XVIII. След Крови и Зов Моря

Глава 18: След Крови и Зов Моря

      Лес, в который ступил Лололошка, был не просто скоплением деревьев. Это была иная страна, живущая по своим, забытым законам. Воздух здесь был гуще, тяжелее, пропитанный не только запахом сырой гнили и хвои, но и тем самым металлическим, химическим оттенком, что служил для его искры ядовитым маяком. Свет, пробивавшийся сквозь сплетение крон, был зеленоватым и призрачным, как свет на дне глубокого оврага. Он не освещал, а лишь подчёркивал тени, делая их длиннее, гуще, осмысленнее.       Ло шёл беззвучно, его кроссовки, казалось, не касались земли, а лишь цеплялись за сам воздух. Внутри него кипела тихая работа мысли, редкая для его обычно столь непосредственного существа.       Он думал о Богах. Вернее, о том, как люди их создавали. Крестоносцы и их Высший. Их вера была громкой, яростной, одетой в сталь и обеты.       Их Бог был воином, судьёй, отцом-командиром. Он требовал и давал. Наказывал и благословлял. В их системе не было места сомнению. Были враги, были союзники, была чёткая линия фронта, проведённая волею небес. Это было… удобно. Ясно. Как простая, мощная машина.       А потом была Матерь Погребённых. Лололошка не знал, были ли у неё верующие, но ясно было как день, что она являлась обратной стороной той же медали. Если Высший был светом, она была тенью, отбрасываемой этим светом. Не отрицание, а завершение. Не кара, а утешение в конце всех дорог. Её притяжение Ло понимал на каком-то глубинном, почти животном уровне. Это была сила покоя, окончания борьбы. Он лишь слышал о ней, но уже понимал её способности. Эта сила, что шептала и тащила во тьму. Что-то вроде местной Кнефмтити, но более... зловещей. Возможно, что даже сам Ангел Смерти мог бы позавидовать её силе.       И был Смотрящий.       Для крестоносцев Смотрящий был, в лучшем случае, ересью, в худшем — пустым местом. Мысль о нём заставляла Ло на мгновение замедлить шаг. Он всегда воспринимал его как… данность. Как гравитацию или время, коим он является. Нечто, что просто есть. Бесстрастное, вечное, наблюдающее. Он видел его взгляд, те ледяные, бездонные очи, лишённые всего, кроме чистого восприятия. Слышал его голос в храме, в самой гуще внутреннего хаоса. Голос без интонации, звук падающей пылинки в вакууме. И этот голос дал ему ключ. Не приказ, не утешение. Инструкцию. «Вспомни то, что определяет тебя».       Друг? Союзник? Эти слова казались слишком человечными, слишком тёплыми для такой сущности. Смотрящий не был «за» него. Он был… за процессом. За правильным ходом вещей. И если Ло был частью этого хода, то Смотрящий обеспечивал условия. Как садовник, убирающий сорняки с пути ростка. Не из любви к ростку. Из любви к саду.       «Но он протянул руку, — упрямо думал Ло, переступая через валежник, покрытый ядовито-зелёным мхом. — В самый нужный момент. Значит, я… нужен. Для чего-то».       Его искра отозвалась тёплой, почти успокаивающей пульсацией, подтверждая его догадку. Она вела его не просто к месту. Она вела его к роли. К той пустоте, что он должен был заполнить. К той трещине, что он должен был… зашить? Исследовать? Уничтожить?       Размышления прервал звук. Не природный. Чёткий, ритмичный, тяжёлый. Шаги. Двое людей. И голоса.       Ло замер, превратившись в статую. Он не дышал. Его тело, закалённое тысячами лет скитаний и неожиданных встреч, слилось с тенью огромной ели. Он стал частью узора коры, частью тишины. Хотя с его клетчатым шарфом это было трудно выполнимо.       