XXIV. Скрещение Путей и Зов Времени

Глава 24: Скрещение Путей и Зов Времени

      Коридор гудел голосами. Не теми, что зовут на помощь или угрожают, а теми, что принадлежат живым, стоящим на ногах и готовым биться дальше. Айвен узнал бы этот гул из тысячи: тяжёлое дыхание Лоргона, размеренные шаги Рунборы, грохот сапог Оннуна, сотрясающий каменные плиты. — Свои, — коротко бросил он Жельфу и Ларсу, опуская руку. — Но будьте наготове.       Фигуры вынырнули из темноты одна за другой. Сначала Оннун, его массивный силуэт заполнил проход, топоры в руках всё ещё истекали кровью, но глаза за маской уже не пылали безумным огнём, а смотрели холодно и сосредоточенно. За ним, чуть запыхавшийся, но живой и, кажется, даже довольный, вышел Рунбора, его мечи были в крови. И наконец, Лоргон, его лицо выражало привычную смесь недовольства и облегчения, а за его спиной, чуть ссутулившись от усталости, но держась прямо, шагал тот, кого Айвен меньше всего ожидал здесь увидеть.       Лололошка.       Клетчатый шарф, некогда яркий, теперь превратился в грязную, пропитанную кровью тряпку. Очки на его носу были целы, но в слабом свете факелов Айвен разглядел на стёклах тёмные брызги. Одежда Ло промокла от пота или от чужой крови, трудно было сказать. Но он шёл сам. И в его глазах за стёклами очков горел всё тот же живой, осмысленный огонь. — Ло! — выдохнул Жельф, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. — Живой, чертяка!       Лололошка слабо кивнул, но взгляд его уже скользнул мимо Жельфа, мимо Айвена, мимо всех знакомых лиц и упёрся в высокую, сгорбленную под низким сводом фигуру в багровой мантии. Красные глаза Ларса с неменьшим любопытством изучали странного человека в очках.       Тишина повисла на мгновение, тяжёлая и звонкая, как натянутая струна. Лоргон с любопытством переводил взгляд от мироходца к багряннику и обратно.       Оннун медленно перевёл взгляд от Айвена к Ларсу. Его рука, сжимавшая топор, чуть заметно напряглась. Рунбора нахмурился, но промолчал, оценивая ситуацию.       Ларс, в свою очередь, с не меньшим интересом рассматривал новое лицо в группе. Его красные глаза скользнули по клетчатому шарфу, задержались на его современных для этого места очках, ощупывая его фигуру, как скульптор оценивает глыбу мрамора. В них вспыхнуло что-то, похожее на узнавание. — Мироходец, — произнёс он, и его низкий, бархатистый голос прозвучал в тишине неожиданно громко. Это был не вопрос, а утверждение. — Не ожидал, что действительно встречу здесь такого.       Ло замер. Его искра внутри отозвалась на эти слова короткой, тревожной вибрацией. А его сердце отвечало лёгким учащением биения, когда мозг обрабатывал картинку багрянника перед ним. Глаза предательски щипало, когда он вспоминал Шангрина и Марка. — Ты тоже, не так ли? — спросил Ло, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на искреннюю улыбку.       Ларс усмехнулся — это была всё та же кривая, жестокая усмешка, но сейчас в ней промелькнуло нечто человеческое. — Багрянник, — ответил он коротко. — Ларс'гран'драхтрин. Можно просто Ларс. И да, я мироходец. Как и большинство из моей расы. Но, — он сделал паузу, обводя взглядом всех собравшихся, — в отличие от тебя, я здесь по своей воле. Я полагаю, у тебя Смотрящий помощи не просил.       При этих словах Лоргон чуть заметно вздрогнул. Его взгляд метнулся к Ло. Смотрящий. Снова этот бог. И этот странный знает о нём.       Лололошка, услышав имя Смотрящего, чуть нахмурился. Его искра дёрнулась сильнее. Значит, этот багрянник тоже общался с Богом Времени. И тоже оказался здесь, в этом мире, в этом аду. Совпадение? Нет. Смотрящий не верил в совпадения. — Ларс, — произнёс Айвен, прерывая затянувшуюся паузу. — Наш временный союзник. Он помогает нам найти Лису и уничтожить Братство. Его послал тот же бог, которому, — он посмотрел на Ло, — молишься ты. — Я не молюсь, — автоматически поправил Лололошка, но тут же осёкся, понимая, что сейчас не время для теологических споров. — Лиса! Вы нашли её? Она жива?       