XV. Присутствие Искры

Глава 15: Присутствие Искры

      Боль пришла первой. Тупая, пульсирующая боль в висках, словно череп сжимали тисками изнутри. Потом холод. Пронизывающий, липкий холод сырой древесины под щекой и леденящий укол верёвки, впивающийся в запястья.       Лиса Фар Арнелио открыла глаза. Мир плыл, расплывался, потом медленно собирался в чёткую, ужасающую картину.       Темнота. Не полная, а густая, движущаяся. Она лежала на боку на грубых, плохо отёсанных досках, пахнущих старостью, сыростью и… чем-то ещё. Чем-то медным, тёплым, знакомым до тошноты. Кровью. Много крови. Она впиталась в дерево за долгие годы, стала его частью, и теперь этот запах поднимался к её чуткому носу, густым туманом заполняя лёгкие.       Паника, острая и беззвучная, ударила в солнечное сплетение. Лиса дёрнулась, пытаясь подняться, но её тело не слушалось. Руки были скованы за спиной холодной, плотной верёвкой. Ноги тоже были связаны у лодыжек. Каждый её импульс, каждое движение тут же наказывалось болью в вывернутых суставах и глухим стуком головы о доски.       Именно в этот момент, когда страх перехватил дыхание, её тело, защищаясь, сделало то, чего она так тщательно избегала при чужих. То, что было признаком высшей степени уязвимости или, наоборот, ярости у её народа.       По её спине, под тонкой тканью рубахи, чужой, грубой, пахнущей потом, пробежала волна мурашек. Кожа на пояснице задрожала, и оттуда, нарушая все законы скрытности, вырвался, расправился и тут же взъерошился пушистый хвост. Не рыжий, как у лесных лис, а ослепительно-белый, как первый зимний снег, отливавший в тусклом свете серебристым сиянием. Он бился в панике о её же собственные ноги, путаясь в верёвках.       Одновременно с этим на макушке, сквозь серебристые пряди волос, которые были распутаны и растрёпаны, болезненно напряглись и встали два остроконечных уха. Длинные, подвижные, покрытые той же белой, как иней, шерстью, с пышными кисточками на кончиках. Они замерли, вытянувшись в струнку, ловя каждый звук.       А её глаза… Глаза, обычно голубые, как летнее небо над горами, теперь сузились. Зрачки превратились в вертикальные щели, как у большой кошки, застигнутой врасплох в тёмной пещере. В них плескался ледяной ужас и дикая, нечеловеческая решимость.       Память вернулась обрывками, как осколки разбитого зеркала, каждый из которых резал по живому.       Тёмный лес. Шепот листвы, предупреждающей об опасности. Она шла быстро, почти бежала, чувствуя на спине ледяные иглы чужого взгляда. Айвен… Она чувствовала его присутствие. Смутное, теплое эхо его силы где-то среди деревьев.       Потом выхваченные из темноты фигуры. Не просто наёмники. Солдаты. Четверо. Их движения были слаженными, безмолвными, смертоносными. Они не кричали, не требовали сдаться. Они просто напали.       И он… он вышел из тени. Айвен. Но не он. Его форма, его черты, его алые глаза, казалось, всё было так. Но что-то было иначе. В его движениях не было той сокрушительной, отточенной за десятилетия войны грации. В его ударах всесокрушающей мощи «Палача Божьего» что-то чувствовалось не так, как всегда. Он сражался… как искусный, но обычный воин. И его глаза… в них не было бездонной глубины и тихой печали капитана. В них был лишь холодный долг. И… страх?       Он отбивался, отбрасывал одного, ранил другого. Воины окружали его, их клинки сверкали в лунном свете, как зубы голодного зверя. Она крикнула ему, но не имя, просто крик. Он обернулся. И в этот миг, когда их взгляды встретились, она увидела это. В его алых глазах вспыхнула не ярость, не решимость. Вспыхнул чистый, животный ужас. Не за себя. За неё.       