Из-за поворота тропы, едва заметной в этом буреломе, вышли двое. Тёмные, плотные одеяния без опознавательных знаков, но в их покрое, в практичной жестокости линий угадывалась школа Кровавого Братства. На поясах не просто мечи, а странные, изогнутые клинки с зазубренными обушками, инструменты для жестокой работы. — …говорит, что резонанс уже в пределах мили, — ворчал один, низкий, с хрипотцой. — Источник активен и движется. Почти как на живца клюёт. — Идёт на зов, как мотылёк на огонь, — второй голос был выше, пронзительнее, с неприятной интеллигентностью. — Архетип жертвы. Или палача. Интересно, что перевесит в его случае. Архитектор будет доволен образцом. — Лишь бы не пришлось его «успокаивать», как тех собирателей. Надзиратель оставил их… неестественными. — Каин знает, что делает. Он стерилизует поле. А нам остаётся лишь доставить посылку. Главное — не спугнуть. Сила в нём… она голодная. Чувствуешь? Даже здесь, будто воздух дрожит.       Ло прислушался. Да, воздух вокруг действительно вибрировал едва уловимо, как струна, задетая где-то за горизонтом. Это была его искра. Она отзывалась на что-то впереди, и это что-то, в свою очередь, чувствовало её. Он был не охотником. Он был приманкой.       Ло прижался к дереву, рассчитывая дождаться, когда они пройдут. Его пальцы непроизвольно сжались. Клинок, подаренный Лоргоном, короткий, практичный, висел у его бедра. Он не хотел боя. Не сейчас. Не здесь.       И тогда под его ногой, на сыром, скользком мху, с оглушительным, предательским ХРУСТОМ сломалась старая, высохшая ветка. Звук был подобен выстрелу в гробовой тишине.       Двое воинов Братства замерли, как один. Головы повернулись в его сторону. Не было испуга. Было… любопытство. Хищный, холодный интерес. Как настоящая голодная погань, они были готовы играть и действовать. — Мышь зашевелилась в кустах, — прошипел низкий голос, и в нём послышался смешок. — А может, что покрупнее, — сказал второй, уже вынимая свой изогнутый клинок с мягким, масляным шелестом. — Выходи. Покажи свою силу. Мы оценим.       Лололошка закрыл глаза на долю секунды. Внутри него что-то щёлкнуло. Не страх. Досада. Досада на нелепость, на прерванный путь, на этих людей, что стояли между ним и ответом. И под этой досадой таилась холодная, знакомая решимость. Такую он чувствовал в храме. Когда не оставалось выбора.       Он вышел из-за дерева. Не рывком, не в боевой стойке. Просто шагнул в полосу зелёного света, став видимым. Его клетчатый шарф, болтавшийся на шее, трепетал в слабом, зловещем потоке воздуха, что шёл оттуда, куда он шёл. Ветер был свободен и Ло был подобен ему. Они формировали идеальный альянс на двоих. И всё же Лололошке казалась нелепой это встреча на фоне первобытного леса и воинов в тёмных доспехах, когда на нём были эти узнаваемые очки и шарф не из этого времени. Только ветер поддерживал его выбор и особенно отдавал предпочтение шарфу, играя с ним, как с лучшим подарком. — О, — протянул высокий мужчина, и его лицо, бледное и узкое, расплылось в широкой, неприятной улыбке. — Да это же наша посылочка. Сама в руки идёт. И с… что это у тебя?       Его взгляд упал на клинок, подаренный Лоргоном, который Ло медленно, почти нехотя, вынул из ножен. Короткий, прямой, без украшений, рабочий меч оруженосца.       Низкий воин фыркнул, и его хриплый смех прокатился по лесу. — И это всё? Малыш, ты этим хоть хлеб резать собрался? Или нам бороды сбривать?       Они не видели его глаз. Видели только тёмные стёкла очков, отражающие их собственные, искажённые ухмылками лица. Они не видели, как за этими стёклами мир для Ло перестал быть лесом, деревьями, врагами. Он стал схемой. Потоком потенциальных движений, точек напряжения, сферами пустотных частиц зелёного оттенка. Тысячи лет, тысячи миров, тысячи стычек — всё это свернулось в холодный, алмазный комок концентрации в его сознании.       