XVII. Шёпот за Трещиной в Изнанке

Глава 17: Шёпот за Трещиной в Изнанке

      Дым ещё висел над долиной, вязкий и печальный, пропитанный ароматом священного пепла и окончательной потери. Храм догорал. Теперь это были лишь причудливые угольные скелеты, пронзающие небо чёрными, искорёженными пальцами, да груды тёплого пепла, в которых угадывались очертания бывших стен. Воздух дрожал от жара, искажая очертания людей, снующих среди развалин.       Все были заняты. Заняты делом, заняты мыслями, заняты тихой, гложущей тревогой, что приходит после свершившегося акта, когда адреналин схлынул, а до нового рывка ещё далеко.       Бертиса, с лицом, серьёзным до состояния маски древнего воина, отдавала последние приказы. Голос её был хриплым, но твёрдым, как кремень. — Собирайся, живей! Вода, провизия. Эти поленья ещё тёплые — значит, и завтрак будет тёплым. Не пялься, как баран на новые ворота, работы хватит!       Её наёмники, привыкшие к этой грубой опеке, покорно кивали, натягивая потрёпанные рюкзаки. В их движениях была усталая автоматичность людей, для которых один кошмар сменился просто тяжёлой работой.       Рунбора стоял чуть поодаль, опершись на один из своих мечей, словно на посох странника. Его взгляд, обычно такой спокойный и глубокий, сейчас был рассеян, устремлён куда-то внутрь, в пространство последействия использованной силы. Он смотрел на свои ладони, как бы проверяя, не осталось ли на них отзвука того света, что превратил камень в дерево. Красные татуировки на его лице казались в этот утренний час не такими яркими, приглушёнными пеплом и усталостью.       Игомонд, чёрная бездна среди серого утра, стоял неподвижно, повернув свою клювообразную маску на северо-запад. Он не участвовал в суете. Он сторожил. Сторожил тишину, что наступила после пожара, выискивая в ней фальшивые ноты, следы иного внимания. Его аура, даже в спокойном состоянии, заставляла мурашки бежать по коже у всех, кто проходил мимо.       Эльхи, собравшиеся в тесный кружок, тихо перешёптывались на своём мелодичном языке. Их серебристая шерсть была покрыта слоем серой пыли, отчего они казались призраками, ненадолго задержавшимися у костра живых. Взрослые, уставшие до предела, но обретшие тень надежды, успокаивали молодых, гладя их по головам дрожащими руками. Их работа была самой важной — работа по сохранению самих себя, по собиранию осколков души воедино после того ада, что они пережили.       И только один человек в этой картине послебитного утра казался инородным телом, выпавшим из общего ритма. Лололошка.       Он сидел на обгорелом обломке колонны, поджав ноги, и смотрел на всё это с тем тихим, внимательным, слегка отстранённым выражением, которое так раздражало Бертису и настораживало Эннона. Его работа была сделана. Он помог, отвлёк, даже уничтожил. Теперь он был как вышедший из строя инструмент, забытый на столе после ремонта. Он не знал, куда себя деть. Предложить помощь с упаковкой? Его странный вид и полное незнание местных обычаев только вызвали бы недоумение. Присоединиться к эльхам? Их настороженные взгляды говорили красноречивее любых слов.       Он чувствовал себя гвоздём, вбитым не в ту доску. Лишним винтиком в чужом, слаженном, пусть и повреждённом механизме.       А под этим чувством бесполезности, тихо, но неумолимо, пульсировал зов. Его Искра. Она не горела, не болела. Она тянула. Как магнитная стрелка, попавшая в поле могучего магнита. На северо-запад. Туда, откуда вернулся Игомонд. Туда, где была та самая «трещина», что манила его с того самого момента, как он очнулся после храма. Туда, где мог быть ответ. Где мог явиться Смотрящий.       Ло перевёл взгляд на группу крестоносцев. Бертиса кричала на кого-то из наёмников, размахивая руками. Рунбора, вздохнув, медленно пошёл проверять подковы у единственной уцелевшей лошади. Игомонд по-прежнему стоял недвижим, как изваяние. Эннон, покраснев, оправдывался перед Бертисой за какую-то оплошность, отводя глаза.       Сейчас. Или никогда.       