Затем вспышка стали. Три клинка одновременно вошли в его тело с разных сторон. Не было звука удара по плоти. Был странный, мелодичный звон, как будто разбивают хрустальный кубок. Тело «Айвена» не закривилось в агонии, не упало. Оно… распалось. Рассыпалось на тысячу сияющих, золотых символов — странных, геометрических, пляшущих в воздухе. Они повисели секунду, излучая тёплый, угасающий свет, а потом погасли, растворились в ночи, как сон. Ни крови. Ни плоти. Только тишина и холодный металл клинков, встретивших пустоту.       Сильные руки схватили её сзади, запах химикатов и трав ударил в нос, мир поплыл и погрузился во тьму.       «Двойник… — успела прошептать она беззвучно, губами, которые почти не слушались. — Это был… не он».       Но облегчения это знание не принесло. Только новую волну леденящего ужаса. Зачем она им? Зачем тащить живой, а не просто добыть её кровь на месте? И почему этот Айвен не сражался в полную силу? Что ему мешало?       Снаружи доносились голоса. Мужские, глухие, разговаривающие поверх скрипа колёс и тяжелого топота копыт. — …всё же удивительно, — говорил один, с хрипотцой в голосе. — Даже его тень потребовала усилий. Четверо лучших, чтобы справиться с пустым отражением. Представляешь, каков он в ярости? — Представляю, — ответил второй, голос был спокойнее, интеллигентнее. — И именно поэтому мы не повернём на основную тропу. «Архитектор» рассчитал всё. Крестоносцы уже на следе, но это след на запад. Мы же идём на восток, к месту проведения. Пусть их ярость выжжет пустой лес. — Думаешь, он нас догонит?       Тишина. Потом спокойный голос: — Нет. Он придёт слишком поздно. К тому времени ритуал начнётся. А когда начнётся… — в голосе прозвучала странная, почти благоговейная нотка, — …сила, что спит в крови, пробудится и соединится с тем, что мы принесём. И тогда… тогда даже их Высший будет лишь эхом в грохоте нового рассвета.       Лиса застыла, её уши, прижатые к голове, ловили каждый звук. «Место проведения». «Ритуал». «Сила в крови». Слова, от которых сама кровь стыла в жилах. Она знала, что за её народом охотятся, знала, что друзья её были в опасности, но теперь, слыша информацию о ритуалах и крови, её сердце замирало, а глаза предательски слезились.       «Айвен… — её мысль была тихим, отчаянным воплем в темноте её сознания. — Настоящий Айвен. Ты слышишь? Ты идешь?»       Она представила его лицо. Не маску капитана, а то, каким она видела его редкими тихими вечерами, когда он позволял щиту упасть. Усталые глаза, жёсткая линия рта, смягчающаяся, когда он смотрел на неё. Его молчаливую, неловкую заботу. Его слова, которые не позволяли ему подойти ближе, но и не позволяли оставить её.       Страх сжимал горло, но под ним, как тлеющий уголь под пеплом, жила надежда. Яркая, упрямая, иррациональная. Он придёт. Он должен, ведь обещал. Айвен. Палач и Защитник.       А если не успеет?       Тогда… тогда она не будет пассивной добычей. Она — Лиса Фар Арнелио, наследница имени Арнелио. Её кровь была её проклятием, но и её оружием. Она сожмёт свои связанные руки, будет царапать доски до крови, будет слушать, запоминать каждый поворот, каждый звук. И когда представится шанс… её сузившиеся зрачки метнулись по темноте, выискивая слабое место, щель, хоть что-то… она воспользуется им. Даже если это будет последнее, что она сделает.       