Они напали со смехом вместе, с двух сторон, отработанным движением. Низкий мужчина совершил мощный, рубящий удар сверху, чтобы отвлечь, расколоть. Высокий — коварный, быстрый укол снизу в живот, из-под прикрытия товарища.       Ло не парировал. Он сдвинулся. Его тело, казалось, не согнулось, а просто изогнуло пространство вокруг себя. Рубящий клинок просвистел в сантиметре от его плеча, вонзившись в землю. Колющий же прошёл сквозь пустоту, где мгновение назад была его рубаха.       И тогда Ло действовал. Не с силой воина. С точностью хирурга. Его левая рука, пустая, взметнулась вверх и нанесла короткий, жёсткий удар ребром ладони в горло высокому воину. Не чтобы убить. Чтобы перекрыть дыхание, сбить ритм. Тот захрипел, не успев уклониться, и отшатнулся.       В тот же миг клинок в правой руке Ло описал короткую, молниеносную дугу. Не против тяжёлого меча низкого воина, а против его запястья, держащего его меч. Лезвие, ведомое не мышечной силой, а идеальным расчётом и странной, внутренней энергией, что струилась из искры Ло, нашло слабое место между пластинами наруча.       Раздался негромкий, влажный щелчок. И тихий, недоуменный вздох. Меч низкого воина выпал из обездвиженной руки. Человек смотрел на свою кисть, из которой внезапно хлынула алая струя, с выражением глубочайшего изумления.       Ло не остановился. Он был уже в движении. Его левая нога, будто пружина, выстрелила в коленную чашечку высокого воина, который, давясь, пытался поднять клинок. Хруст был отчётливым, сухим. Воин с криком рухнул.       Низкий, истекая кровью, левой рукой потянулся за запасным кинжалом. Ло видел это движение ещё до того, как оно началось. Он сделал шаг вперёд, внутри него что-то холодное и пустое разверзлось, направляя его руку. Клинок Ло вошёл под углом между пластинами нагрудника и ключицей, найдя путь к лёгкому. Удар был быстрым, точным, безжалостным.       Высокий, ползая по земле, пытался что-то прошептать, может, молитву, может, проклятие. Ло наклонился. Не для добивания. Он взял его за подбородок, заставив встретиться взглядом. И в этот миг, через тёмные стёкла, воин увидел глаза Лололошки. Они не были чёрными, как прежде. Они светились холодным, безжизненным голубым сиянием, как два осколка полярного льда, в которых не было ни злобы, ни страсти. Только пустота и тихая констатация факта: ты — помеха. Помеха устранена.       Ло резко дёрнул голову воина в сторону. Шея сломалась с тихим, окончательным щелчком.       Тишина. Только прерывистое, клокочущее дыхание низкого воина, постепенно затихающее. Ло выпрямился. Он стоял среди бурелома, его одежда была чиста, если не считать нескольких мелких брызг на рукавах. Но клинок в его руке был красным до черенка. Капли крови, густые и тёмные, падали с острия на коричневую подстилку из листьев, с тихим, гипнотическим звуком.       Он посмотрел на клинок. Потом на два тела. Никаких эмоций на его лице. Только лёгкая, почти незаметная усталость в уголках губ. Он вытер лезвие о плащ одного из мёртвых, движением привычным, автоматическим. Вложил клинок в ножны.       Его искра, казалось, даже не дрогнула. Она лишь чуть ярче затеплилась, настойчиво указывая вперёд, глубже в лес, к источнику того дрожания, что чувствовали эти двое.       Ло перешагнул через тело и пошёл дальше, не оглядываясь. За его спиной оставалась лишь тишина, сгущавшаяся вокруг двух новых тёмных пятен на мху, и тонкий, сладковатый запах свежей крови, медленно растворяющийся в тяжёлом, больном воздухе леса. Его глаза за стёклами снова стали просто тёмными. Но в глубине них, где-то очень далеко, ещё тлел тот холодный, голубой отблеск — след той пустоты, что пробуждалась в нём, когда мир становился схемой, а живые существа — переменными в уравнении его пути.