Это был не расчёт, не план. Это была простая, ясная необходимость, как потребность сделать вдох. Они шли на восток, спасать Лису. Бертиса лишь ждала капитана и остальных. Путь Лололошки же лежал в другую сторону. И задерживать их, объяснять, просить разрешения… это было бы нечестно по отношению к ним и к тому, что звало его изнутри.       Ло бесшумно сполз с камня. Никто не обратил на него внимания. Он был частью пейзажа, странной, но уже привычной деталью. Он сделал несколько шагов к груде обломков, что когда-то была задней стеной храма, будто разглядывая рисунок гари на камнях. Оглянулся. Бертиса, повернувшись спиной, что-то яростно чертила на земле палкой, объясняя примерный маршрут возможного побега Воинов Кровавого Братства. Рунбора склонился над копытом лошади. Игомонд смотрел в лес.       Ло шагнул за груду камней, в узкую щель между чёрной скалой и обгоревшим стволом огромной сосны. Здесь пахло не дымом, а сыростью, мхом и холодным камнем. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь далёкими голосами.       Он снял очки, протёр их о край шарфа, хотя они и так были чисты. Надел обратно. Поправил шарф на шее. Эти ритуальные жесты успокаивали, собирали его «я» в единое целое перед прыжком в неизвестность.       Он положил ладонь на грудь, туда, где под кожей теплилась искра. Не нужно было представлять портал, дверь, разрыв. Нужно было просто… отпустить. Перестать цепляться за эту точку в пространстве. Вспомнить, что он не от мира сего. Что его дом — движение, переход, тихая пустота между мирами.       Его искра ответила. Не яркой вспышкой, а глубокой, внутренней вибрацией, похожей на звук камертона. Воздух вокруг него сгустился. Не стал твёрдым, а приобрёл странную, маслянистую плотность. Свет, пробивавшийся сквозь ветви, изогнулся, разбившись на тысячи крошечных радуг. Звуки с поляны, голоса, скрип телеги, треск костра, ржание лошади, стали глухими, отдалёнными, будто доносились из-под толстого слоя воды.       Ло закрыл глаза. Не от страха. Чтобы лучше чувствовать. Он чувствовал, как границы его тела становятся нечёткими, как реальность этого леса, этого утра, этого запаха гари начинает отступать, становясь картинкой в книге, которую медленно закрывают.       И тогда он шагнул. Не вперёд ногой. Вперёд всем своим существом. В ту пустоту, что звала.       Не было падения, не было полёта. Был… сдвиг. Ощущение, будто всё мироздание на мгновение качнулось вокруг одной оси, и эта ось — он сам. В ушах прозвучал тихий, чистый звук, похожий на звон хрустального бокала.       А потом было тихо. И пахло иначе.       Ло открыл глаза.       Он стоял в лесу. Но не в том, что окружал долину храма. Здесь было темнее, сырее. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гниющих листьев, влажной земли и… чего-то ещё. Сладковатого, химического, отдающего металлом и болью. Свет пробивался сквозь густой полог редкими, бледными лучами, не в силах прогнать царящий здесь полумрак.       Он огляделся. Никаких следов его появления не было — ни вмятины на земле, ни примятой травы. Он просто материализовался здесь, как сновидение, возникшее в чужой голове. Не где-то ещё, а именно здесь. Искра знала куда нужно её носителю. Мир держал мироходца на своей территории и ловко маневрировал, не давая маленькой звёздочке покинуть этот небосвод.       Искра в груди Лололошки успокоилась, её пульсация стала ровной, направляющей. Она указывала вглубь леса, в сторону, откуда шёл этот странный запах.       Ло двинулся вперёд, ступая бесшумно, его кроссовки мягко погружались в сырой мох. Лес вокруг был мёртвенно тих. Ни птиц, ни насекомых. Только скрип старых веток под собственной тяжестью да тихий шелест его одежды.       Он шёл недолго, может, полчаса. И вышел на поляну.       То, что он увидел, заставило его замереть на краю деревьев.       Это был лагерь. Вернее, то, что от него осталось. Палатки, аккуратно, почти хирургически разрезанные по швам, лежали на земле, как сброшенная кожа. Сундуки раскрыты, их содержимое, обрывки пергамента, склянки, инструменты, было разбросано, но не в хаосе вандализма, а с какой-то методичной, холодной беспощадностью. В центре, у чёрного круга кострища, лежали два тела.       