***

      Воздух в долине у храма наконец-то начал терять вкус пепла и смерти. Его ещё нельзя было назвать чистым, ведь горелый камень и холодная земля никуда не делись, но их теперь перебивали другие запахи. Дым костра, но не зловонный, а древесный, смолистый. Запах жареного мяса, заставляющий слюнки течь даже у самых уставших. И слабый, едва уловимый аромат целебных трав, которые Рунбора растирал в ступке для самых слабых из эльхов.       Лагерь жил. Не той лихорадочной, готовой к бою жизнью, что была накануне штурма, а усталым, тяжёлым, но упорядоченным биением пульса выздоравливающего.       Эльхи сидели у своего отдельного, меньшего костра. Их серебристая шерсть, вычищенная, больше не была свалянной и тусклой. Она мягко отсвечивала в огне. Они ели. Медленно, почти церемониально, маленькими кусочками разрывая поджаренное на палках мясо кабана. Той самой добычи, что принесли с собой наёмники Бертисы после утренней засады. Хоть и многие были вегетарианцами, но голод и желание жить были сильнее. Так, откусывая понемногу еды, голод и шок отступали, уступая место осторожному, немому наблюдению за своими спасителями.       Рунбора перемещался между ними, его массивная фигура, обычно такая угрожающая, сейчас была источником спокойствия. Он молча проверял повязки, подавал воду, своим простым присутствием давая понять: здесь безопасно. Его красные татуировки в свете дня казались не ранами, а древними рунами, выжженными на коже духами гор.       Бертиса стояла в стороне, прислонившись к той самой колонне, и наблюдала. Её глаза, узкие и оценивающие, скользили по наёмникам (те, поев, уже снова чистили оружие или ставили палатки получше), по эльхам, по Рунборе. И снова и снова возвращались к нему.       К Лололошке.       Парень сидел на обрубке дерева недалеко от главного костра, держа в руках импровизированную тарелку из коры. На ней дымился внушительный кусок мяса. И он ел. Не просто ел, а он уплетал. С явным, почти детским удовольствием, не обращая внимания на грубость еды или обстановки. Казалось, для него этот жареный на открытом огне кабан был лучшим деликатесом из всех, что он пробовал в своих «мирах».       Бертиса прищурилась. Именно сейчас, в этот момент относительного покоя, она заметила то, что ускользало в хаосе битв и отступлений.       Он изменился.       Не внешне. Всё те же странные очки, клетчатый шарф, теперь надетый поверх простой рубахи, чёрные штаны. Но его присутствие. Раньше он казался полупрозрачным, словно тень, застрявшая не в том мире. Случайный прохожий в эпической фреске. Теперь… теперь он был плотнее. Ярче. Как будто краски на нём стали насыщеннее, а контуры чётче. Он не просто занимал пространство, он его наполнял. От него исходила тихая, едва уловимая вибрация, что-то вроде тихого гула высоковольтной линии, который чувствуешь кожей, а не слышишь ушами.       И шрамы.       Её взгляд, натренированный годами оценивать угрозы и уязвимости, скользнул ниже линии его челюсти. Там, почти скрытый в тени, шёл тонкий, бледный шрам. Старый, заживший. Но место… смертельное. Удар, нанесённый с идеальной точностью, чтобы перерезать сонную артерию. Чуть ниже, на шее, виднелся ещё один, менее аккуратный.       Бертиса перевела взгляд на его руки. Он держал «тарелку», и рукава рубахи слегка закатились, открыв запястья и нижнюю часть предплечий. Там была карта из бледных, тонких линий. Порезы. Ожоги. И ещё один шрам, более грубый, на левой ладони, будто её насквозь пронзили чем-то узким и острым.       «Любой парень, — подумала Бертиса, отхлебнув из своей вечной фляги. — Любой нормальный, вменяемый парень, попав в такую мясорубку, увидев этих тварей в храме, уже бы давно смылся. Дал бы дёру в первые же сутки. А этот… этот „мироходец“. Сидит, жрёт, как в последний раз, смотрит на этот адский цирк, будто на утренник в местной таверне».       