***

      Далеко от кровавой поляны, в совершенно иной части великого леса, царила иная тишина. Не мёртвая, не больная, а созерцательная. Здесь воздух был чист, пах смолой, влажным камнем и далёким, угадываемым дыханием моря, хотя до него были десятки миль.       Посреди небольшой, залитой солнцем поляны, окружённой стеной стройных, молчаливых сосен, стоял человек. Он был одет просто: потёртые, но добротные заморские одежды. Синий кафтан напоминал об оттенке моря во время шторма, а серые брюки отсылали на морскую пену. Волосы его, цвета белого, с проседью у висков, были собраны в небрежный хвост. В руках он ничего не держал. Просто стоял, запрокинув голову, и смотрел в разрыв в кронах, где сияло высокое, безупречно голубое небо.       Это был Лиаф. Хозяин Морей Божьих. Вечный Мореход.       Его лицо, обветренное и жёсткое, сейчас было безмятежным. В голубых, как само море, глазах отражались проплывающие облака. Он слышал шёпот леса, журчание невидимого ручья, далёкий крик ястреба. Но он слушал не это. Он слушал тишину между звуками. Ту самую, что царила в середине океана, когда корабль скользит по зеркальной глади, и только ветер поёт в снастях.       Он был здесь не случайно. Его привело сюда то же самое смутное чувство, что заставило чихнуть на берегу. Чувство инородности. Нарушения течения.       Он медленно опустил взгляд. Поляна была не такой уж безмятежной. На её краю, там, где начиналась тень деревьев, лежали тела. Трое. Одетые в простые, но качественные серые одежды с вышивками на груди — символом одного из орденов церкви, тех, что занимались зачисткой деревень и городов от погани. Они были воинами.       Их смерть не была чистой, как от клинка или стрелы. Она была… разорванной. Будто через них прошла не сила, а дикая, необузданная стихия. Одежды были изорваны в клочья, тела покрыты странными, не похожими на раны отметинами — синяками, вмятинами, разрывами плоти, как будто их били не оружием, а самим воздухом, сжатым в кулак невидимого гиганта. Кровь, тёмная и липкая, запеклась на траве, образовав причудливые, ужасные узоры.       Лиаф подошёл к ним, не моргнув глазом. Его лицо оставалось спокойным. Он не скорбел. Он изучал. Присел на корточки, провёл рукой над одним из тел, не касаясь. Его пальцы ощущали остаточное дрожание в воздухе, едва уловимый вихрь силы, что уже рассеялся, но оставил след, как запах грозы после дождя. — Интересно, — прошептал он, и его голос был низким, хрипловатым, как скрип такелажа. — Не огонь. Не сталь. Не яд. Это… давление. Глубинное давление. Как на дне океана.       Он поднял голову, и его взгляд стал острым, пронзительным. Лиаф чувствовал её. Ту самую силу, что оставила этот след. Она была далеко, но её отголоски, как круги на воде от брошенного в море камня, доходили и сюда. Она была не от Высшего. Сила была чужая. Инородная. Но в своей чуждости она была… знакомой.       Он встал, отряхнул свой кафтан. Его мысли текли спокойно, как течение, несущее корабль в неизвестные воды.       «Сила, что ломает изнутри. Давление пустоты. Или… сжатие иного пространства. Не агрессия. Скорее… неосторожность. Как если бы великан, идя по лесу, не заметил муравейника».       Он снова посмотрел на небо, но теперь уже не в созерцании, а в расчёте.       «Она движется. На северо-запад. Туда, где лес болеет. И её движение создаёт… течения. Побочные вихри, что сносят лодки, ломают мачты».       Лиаф думал о своих братьях. Об Айвене, несущемся сквозь чащу с яростью прилива. О Лоргоне с его золотым светом-маяком. Об Иглике, просчитывающем маршруты, как лоцман фарватеры. Они шли к своей цели. А эта сила… она шла к своей. Их пути могли пересечься. Или столкнуться.       Лиаф не был воином в привычном смысле. Его дар был в движении, в нахождении путей, в чувстве пространства и течений, видимых и невидимых. Он был кормчим. И сейчас он чувствовал, как в спокойных водах этого мира начинают зарождаться новые, опасные течения. Одно яростное, прямое, как стрела Айвена. Другое больное, вязкое, как болотная трясина, куда вёл след Игомонда. И третье… это. Инородное. Непредсказуемое. Как шквал, налетающий со стороны ясного горизонта.       Он вздохнул, и в его вздохе был не страх, а тихая, почти профессиональная заинтересованность капитана, видящего на горизонте грозовые тучи. «Надо бы предупредить,— подумал он. — Бросить бутылку с посланием в это внутреннее море. Но… успеют ли?»       Он последний раз окинул взглядом поляну, мёртвых людей церкви, тихий лес. Потом развернулся и зашагал прочь, не в сторону моря, а вглубь материка. Его походка была ровной, неутомимой, походкой человека, для которого весь мир — палуба, а любая дорога — курс, который можно проложить. Он шёл не на помощь. Он шёл на сближение. Чтобы почувствовать эти новые течения кожей, чтобы понять их природу. А там… там будет видно. Может, придётся ставить паруса и уводить братьев от рифов. «Может, — и в его глазах мелькнул холодный огонь, — придётся самому стать рифом на пути чего-то, что угрожает самому понятию плавания.»

