прозвучали как пощёчина. Лоргон, Иглик, Жельф, Оннун — все услышали. «Двойник». Табу. Признание. Глаза Лоргона заметно потемнели и уставились на капитана, его золотой свет померк. Иглик потупил взгляд. Жельф вздохнул и хмуро смотрел под ноги. Только Оннун, казалось, принимал решение капитана. Его глаза под маской греха были светлы, его доброе сердце было всё таким же чистым.       Айвен закрыл глаза. На миг. Затем открыл. В них не было ни ярости, ни отчаяния. Была пустота. Он отступил от воина на шаг. — Он сказал всё, что знал, — тихо произнёс он, поворачиваясь спиной к врагу.       В следующее мгновение в поляну вонзился топор. Тяжёлый, с широким лезвием, прошедший сквозь шею Воина Братства с чистым, рубящим звуком. Брызги тёплой крови окропили мох и корни деревьев.       Это был топор Оннуна. Гнев Божий стоял над телом, его лицо по-прежнему было непроницаемо маской. Его обет — молчание. Но не бездействие. Там, где капитан, связанный обетом, не мог нанести удар, это сделал Оннун. Без колебаний, без слов.       Лоргон видел, как из рассечённого тела, из клубка страха, ненависти и боли, поднялась бледная, искажённая тень — душа. И прежде чем она успела рассеяться, из самой земли, из теней под повозкой, выползли чёрные, костлявые, похожие на корни руки. Матерь Погребённых. Она обхватила призрака, с любовью и жадностью, и утянула его вглубь, в вечный мрак, что лежал под тонкой плёнкой мира живых. Тихий, леденящий душу шёпот прошелестел по поляне и затих. Лоргон стиснул зубы и не знал, как поступить.       Все молчали. Только тяжёлое дыхание Оннуна нарушало тишину. — Он приврал, чтобы ранить, — наконец сказал Айвен, его голос был хриплым. — Но правда в главном… Она у них. И ей грозит… — он не закончил.       Лоргон подошёл к нему, в его глазах бушевала буря — гнев, разочарование, боль, но поверх всего братская любовь. — Двойник, Айвен… Зачем? — Чтобы защитить её, когда я не мог, чтобы быть с вами, когда я не мог, — просто ответил капитан, не отводя взгляда. — Это был мой грех. Мой выбор. Я понесу за него ответ перед Высшим. Но сейчас… сейчас мы должны бежать. Быстрее, чем когда-либо.       Иглик кивнул, уже думая над возможными маршрутами, хотя в груди пылало беспокойство о брате. Жельф хлопнул ладонью по плечу Айвена — жест поддержки, тяжёлый и неловкий. Прикосновение было подобно падению камня. — Капитан, — прорычал Жельф, его голос был низким, как скрежет валунов. — Твой грех... тяжек. Но твоя боль — наша боль. Стоишь — значит, выстоишь.       Айвен опустил руки, но не обернулся. Его плечи под ладонью Жельфа напряглись. — «Выстоишь», — раздался ледяной, напитанный ядом голос Лоргона. Он не подходил. Он стоял в нескольких шагах, и его лицо в лунном свете было искажено не яростью, а чем-то худшим, горьким, едким разочарованием. — Интересная трактовка святотатства, брат Жельф. А я думал, мы «выстаиваем» вместе. На одном фундаменте. На вере. На обетах. А не на... двойниках.       Последнее слово он выплюнул, как отравленную пилюлю. Айвен наконец медленно повернулся к нему. Его лицо было пепельно-серым, глаза горели, но внутри этого пламени была пустота. — Лоргон...! — Нет, ты молчи! — взорвался Лоргон, сделав шаг вперёд. Золотой крест на его лбу вспыхнул тревожным, неровным светом. — Я прикрывал тебя. Думал, у тебя план. Думал, причина веская. А причина-то что? «Чтобы защитить, когда не мог»? — Он захохотал, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Божественное провидение, братья! Капитан Айвен, палач Высшего, не мог защитить союзницу! Зато мог нарушить самый первый, самый главный запрет! Силу, данную для служения Ему, использовать для создания эрзаца, подделки себя! Это