Она откинула голову, глядя на него поверх края фляги. Его спокойствие было не наигранным. Не было в нём и безрассудства юнца. Это была… усталость. Глубокая, тысячелетняя усталость существа, которое видело столько разного хаоса, что этот уже не казался чем-то из ряда вон. И вместе с тем упрямая, непонятная вовлечённость. Как будто он не мог по-другому.       «Сколько тебе лет-то, странник? — промелькнула у неё мысль. — На вид двадцать, от силы двадцать пять. А в глазах… будто все звёзды на небе потухли и зажглись снова, пока ты смотрел».       Она сделала шаг в его сторону, уже открывая рот, чтобы задать этот прямой, грубый, бертисовский вопрос. Но слова застряли в горле. — Кто-то идёт! С леса! — крикнул один из наёмников на периметре, вскакивая.       Все вздрогнули. Рунбора мгновенно выпрямился, его руки приготовились браться за оружие. Бертиса отбросила все мысли, её тело напряглось, готовое к команде.       Из чащи на опушку долины, медленно, будто неся незримую тяжесть, вышли двое. Эннон, бледный, с осунувшимся лицом, но с твёрдым взглядом. И за ним Игомонд. Его чёрные одеяния, казалось, впитали в себя всю тьму леса, а клювообразная маска была повёрнута прямо на лагерь. От него веяло холодом, но не враждебным. Скорее… несущим важные вести.       Напряжение спало, сменившись настороженным любопытством. Наёмники опустили оружие. Рунбора расслабил плечи, но не убрал руку с эфеса. Бертиса фыркнула, пряча облегчение под маской раздражения. — Ну, вот и наши следопыты пожаловали, — проворчала она, шагая им навстречу. — Уже думала, вас лесные твари утащили. Где пропадали? Нашли что, кроме грязи и комаров?       Эннон бросил взгляд на Игомонда, как бы спрашивая разрешения. Ненавистник медленно кивнул. — Лагерь, госпожа Бертиса, — начал Эннон, его голос был сух от усталости. — Кровавого Братства. Небольшой. Лазутчики-собиратели. — Собиратели? Чего? — буркнула Бертиса. — Образцов, — глухо произнёс Игомонд. Его маска повернулась, скользнула по фигуре Лололошки, который, отложив еду, внимательно наблюдал за ними, потом вернулась к Бертисе. — Крови эльхов. Частей тел. Палитра.       Рунбора, подошедший ближе, нахмурился. Его глаза, обычно спокойные, зажглись тихим гневом. — Для чего? — спросил он, и в его низком голосе прозвучала сталь. — Для синтеза, — ответил Игомонд. — Для соединения. Они искали не просто силу. Они ищут… конкретную чистоту. Штамм.       Он замолчал, его маска снова обратилась к Ло. Молчание затянулось, стало неловким.       Бертиса поняла. Её взгляд тоже переметнулся на странного парня, потом назад к Игомонду. — Что-то ещё, брат? — спросила она, и в её тоне не было уже ехидства. Была командирская чёткость.       Игомонд медленно кивнул. — Да. Но это… для узкого круга. Пока.       Слова повисли в воздухе. Все поняли их значение. Лололошка был гостем, союзником, но… не своим. Не крестоносцем. И то, что принесли Игомонд с Энноном, касалось, возможно, самой его сути.       Ло, сидевший в двадцати шагах, всё видел и слышал. Он видел, как взгляд Игомонда скользнул по нему и отвернулся. Услышал паузу. Понял. Без слов, без обид, он аккуратно поставил свою кору-тарелку на землю, встал и, кивнув Бертисе, молча отошёл. Его движения были спокойными, неспешными. Он не выглядел оскорблённым. Скорее… принимающим правила чужой игры.       Он направился туда, где было тише и где его не считали потенциальной угрозой или источником ереси — к костру эльхов.       