Ло медленно подошёл ближе, преодолевая волну отвращения. Он не был новичком в смерти. Он видел её в разных формах и в разных мирах. Но эта была… особенной.       Тела не были изуродованы. На них не было ран, крови, кристаллов, следов борьбы. Они лежали, скрючившись, в почти естественных позах. Но их кожа… Кожа была цвета пепла и сухой глины. Она казалась не живой тканью, а оболочкой, из которой начисто выкачали всю влагу, всю жизнь. Лица были застывшими масками пустого, безмятежного покоя. От них не веяло тленом плоти, скорее веяло отсутствием. Полным, окончательным, будто сама идея жизни была здесь стёрта.       И над этим пепельным покоем витал едва уловимый, леденящий душу след. Не запах. Ощущение. Ощущение тихого, абсолютного отрицания. Того самого, что исходило от Игомонда, но здесь оно застыло, впиталось в землю и плоть, оставив после себя вот эту пустыню в миниатюре.       «Сила Игомонда», — понял Ло. Это он сделал это. Очистил место от скверны самым беспощадным из всех возможных способов — просто изъяв жизнь.       Но было и что-то ещё. Что-то поверх этого леденящего следа. Более свежее, более… аналитичное. Как будто после Игомонда и оруженосца сюда приходил кто-то ещё. Кто-то, кто не трогал тела, но изучал место, как учёный изучает лабораторию после эксперимента. Ло не видел следов, но чувствовал это — призрак холодного, незаинтересованного внимания.       Он не стал прикасаться к телам, не стал рыться в обломках. То, что он искал, было не здесь. Он повернулся к лесу, туда, куда упрямо тянула его Искра. Глубже. Туда, где искажение реальности, та самая «трещина», чувствовалась сильнее.       Последний раз он бросил взгляд на пепельный лагерь — памятник двум смертям: одной от отрицания, другой от расчёта. И шагнул в чащу, навстречу зову своей странной, чужеродной души. Он шёл навстречу не просто месту. Он шёл навстречу вопросу, на который, возможно, только он и мог дать ответ.

***

      Они пришли не как люди. Они пришли как буря, ворвавшаяся в затишье.       Айвен появился на краю долины первым, возникнув из лесной тени так внезапно, что часовой наёмник вскрикнул и едва не выпустил арбалетную стрелу. Капитан не обращал на это внимания. Его алые глаза, горящие в бледном свете утра, как тлеющие угли, одним взмахом окинули картину: дымящиеся развалины, суетящихся людей, грустных эльхов у своего костра. Он искал одно. И не находил.       За ним, с грохотом, будто два падающих дерева, материализовались Оннун и Жельф. «Гнев» и «Сила». Они стояли, их могучие грудные клетки вздымались, как кузнечные меха. От них исходил жар и запах разогретого металла и сосновой хвои, растёртой в пыль бешеной скоростью.       Лоргон и Иглик вышли из леса следом, тише, но не менее стремительно. Золотой крест на лбу Лоргона тускло светился, а в глазах читалось знакомое сочетание сарказма и напряжённой готовности. Иглик, чуть запыхавшийся от такого бега, уже лихорадочно водил пальцами по воздуху, словно ощупывая невидимые нити информации, опутавшие это место.       Бертиса, увидев их, замерла на полуслове, прервав свой разнос наёмника. Её широкое лицо на миг отразило целую гамму: облегчение, усталость, досаду. Она выпрямилась, поставив руки в боки. — Ну, вот и наша кавалерия подоспела, — прокричала она, и в её голосе прозвучала привычная ехидная нотка, но без обычной энергии. — Хорошо не опоздали. Наш цирк уже почти разъехался.       Айвен прошёл мимо неё, не удостоив ответом сестру. Не сейчас. Его взгляд сканировал лица. Рунбора, кивнувший ему с места у лошади. Игомонд, медленно поворачивающий свою маску в их сторону. Эннон, бросившийся навстречу с лицом, полным смеси радости и вины. Эльхи, притихшие и сжавшиеся в кучку. — Где он? — спросил Айвен, и его голос был низким, ровным, но в этой ровности чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться.       