как, Айвен? Это не убийство, да? Так, лёгкое искажение реальности по мелочи? «Обет я не нарушил, я его... творчески обошёл»? — Лоргон, хватит, — тихо, но с несгибаемой твёрдостью произнёс Иглик. Он смотрел на братьев с явным удивлением. — Капитан признал грех. Суд не наш. Высшего. — Высший судит дела, а не мысли! — парировал Лоргон, тыча пальцем в сторону Айвена. — А дело тут пахнет не просто гордыней. Это трещина. В нём. В нас. Если капитан позволяет себе такое... что дальше? Где грань? Он что, и нам теперь двойников наштампует, чтобы мы отдыхали, пока копии воюют? Или, может, для молитв? Удобно!       Айвен слушал, и каждая фраза Лоргона вонзалась в него, как нож. Он не оправдывался. Он стоял, принимая удар. — Ты прав, — наконец сказал он, и его голос прозвучал устало, но ясно. — Это трещина. Моя. Я поставил долг перед одним обетом выше другого. Считал, что защита невинной жизни... оправдывает средство. Это была ошибка. Гордыня. И теперь... — он посмотрел туда, где лежала туша Воина, — ...теперь, возможно, из-за этой ошибки, из-за слабости моей копии перед моралью, Лисе грозит смерть хуже, чем мы можем представить. Я нёс этот грех в себе. И он... дал плоды.       Он посмотрел прямо на Лоргона. — Ты можешь ненавидеть меня за это, брат. Можешь требовать моего отлучения. Я приму любое твоё слово. Но не сейчас. Сейчас каждый миг на счету. Мой грех — моя ноша. Но её страдания на совести всех. Позволь мне... позволь нам хоть попытаться это исправить. А там... — он махнул рукой, — ...там я предстану перед судом. Обещаю.       Лоргон смотрел на него, его грудь тяжело вздымалась. Сарказм сошёл с его лица, осталась только горечь и боль. — Ненавидеть? — он сдавленно рассмеялся. — Да я, блять, из-за этой твоей святой, непробиваемой праведности всегда на тебя равнялся! Идиот, какое, нахрен, отлучение? Не смей бросать всё, пока не искупишь грех. Со всеми этими... трещинами. — Он стиснул зубы и грубо выговорил. — Это хуже. Гораздо хуже.       Жельф, не убирая руки с плеча Айвена, повернул голову к Лоргону. — Фундамент, брат Лоргон, — прохрипел он, — это не только камни. Это и раствор, что их скрепляет. Грех капитана — трещина. Наша верность ему... и Ему, — Жельф кивнул в небо, — это раствор. Трещину надо заделать. Но сначала стоит не дать стене рухнуть.       Лоргон молчал, глотая воздух. Он посмотрел на Оннуна, который, очистив топор о мох, стоял неподвижно, как изваяние. На Иглика, который кивнул ему, почти незаметно. На Жельфа, чья грубая сила сейчас была облечена в простую, железную логику. И на Айвена — сломленного, но не согнувшегося. — Чёрт вас всех побери, — наконец выдохнул он, и напряжение начало спадать с его плеч. — Ладно. Грех твой. Расплата твоя. А битва... — он снова, уже без ехидцы, с какой-то обречённой преданностью, закончил: — ...битва наша общая. Так и быть, покараем этого «Архитектора», вытащим твою Лису, а потом... потом я лично представлю тебя Высшему для выговора. С подробным отчётом.       В его тоне снова проскользнул намёк на старый сарказм, но теперь в нём была не злоба, а горькая братская любовь.       Айвен кивнул, и в его глазах на миг мелькнула тень благодарности, прежде чем их снова затянула мгла решимости и вины.       Повозку крестоносцы оставили как есть, а вот тела воинов захоронили в надлежащем виде, хотя Лоргон ещё возражал, говоря, что это излишне. Затем они просто развернулись и исчезли в лесу, двигаясь теперь с такой скоростью, на какую только были способны, оставляя позади поляну, полную смерти, и тайну, от которой у Айвена сжалось сердце. Лиса была в руках у этой погани, что была страшнее любой другой. И каждая секунда отсрочки могла стать для неё вечностью.