Маленький, почти игрушечный огонёк, вокруг которого сидели серебристые существа. Они притихли, когда он приблизился. Их большие, светящиеся в сумерках глаза уставились на него. Ло осторожно, демонстративно медленно, сел на свободное бревно на почтительном расстоянии, сложив руки на коленях. Он улыбнулся. Не широко, а слегка, уголками губ, стараясь показать, что он не опасен.       Эльхи перешептывались. Их язык был мелодичным, полным щелкающих и свистящих звуков, похожих на шум ветра в листве и журчание ручья. Ло не понимал ни слова, но уловил интонацию. Настороженность. Страх. И… предупреждение.       Одна из взрослых эльх с шерстью, отливающей лунным серебром, жестом указала на него, потом на свои глаза, потом сделала движение, будто что-то зачерпывает из груди и уносит прочь. Её голос стал резче, когда она говорила что-то на своём языке.       Другой, эльх с перебинтованной лапой, кивнул, его узкие зрачки сузились ещё больше, когда он отвечал.       Ло только глупо улыбался и кивал, будто соглашаясь с прогнозом погоды. Внутри же его мысли крутились с бешеной скоростью.       Идут. Делятся чем-то важным. Что-то, чего я не должен слышать. Потому что это связано со мной? С моей силой? С тем, что я «не отсюда»?       Его взгляд из-под тёмных стёкол очков скользнул к тому маленькому кругу у главного костра. Четыре фигуры: массивная, угловатая Бертиса; титанический, молчаливый Рунбора; стройный, напряжённый Эннон; и чёрная, безличная громада Игомонда. Они стояли близко, их головы были склонены друг к другу. Говорили тихо. Жестикулировали. Рунбора показывал на чемоданчик у ног Эннона. Игомонд что-то чертил пальцем в воздухе.       Они обсуждают войну. Планы врага. Судьбу этого мира. А я… я сижу тут. Гость. Диковинка. Ключ, который не знает, какую дверь открывает.       Он положил руку на грудь. Там, где должна была биться искра его силы, теперь жило нечто большее. Не просто механизм перемещения. Это было… присутствие. После провала, после хаоса в храме, после того как он собрал себя по кусочкам вокруг своего «я», очков, шарфа, что-то щёлкнуло. Его связь с тем потоком, что нёс его между мирами… она не восстановилась. Она преобразилась. Она стала глубже, громче, голоднее. Он не был больше сломанным механизмом. Он был… проводником. Мостом. Для чего?       Его Искра, та самая пульсирующая точка силы внутри, вдруг тепло дрогнула. Не тревожно. Скорее… как компасная стрелка, которая наконец-то нашла север. И этот «север» был не здесь, в лагере. Не там, где ушёл Айвен на северо-восток.       Это было туда. В ту сторону, откуда пришли Игомонд и Эннон. На северо-запад. Оттуда шёл тихий, настойчивый зов. Что-то там было неправильно. Не просто зло, не просто жестокость. Что-то… искривлённое. Что-то, что нарушало самые основы. Как трещина в стекле реальности. И его сила, его восстановленная, голодная Искра, тянулась к этой трещине, как растение к свету. Или как хищник к ране.       «Что бы они там ни нашли, — подумал Ло, глядя на заговорщиков у костра. — Что бы они там ни обсуждали… мне нужно это увидеть. Мне нужно туда».       Он чувствовал это каждой клеткой своего странного, древнего существа. Это было не просто любопытство. Это было… предназначение. Тот самый зов, который всегда вёл его между мирами. Зов помощи. Зов неправильности, которую нужно исправить. Зов Искры.       Но как уйти? Бертиса не отпустит своего «ценного ресурса». Рунбора, возможно, поймёт, но не сможет ослушаться. Нужен повод. Нужна… возможность.       Ло вздохнул, откинув голову и глядя на сгущающиеся над долиной сумерки. Его рука снова легла на грудь, ощущая под пальцами тёплую, ритмичную пульсацию Искры. Она звала. И он знал, что рано или поздно последует за этим зовом. Цена будет высокой. Но иного пути для него не существовало. Такова была судьба Мироходца. Такова была цена того, чтобы быть Первым.