Бертиса нахмурилась. — Кто, капитан? Не видишь, нас тут полным-полно, выбирай. — Лололошка. Где странник?       Тишина, повисшая после его вопроса, была красноречивее любых слов. Эннон потупил взгляд. Рунбора медленно поднял голову. Игомонд просто стоял, его чёрный силуэт был безмолвен.       Бертиса вздохнула, шумно выпуская воздух. — А, этот… Он тут был. Сидел, смотрел на огонь. Потом… — она развела руками, — …потом его и не стало. — Как это «не стало»? — Лоргон шагнул вперёд, его голос прозвучал резко. Золотой свет на его лбу вспыхнул ярче. — Он что, в дым превратился? Или вы его так зорко стерегли, что под носом прозевали? — Не надо на меня рычать, братец, — огрызнулась Бертиса, но в её тоне уже не было прежней уверенности. Была усталая раздражённость. — Тут не на одного парнишку глазеть было. Храм горел, эльхи ревели, свои балбесы везде совались… Он взрослый мужик, вроде. Сидел тихо. А потом — хлоп, и нету. Думала, по нужде отошёл. А нет.       Айвен повернулся к Эннону. Его взгляд был тяжёлым, как гиря. — Эннон. Твои глаза должны были быть на нём. Объясни.       Оруженосец побледнел ещё больше. Он сглотнул, его пальцы нервно сжали банку с жуком. — Капитан… я… Я видел его, когда мы с братом Игомондом вернулись. Он сидел у эльхов. Потом… последний раз я видел его после уничтожения храма огнём. Странник сидел на колонне храма. Потом я отвлёкся на разговор с сестрой Бертисой. На минуту, не больше! А когда обернулся… его уже не было. Я подумал… — Ты подумал, — перебил его Лоргон, и его сарказм теперь был острым, как лезвие. — Вот в чём твоя проблема, птенец. Ты слишком много думаешь и слишком мало смотришь. Мы оставили тебе одного человека. Одного! И ты его умудрился… — Лоргон, хватит, — тихо, но твёрдо сказал Айвен. Он не смотрел на брата. Он смотрел на землю там, где последний раз видели Ло. Его алые глаза сузились. — Ошибка совершена. Сейчас важнее найти его, чем искать виноватых. Но, — он поднял взгляд, и в нём мелькнула вспышка той самой ярости, что несла его через лес, — это не значит, что она будет забыта. Потом.       Он сделал шаг к тому месту, где сидел Ло. Опустился на одно колено, положив ладонь на землю. Крест на его лбу заструился ровным, алым светом, похожим на свет далёкого, кровавого солнца. — Ты ступал здесь, на земле, что под моей защитой и защитой Того, кому служу, — прошептал Айвен, и его слова были обращены не к окружающим, а к чему-то незримому. — Ты дышал этим воздухом. Оставлял след. Покажи мне. Покажи мне путь того, кто был под моим кровом.       Свет от его креста упал на землю. И земля… ответила. Там, где должна была быть обычная почва, тронутая пеплом, проступили светящиеся, бледно-золотые отпечатки. Отпечатки кроссовок с непривычным рисунком подошвы. Следы Лололошки. Они светились мягким, призрачным светом, отмечая каждый его шаг.       Айвен поднялся и пошёл по ним. Крестоносцы и Бертиса молча последовали за ним, образуя молчаливый, мрачный кортеж. Следы вели от костра эльхов, петляли между обломками, обходили груду камней у задней стены храма. Они были ясными, нестираемыми, словно сам Высший указал перстом на путь беглеца.       Следы привели их к узкой щели между чёрной скалой и обгоревшим деревом. И там… оборвались. Просто закончились. Не упирались в стену, не обрывались у пропасти. Они доходили до середины небольшого, замшелого пятачка и исчезали, будто человек, их оставивший, растворился в воздухе.       Айвен замер, глядя на это пустое место. Его лицо было непроницаемо, но в напряжённых мышцах челюсти читалось недоумение и нарастающее раздражение. — Не может быть, — пробормотал он. — Не может просто так… Шагнул и исчез? Следы ведут прямо сюда и обрываются. Не мог же он в землю провалиться?       Рунбора, стоявший сзади, медленно протёр ладонью лицо. Его низкий голос прозвучал задумчиво, словно он вспоминал что-то давно услышанное и не до конца понятое. — Капитан… Он говорил. Когда мы его допрашивали. Он называл себя… Мироходцем. Тем, кто ходит между мирами. Он говорил, что его сила не отсюда.       