***

      Дым над долиной окончательно рассеялся, обнажив чёрные, уродливые шрамы на земле. Воздух ещё хранил тепло пепла, но уже был пронизан холодком приближающегося вечера и тяжестью принятых решений.       Повозка, запряжённая парой выносливых лесных пони, стояла готова к отправлению. На её грубых лавках теснились эльхи. Их испуганные, но уже не безумные глаза смотрели на крестоносцев. Они понимали, что их увозят. В безопасность. И в этом была горечь расставания и сладкое, почти непереносимое облегчение.       Айвен стоял перед повозкой, его алое сияние приглушено, лицо — маска сдержанной строгости. Он смотрел на Эннона, который, выпрямившись, ждал приказа. Рядом с оруженосцем стояли двое самых надёжных и наименее разговорчивых наёмников Бертисы. — Эннон, — сказал капитан, и его голос нёсся по тихой долине чётко и неоспоримо. — Твоя задача — не бой. Доставка. Вы везёте не груз. Вы везёте жизни. В деревню Посики, к брату Бране. — Так точно, капитан, — кивнул Эннон, и в его глазах горела решимость искупить свою оплошность. — Живыми, Эннон. Все. И себя в том числе.       Эннон кивнул ещё раз, резко, и полез на облучок. Повозка тронулась с места, скрипя колёсами по неровной земле.       Айвен смотрел, как повозка, подпрыгивая на кочках, скрывается за деревьями на южной тропе. Тень на его лице не рассеялась. Теперь он повернулся к тем, кто остался. Бертиса, скрестив руки, смотрела на него, ожидая. Рунбора стоял, как скала, его молчание было красноречивее слов. Игомонд чуть в стороне, чёрный и нечитаемый. Лоргон ёрзал с ноги на ногу, его лицо выражало нетерпение. Иглик что-то бормотал себе под нос, раздумывая над дальнейшими действиями. Оннун и Жельф завершали последние приготовления, их могучие фигуры выделялись на фоне потухшего костра. — Итак, — начал Айвен, и его голос приобрёл стальные нотки командира, раздающего приказ перед штурмом. — Мы разделяемся.       Тишину взорвал голос Лоргона. — Что?! — Он шагнул вперёд, и золотой крест на его лбу вспыхнул. — Айвен, ты с ума сошёл? После всего? Мы только собрались! Церковь, ордена, их мерзкие игры — они подождут! Сначала Лиса! Мы должны… — Должны действовать, а не бежать, как стадо, за одной целью, игнорируя остальные угрозы! — перебил его Айвен, и в его глазах вспыхнул тот самый алый огонь. — Пока мы идем за ней, Братство укрепляется. Их сети раскидываются. Церковные крысы что-то замышляют, пользуясь моментом. Мы не можем позволить себе роскошь быть слепыми.       Бертиса фыркнула, но кивнула, её практичный ум видел логику. — Он прав, братец. Одно дело — вырвать заложницу. И совсем другое — позволить врагу оказаться у тебя в тылу. Я со своими ребятами могу начать зачистку по малым гнёздам. Нащупать почву.       Иглик поднял голову, его глаза были серьёзны. — Данные, собранные у храма и из отчёта Игомонда, указывают на несколько точек возможной активности Братства к югу и западу. Не такие крупные, чтобы быть крепостями, но… узлы связи. Лаборатории. Их ликвидация замедлит их и даст нам информацию. Остальные наши братья и сёстры ещё в пути, но они могут помочь.       