***

      Там, где несколько часов назад чадил жалкий костёр, теперь царила мёртвая, хрустальная тишина. Воздух всё ещё носил в себе сладковатый запах гнили, но теперь к нему примешивался иной запах холодного пепла и абсолютного, неестественного покоя.       Лагерь был разгромлен. Но не так, как это делают в ярости или в поисках добычи. Это был методичный, почти клинический разгром. Палатки были не просто порваны, а аккуратно разрезаны по швам, будто скальпелем. Сундуки вскрыты не взломом, а точным воздействием на замки, они просто рассыпались ржавой пылью. Даже тела. Двое тел. Они лежали не в неестественных позах насильственной смерти. Они лежали, скрючившись, как будто заснули, но их кожа была странного, пепельно-серого цвета, а лица… лица были застывшими масками безмятежного, пустого покоя. От них не веяло смертью, от них веяло отсутствием. Как будто сама жизнь была изъята из них тихо и стерильно.       Посреди этого островка немоты и тлена стоял один человек.       Он был высок, строен, одет в чёрные, облегающие доспехи, не похожие на грубые латы воинов Братства. Они были стилизованы, элегантны, с вычурными золотыми инкрустациями, изображавшими стилизованные капли и спирали. На его высоком, бледном лбу горел красный крест. Он казался живым, пульсирующим рубином, вправленным прямо в плоть. Его лицо было аскетичным, красивым в холодной, безжизненной манере. Глаза, цвета тёмного янтаря, медленно, без спешки осматривали место побоища.       Это был не простой воин. Это был Надзиратель. Кто-то, кто управлял. Звали его Каин.       Его взгляд упал на пустое место у потухшего костра. Там, по отчёту сбежавшего лазутчика, должен был лежать металлический чемоданчик. Его не было.       Каин не выразил ни разочарования, ни гнева. Он просто наклонился, проведя рукой в чёрной перчатке над почвой. Его пальцы не коснулись земли, но она под ними… потемнела. На мгновение проступил силуэт чемоданчика, будто отпечаток его отсутствия, а потом и он исчез. — Всё-таки забрали, — тихо произнёс он. Его голос был бархатистым, безэховым, как шорох шёлка в пустой комнате. — Крестоносцы. Интересно… какие именно.       Он выпрямился, его янтарные глаза метнулись к следам, ведущим на юго-восток, к долине храма. — Ненавистник, — заключил он без тени сомнения. — Кто же ещё мог оставить такой… чистый след небытия.       Он сделал несколько шагов, его взгляд анализировал другие следы — сбитую траву, отпечатки сапог Эннона, мельчайшие частицы рассыпавшегося хитина сенсора на дереве. — И оруженосец. И с ними… они забрали палитру. Досадно.       Он остановился, глядя в сторону долины. В его холодном разуме молниеносно просчитались расстояния, время, силы. Подойти ближе? Попытаться отбить? Он мысленно представил себе силу, что обитала теперь в той долине. Капитан Айвен, судя по всему, ушёл. Но там осталась Бертиса — грубая, приземлённая, но невероятно эффективная сила. Рунбора — тихий утёс, чья мощь коренилась в чём-то древнем и чуждом. И Ненавистник… сила, против которой не было иммунитета, сила чистого отрицания.       «Нет, — решил Каин. — Неприкасаемы. Пока. Сила их — отблеск мощи их Бога. Прямое противостояние сейчас было бы… неэффективно. Риск превышает возможную награду. Чемоданчик — всего лишь набор образцов. Важный, но не уникальный».       Его взгляд, однако, не стал пустым. В нём вспыхнул холодный, интеллектуальный интерес. Он повернулся и посмотрел в другую сторону, туда, где вдалеке, за грядой холмов, должен был находиться лагерь Бертисы. Но он смотрел не на людей. Его взгляд, казалось, проникал сквозь расстояние, сквозь деревья, ища нечто иное. — Но есть и другие игроки на этом поле, — прошептал он. — Силы, не освящённые их догмами. Силы… неизведанные. И более уязвимые.       