***

      В двадцати милях к северо-западу, в чащобе, куда не проникал даже лунный свет, царила иная тишина, напряжённая, зловещая. Здесь воздух пах не хвоей, а сладковатой, приторной гнилью.       Игомонд шёл, не оставляя следов. Его чёрные одеяния были слиты с ночью, а клювообразная маска поворачивалась из стороны в сторону, будто он не видел, а слышал запах скверны. За ним, стараясь ступать бесшумно, следовал Эннон. Лицо оруженосца было бледным, но сосредоточенным. В одной руке он сжимал короткий, прочный меч, в другой ту самую банку, где его златопанцерный жук замер, прижавшись к стеклу, чувствуя близость чего-то чужого. — Здесь, — прошипел Игомонд, его голос был сухим шелестом в темноте. Он указал клювом вперёд, где меж деревьев слабо мерцал оранжевый огонёк костра. — Лагерь. Небольшой. Трое. И... та тварь. Наблюдает.       Эннон пригляделся. На ветвях огромного дуба, нависающего над полянкой, он разглядел ту самую угловатую, составную форму сенсора-насекомого. Его многогранный глаз тускло светился зелёным, будучи направленным на лагерь внизу. Оно не охраняло. Оно собирало данные.       Внизу, у жалкого, чадящего костра, сидели трое людей. Не воины в чёрных латах, а люди в потёртых кожаных плащах, лазутчики, учёные-полевики Братства. Они не выглядели расслабленными. Они нервно поглядывали по сторонам и перебрасывались отрывистыми фразами, звучавшими громко в ночной тишине. — ...образцы нужно доставить до рассвета, иначе реакция закончится... —...беспокоит меня этот новый приказ. Говорят, Архитектор нашёл источник. Не просто кровь, а... — Тсс! Не болтай лишнего! — шикнул третий, самый старший, с лицом, изрезанным шрамами. — Знаем мы эти «источники». Вся их сила в чистоте крови. А наша задача — собрать палитру. От самых сильных до самых слабых. Для синтеза. — Да ради чего? — не унимался первый, понизив голос до шёпота, который всё равно нёсся к ушам Игомонда. — Чтобы повторить то, что уже сделано с тем? Соединить разъединённое? Бред. Сила эльхов в их связи с лесом, с этой... земной магией. А то, что ищет Архитектор... это же из иной оперы. Из легенд о падающих звёздах и... — Заткнись! — старик рявкнул, и в лагере воцарилась тишина. Он бросил взгляд на странный предмет, стоявший у его ног: не сундук, а прямоугольный, металлический чемоданчик с матовой поверхностью и замком, от которого шёл лёгкий мерцающий свет. — Наше дело — собирать. Думать — не наше. А теперь проверь периметр. Меня эта тишина бесит.       Один из лазутчиков, бормоча что-то под нос, поднялся и, взяв алебарду, направился к краю полянки, как раз в сторону, где затаились Игомонд и Эннон.       Игомонд медленно повернул голову к оруженосцу. Его маска в темноте была похожа на лик самой смерти. — Тварь на дереве первая. Она передаст сигнал. Лазутчик будет второй. Остальных... я беру. Готовься.       Эннон кивнул, глотая ком в горле. Он был крестоносцем. Он был оруженосцем Лоргона. Его сила была скромнее, но не отсутствовала. Он прижал руку к груди, где под одеждой лежал его скромный, но собственный золотой крест, что находился не на лбу, а под латной перчаткой. Он сконцентрировался, шёпотом молился, и крест на тыльной стороне его правой руки ответил слабым, тёплым свечением. Это была не мощь Высшего, а его благоволение — дар точности, твёрдой руки и незримой защиты.       Лазутчик приближался, шаркая сапогами по валежнику.       На дереве сенсор-насекомое шевельнуло своими тонкими ногами, его глаз замигал быстрее.       Игомонд исчез. Не в смысле шагнул в тень, а его будто просто не стало. Только лёгкое движение воздуха, да внезапно навалившаяся на поляну гнетущая, леденящая душу тишина. Тишина, в которой даже треск костра казался кощунственным шумом.       Лазутчик на краю поляны остановился, почувствовав неладное. Он обернулся. — Что за чёр...       Фразу не закончил. Из темноты перед ним материализовался Эннон. Не со стремительной атакой, а с чётким, выверенным ударом. Меч оруженосца, ведомый силой креста на перчатке, блеснул в отражённом свете костра и со звоном отбил алебарду в сторону. Вторым движением Эннон нанёс удар эфесом в висок. Лазутчик осел без звука.       