Бертиса хмыкнула, скрестив руки. — Да, болтал такое. Про «другие реальности», про какую-то «Междумирку». Я думала, бред сивой кобылы. Чтобы важным казаться. — А если не бред? — тихо спросил Иглик. Он присел рядом с обрывком следа, не прикасаясь, просто изучая его свечение. Его глаза, обычно такие рассеянные, сейчас горели острым, аналитическим интересом. — Мы знаем, что сила Высшего и некоторая магия может искажать пространство. Телепортация, порталы… но это редкость, и всегда остаются следы разрыва. Здесь… ничего. Чистое исчезновение.       Лоргон покачал головой, и на его лице появилась кривая, невесёлая усмешка. — Отлично. Значит, у нас под боком жил не просто еретик, а ещё и… что, дверь в другую вселенную? И эта дверь теперь взяла и хлопнула у нас перед носом. Прекрасно. Просто замечательно.       Оннун, молчавший всё это время, поднял голову и посмотрел на небо. Его массивное лицо под шлемом было задумчивым. Он не произнёс ни слова, но в его позе читалось не столько осуждение, сколько принятие странности как факта. Он видел, как Ло сражался, как рисковал. Человек, способный на это, вполне мог быть способен и на такое.       Жельф тяжело переступил с ноги на ногу, заставив землю слегка содрогнуться. — Ну что ж, — прохрипел он, и в его голосе звучала грубая усмешка. — Раз так, может, он себе в свой «мир» и свалил? Устал от наших передряг. Кто его осудит? Я бы, на его месте, давно бы ноги в руки… — Так.       Голос Айвена прозвучал как удар хлыста, резко и чётко, перебивая все разговоры и усмешки. Он повернулся к ним, и в его алых глазах бушевала буря. Не ярость на Ло. Ярость на ситуацию, на свою беспомощность, на эту чёртову тайну, которая снова встала у него на пути. Сыграла и ситуация с Лисой, что обрушила внутри его души все стены и затевала шторм. — Умники, остряки, философы, — он бросил взгляд на Лоргона, Иглика, Жельфа. — Посмеялись? Хватит. Теперь вопрос: как мы его будем искать? Если он, как вы предполагаете, шагнул в другую «реальность», то наши следопыты, наши дозоры, наша ярость — бесполезны. Мы можем обыскать каждый лист в этом лесу и не найти ни единого намёка.       Он сделал паузу, дав своим словам повиснуть в тяжёлом воздухе. Потом его взгляд упал на Игомонда. — Брат Игомонд. Ты ходил на северо-запад. Ты чувствовал там что-то. Неприродное. Расскажи всё. Каждую деталь.       Затем он посмотрел на Рунбору. — Рунбора. Ты слушал его больше всех. Вспомни всё, что он говорил о своей силе, о своих целях.       Наконец, он перевёл взгляд на Бертису и Эннона, и в нём уже не было обвинения. Был холодный расчёт. — Бертиса, Эннон. Опишите его поведение перед исчезновением. Куда он смотрел? О чём, может, спрашивал?       Он выпрямился во весь рост, и от него снова повеяло той нечеловеческой силой, что несла его через лес. — Мы не будем искать иголку в стоге сена. Мы найдём причину, по которой иголка захотела уколоть именно это место. Он куда-то ушёл не просто так. У него была цель. И если эта цель связана с тем, что творится в этом мире… то мы найдём её по тем же следам, что ведут ко злу, которое мы поклялись уничтожить. Он либо наш союзник, либо новая угроза. Но он не может быть просто… пропавшим. Я не допущу этого.       Тишина воцарилась снова, но теперь это была тишина сосредоточенности, а не растерянности. Растерянность была сожжена холодным огнём воли Айвена. Загадка осталась. Но теперь у них был курс. Не искать пропавшего странника. Искать аномалию, к которой он, возможно, ушёл. Искать следующую битву. И в ней, возможно, найти ответы.       А далеко в лесу, у пепельного лагеря, уже ступая по следам, что вели в самую чащу, Лололошка даже не подозревал, что его исчезновение не стало концом истории для крестоносцев. Оно стало для них новым, странным и тревожным знаком на карте войны. Знаком, который теперь вёл их не только за спасением Лисы, но и навстречу тайне, что могла оказаться куда страшнее и важнее, чем они могли предположить.