Он думал об эльхах. О тех, что, по данным, должны были сейчас выздоравливать под защитой крестоносцев. Их кровь, даже не королевской линии, всё ещё была ценна. Особенно сейчас, когда Архитектор был так близок к завершению главного синтеза. Каждая капля, каждый ген могли стать последним штрихом.       И он думал о другом. О том, о чём шептались лазутчики. О «силе из иной оперы». О падающих звёздах. О странном пришельце в очках и клетчатом шарфе, чьё появление совпало с такими… интересными флуктуациями в фоновой магии мира. Данные сенсора, уничтоженного Ненавистником, успели уйти. Они были фрагментарны, но указывали на аномалию. На пустоту, что была не отсутствием, а чем-то иным. На силу, родственную их собственным поискам, но исходящую не изнутри мира, а извне.       «Иномирец… — мысленно произнёс Каин, пробуя это слово. — Если это правда… то его сила, его сама суть, может быть ключом куда более совершенным, чем даже кровь Арнелио. Не наследие этого мира, а пришелец извне. Чистейший образец иной реальности».       Но заполучить его из-под носа у четырёх крестоносцев, даже без их капитана, было задачей почти невыполнимой. Слишком шумно. Слишком рискованно.       А вот эльхи… Эльхи были слабее. Их защита была тоньше. И их похищение или уничтожение могло послужить… иной цели. Отличной диверсией. Отвлечь внимание. Посеять хаос и горе. Заставить крестоносцев, этого Ненавистника и того странника, метаться, раскрывать свои силы, совершать ошибки.       И в этом хаосе… возможно, представится шанс. Шанс присмотреться к иномирцу поближе. Шанс изучить эту «пустоту». Или даже… заполучить её образец.       Каин повернулся спиной к долине и сделал несколько шагов в сторону леса. Он поднял руку, и на его ладони, над перчаткой, возникло небольшое малиновое пламя. Оно было холодным, не излучало тепла, лишь слабое сияние. Внутри пламени заструились тени, складываясь в бегущие строки символов — отчёт, приказ, запрос. — Палитра утеряна. Взята крестоносцами, — продиктовал он безжизненным тоном в пламя. — Ненавистник и оруженосец с ними. Прямое изъятие нецелесообразно. Предлагаю фазу «Гарпия»: точечный удар по побочным активам в долине с целью дестабилизации и разведки боем. Запрос на разрешение и выделение ресурсов: два отряда теневых клинков, один специалист-аналитик для дистанционного сканирования аномалии иномирца. Цель вторичная: образцы крови эльхов. Цель первичная: данные по аномалии. Архитектор должен быть уведомлен.       Он сжал ладонь. Пламя погасло, унеся с собой сообщение в незримую сеть Братства.       Каин ещё мгновение постоял в мёртвой тишине лагеря, глядя на два иссохших тела. Его лицо оставалось невозмутимым. Ни сожаления, ни торжества. Только холодный расчёт.       Они были недостойны той силы, что искали. Их смерть была статистической погрешностью в великом уравнении. А крестоносцы и их странный гость… они были переменными. Интересными переменными. И он, Каин, должен был вывести формулу, чтобы обратить их силу против них же самих, или, в идеале, встроить её в грядущий новый мир Архитектора.       Он шагнул в тень между деревьями и растворился в ней, не оставив ни звука, ни следа. Оставив после себя только пепел, тишину и растущее в отдалении, невидимое, но неумолимое обещание новой бури, что должна была вскоре обрушиться на хрупкое затишье в долине у храма.