Рунбора медленно кивнул, его низкий голос прозвучал, как удар колокола. — Я пойду с капитаном. Сила нужна там, где будет главный удар. И… — он сделал паузу, — …я хотел бы найти и Лололошку. Он заявил себя. Не только как воин, но как щит. Такая сила не должна пропасть. Или обратиться против нас по неведению.       Оннун, не говоря ни слова, подошёл и положил свою огромную, тяжёлую ладонь на плечо Айвена. Жест был красноречивее любой клятвы. Он шёл с братом.       Жельф расхохотался, его раскатистый смех разнёсся по долине. — Ха! Ну что ж, раз уж наш капитан решил вскрыть все нарывы разом, я не против! Моя сила любит простор. А уж за невесткой потом сбегаем! Я очень хочу посмотреть на ту, что смогла растопить лёд в наших алых глазах!       Айвен покраснел до корней волос. Быстрое, яростное пятно залило его бледные щёки. Он бросил убийственный взгляд на Лоргона, как будто тот был во всём виноват. Лоргон лишь развёл руками, изображая невинность, но в его глазах прыгали весёлые чёртики. — Жельф, — проворчал Айвен, отводя взгляд. — Дело не в этом. — Конечно, конечно, не в этом, — пробормотал Жельф, подмигивая Оннуну, который лишь слегка качнул головой. — Так, — Айвен снова собрался, отбросив смущение. — Решено. Бертиса, Иглик, вы берёте половину наёмников и идёте на зачистку малых целей. Игомонд вам с этим поможет. Собирайте информацию. Действуйте скрытно, наносите точечные удары. Иглик будет вашим мозгом, Бертиса — кулаком. Лоргон, Оннун, Жельф, Рунбора — со мной. Мы идём по основному следу этого "Архитектора". Мы найдем Лису. И по пути… — он бросил взгляд в сторону, куда скрылась повозка, а потом в сторону леса, куда ушёл Ло, — …будем держать глаза открытыми. Если странник связан с этой аномалией, о которой говорил Игомонд, наши пути могут пересечься. И тогда… мы решим, кто он.       Он посмотрел на них всех, на своих братьев, на суровую сестру, на молчаливого гиганта. В его алых глазах горела не просто ярость. Горела воля. Несгибаемая, как сталь клинка, закалённая в потере, грехе и надежде. — Мы расходимся, как пальцы руки, — сказал он тихо. — Чтобы собраться в кулак в нужный момент и разбить всё, что встанет на нашем пути. Орден жив. Пока мы дышим — он жив. Идём.       Никаких лишних слов. Бертиса уже кричала своим людям, деля отряд. Иглик лихорадочно чертил карты в воздухе, объясняя маршруты. Лоргон, вздохнув, но покорившись воле брата, кивнул. Рунбора поднял один из своих мечей, и лезвие на мгновение отразило багровый свет заката.       Они разделились. Две группы, две цели, одна воля. Одна — чтобы подрезать крылья змею. Другая — чтобы вырвать его сердце. И где-то в глубине леса, двигаясь к своей тайне, Лололошка, сам того не ведая, стал точкой, на которую сходились нити их путей. И нить, что тянулась за ним, была окрашена свежей кровью и холодным, аналитическим интересом человека в чёрных доспехах по имени Каин, который уже шёл по его следу, улыбаясь в предвкушении нового, диковинного образца для своей коллекции.