В тот же миг на дереве произошло нечто ужасное. Вокруг сенсора-насекомого воздух сгустился и потемнел. Не тень упала, а сама материя, казалось, отвернулась от этого места, создавая локальное, абсолютное светило Высшего. Тварь дёрнулась в панике, но не могла оторваться от коры. Ее хитиновый панцирь не треснул, он иссох, посерел и начал рассыпаться в беззвучном, ускоренном распаде, будто за секунды прожив века разложения. Через мгновение от неё осталась лишь горстка пыли на ветке.       На поляне у костра двое оставшихся вскочили, хватая оружие. — Тревога!..       Слово застряло в глотке у старика. Потому что между ними и костром проявился Игомонд. Он не вышел из темноты. Он стал ею. Его фигура казалась двухмерной, вырезкой из кромешного мрака, и от неё веяло таким леденящим отрицанием жизни, что у обоих мужчин перехватило дыхание. Они не увидели угрозы. Они увидели конец. Не смерть в бою, а немыслимое, тихое небытие. — Д...демон! — захрипел младший, отступая, и его нога наткнулась на чемоданчик. — Образцы! — крикнул старик, пытаясь побороть ужас. Он бросился к чемодану, но Игомонд просто протянул руку в чёрной перчатке.       Никакой вспышки, никакого луча. Просто цветы и трава на пути его взгляда мгновенно пожухли и почернели. Старик закричал — не от боли, а от всепроникающего чувства холода и тлена, пронизавшего его до костей. Он упал на колени, трясясь.       Младший, увидев это, дрогнул. Он посмотрел на Эннона, блокирующего путь к лесу, на чёрный силуэт Ненавистника, и его воля сломалась. Он бросил оружие и рванул в другую сторону, в чащу. — Эннон, — раздался спокойный, глухой голос Игомонда.       Оруженосец понял. Он не стал преследовать. Вместо этого он наклонился над чемоданчиком. Замок был навороченным, но сложным не был, обладал простой защитой от вскрытия. Эннон приложил свою перчатку с сияющим крестом к замочной скважине. Золотой свет на миг вспыхнул ярче, пробивая чужеродное заклятье. Раздался щелчок.       Внутри, в ложах из чёрного бархата, лежали несколько стеклянных колб. В них мерцали жидкости разных оттенков: от серебристо-голубого до густо-багрового. Образцы крови. Рядом в отдельных, меньших контейнерах лежали клочки меха, обрезки когтей, даже пара заспиртованных глаз эльхов, смотрящих в никуда стеклянным, ужасным взглядом.       Ничего стратегически ценного. Только сырьё для кошмарных опытов.       Игомонд подошёл, его маска склонилась над открытым чемоданом. Он не прикасался. — Палитра, — произнёс он, и в его голосе звучало не отвращение, а холодное, клиническое понимание. — Они не просто истребляют. Они каталогизируют. Ищут определённый штамм, определённую... чистоту. Для соединения.       Ненавистник Божий выпрямился и посмотрел в сторону, куда убежал последний лазутчик. — Он донесёт весть. Но неважно. Главное, мы знаем теперь их цель. Они ищут не просто силу эльхов. Они ищут ключ к силе, что была разъединена с их силой. Той, что из «иной оперы». — Он повернулся к Эннону. — Падающие звёзды. Легенды. А наш странник ведь говорил о силе извне.       Эннон, бледный, захлопнул чемоданчик. Ему было физически плохо от его содержимого. — Вы думаете... Лололошка? Его сила? — Возможно, — сказал Игомонд. — Или нечто подобное ей. Но это уже не просто охота. Это... алхимия космического масштаба. Собирание пазла, который Высший, быть может, нарочно разбросал. — Он махнул рукой. — Берём это с собой. И образцы, и слова. Капитану и остальным нужно это услышать. Возвращаемся к храму. Теперь у нас есть не просто враг. У нас есть гипотеза.       Он сделал шаг, и леденящая аура вокруг него ослабла. Старик у костра, всё ещё трясясь, не представлял угрозы. Его разум, коснувшийся Игомонда, вероятно, уже никогда не оправится полностью.       Эннон поднял чемоданчик. Он был тяжёл не физически, а морально. Они молча двинулись в обратный путь, оставив позади потухающий костёр, полубезумного старика и тишину, в которой теперь витал ответ на один вопрос и зарождалась дюжина новых, куда более страшных.       Они шли не просто с добычей. Они несли с собой обрывки плана, который касался не только судьбы эльхов, но и самой природы этого мира. И, возможно, того, кто застрял в нём, сидя сейчас в палатке и разглядывая свою пустотную силу.