***

      Они пришли на поляну с пепельным лагерем через два часа после того, как её покинул Лололошка, и через несколько минут после того, как последний след золотого света, оставленный Айвеном, растаял в воздухе.       Их было пятеро. Четверо в чёрных, лёгких доспехах, с лицами, скрытыми за масками с узкими прорезями для глаз. Они двигались бесшумно, как тени, занимая позиции по периметру, их взгляды сканировали чащу. Они двигались, осматривая лес, ведь территория храма была пуста, а нужный им человек совершенно точно не отправился с крестоносцами. Один из этой группы двинулся вперёд.       Каин.       Теперь он стоял над двумя телами лазутчиков, и на его аскетичном, бледном лице играла тонкая, почти незаметная улыбка. Не весёлая. Голодная. Как у учёного, обнаружившего редчайший, ядовитый, но невероятно интересный образец.       Он не прикасался к телам. Он водил над ними рукой в чёрной перчатке, и под ней воздух слегка мерцал, словно над раскалённым камнем в знойный день. Он «читал» остаточные следы энергии, эмоций, намерений. — Интересно, — прошептал он своим бархатистым, безэховым голосом. — Совсем не интересно. Первого убили клинком. Чисто, стерильно. Отъём жизни. А этого… — Он наклонился ближе к телу высокого лазутчика, к ране в животе, к луже запёкшейся крови. — …тоже остриё. Физическое. С применением силы, но без излишеств. Эффективно. Практично. Без ненависти.       Один из подручных жестом указал на следы на земле — отпечатки ботинок, ведущие в чащу. — Свежие. Полчаса, не больше. Один человек.       Каин поднялся и подошёл к тому месту, где стоял Ло, когда вышел из укрытия на встречу воинам. Он закрыл глаза, вдыхая воздух. Его красный крест на лбу пульсировал чуть ярче. — Да… Чувствуется. След той самой аномалии. Не разлитая сила. Сфокусированная. Воплощённая. Она была здесь. Смотрела. Действовала. — Он открыл глаза, и в них вспыхнул холодный, интеллектуальный восторг. — Это не просто сила. Разумный носитель. Архитектор был прав. Это не ключ. Это целая слесарная мастерская.       Он сделал несколько шагов по следам Ло, его взгляд скользил по земле, по слегка примятой траве, по каплям крови на листьях папоротника — не его крови, а крови его жертв. — Он пошёл туда же. К источнику искажения. Он следует за своей же природой. Или… его ведут. — Каин остановился и обернулся к своим людям. Его улыбка стала шире, жестокой и предвкушающей. — Это идеально. Он сам идёт в ловушку. В самое сердце того места, где реальность больна. Где наши инструменты будут работать на максимуме. Где мы сможем наблюдать, как внешняя сила взаимодействует с внутренней.       Один из воинов, мужчина с низким, хриплым голосом, спросил: — Приказ, Надзиратель? Брать в клещи? Устранять?       Каин покачал головой, словно отгоняя назойливую муху. — Устранять? О, нет. Ни в коем случае. Мы наблюдаем. Мы сканируем. Мы… провоцируем. — Он посмотрел в глубину леса, туда, где терялись следы. — Пусть идёт. Пусть достигает эпицентра. Пусть делает свою работу, какую бы он там ни делал. А мы будем смотреть. Записывать каждую вспышку его силы. И когда он будет истощён, дезориентирован, когда граница между его силой и силой места станет тонкой… вот тогда мы аккуратно, чисто возьмём образец.       Он сделал знак рукой. — Двигаемся. На дистанции. Полная тишина. Пусть наша мышь бежит вперёд, не подозревая, что за ней следуют не кошки, а лаборанты.       Подчинённые кивнули и растворились в лесной мгле, исчезнув так же бесшумно, как и появились. Каин ещё мгновение постоял на поляне, глядя на следы крови, оставленные Ло. Его лицо снова стало невозмутимым, но в глубине янтарных глаз тлел азарт первооткрывателя, стоящего на пороге величайшего эксперимента. — Беги, маленькая искорка из иного костра, — прошептал он в пустоту. — Беги к своему концу. Или к своему началу. Для науки это не имеет значения. Важен только процесс.       И он шагнул в след за своими людьми, исчезнув в зелёном мраке, как призрак, выпущенный на охоту. Охота, целью которой было не убийство, а препарирование самой души загадки. И где-то впереди, ведомый зовом своей Искры, Лололошка шёл навстречу не только Смотрящему и разгадке трещины, но и холодному, аналитическому вниманию, которое уже нависло над ним, как скальпель над живой тканью мира.