Айвен покачал головой, и в его алых глазах мелькнула тень тревоги. — Мы шли по её следу. Потеряли его в этой... Мясницкой, — он кивнул в сторону комнаты, откуда только что вышел, где на столах и в клетках остались изуродованные тела эльхов. — Но мы нашли кое-что другое. Колбы с кровью и странные символы. Ты знаешь об этом?       Ло кивнул, его лицо посуровело. — Да. Архитектор готовит ритуал. Ему нужна кровь эльхов и моя. Мою он уже получил. — Он поднял руку, на которой уже заживал небольшой синяк. — Лису увели. Я думаю... я думаю, он хочет использовать её как проводник. Как чистый источник. Только я ещё не понимаю, что же такого особенного в крови эльхов.       Лоргон, слушавший этот разговор, скрестил руки на груди и недовольно насупил брови. — Значит, пока мы тут лясы точим, оного безумца уже упустили? А Лиса в его руках? Прекрасно. Просто великолепно.       Оннун издал низкий, гортанный звук, в котором смешались согласие и раздражение. Он переложил топоры в руках, давая понять, что готов двигаться дальше.       Рунбора, более спокойный, чем остальные, подошёл к Ло и положил тяжёлую руку ему на плечо. — Ты молодец, — сказал он глухо. — Что выбрался. — Он кивнул в сторону тёмного проёма, откуда они пришли, где остались восемь тел и тело Каина. — Мы нашли тебя. Теперь найдём и Лису. Вместе.       Ло посмотрел на него и почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Эти люди — крестоносцы, которые ещё недавно казались ему чужими, почти враждебными — теперь стояли рядом, готовые идти вместе с ним в самое пекло. Даже Лоргон, при всей своей ворчливости, был здесь. Даже Оннун, чья ярость пугала его до дрожи. Даже странный Багрянник, посланный Смотрящим. — Спасибо, — тихо сказал он, и это слово вместило в себя больше, чем он мог выразить.       Айвен, не тратя времени на лишние эмоции, подошёл к развилке. Его алые глаза вглядывались в темноту. — Где этот ритуал? — спросил он коротко. — Где то место, где Архитектор держал тебя?       Ло указал в сторону правого коридора. — Там. Прямо, потом поворот налево. Большой зал. Но я не уверен, что он там сейчас. Он мог увести Лису глубже. Там есть другие ходы.       Айвен кивнул. Его решение было мгновенным, как удар меча. — Идём по следу. Все вместе. Ло, ты с нами. Лоргон, прикрываешь его. Оннун — авангард. Жельф и Рунбора — фланги. Ларс, — он посмотрел на багрянника, — твоя магия крови пригодится. Действуй по обстановке. — Я всегда действую по обстановке, крестоносец, — усмехнулся Ларс. — И, поверь, моя обстановка обычно заканчивается лужами крови. — Вот пусть эти лужи будут из Братства, — отрезал Айвен. — Вперёд.       Группа двинулась в темноту. Ло шёл рядом с Оннуном, и массивная фигура Ярости Божьей, заслонявшая его от возможной опасности, казалась почти отеческой. Лоргон, как и обещал, держался чуть позади, его взгляд то и дело натыкался на странного багрянника, шагающего впереди с удивительной для его роста грацией. Тёмно-голубые глаза Лоргона чуть задерживались на длинной мантии, которую носил Ларс и замечал, что она что-то скрывает. Вопросы роились в его голове, но он молчал. Время для допросов наступит позже. Если багрянник, конечно, выживет.       Коридор уходил всё глубже, воздух становился тяжелее, пропитанный металлическим запахом крови и чем-то ещё — чем-то древним, электрическим, пульсирующим. Ло чувствовал это каждой клеткой своего тела. Его искра трепетала, предупреждая. Где-то впереди готовилось нечто ужасное.       А впереди, в темноте, их ждала Лиса. И, возможно, финальная битва.

***

      Второй храм догорал. Обугленные стены, некогда бывшие оплотом веры, теперь чернели на фоне багрового заката, напоминая рёбра гигантского скелета. Дым поднимался в небо тяжёлыми, маслянистыми клубами, смешиваясь с запахом гари, горелой плоти и алхимии. Наёмники, молчаливые и сосредоточенные, заканчивали своё чёрное дело — стаскивали тела в общую яму, засыпали известью, чтобы ни одна тварь, ни один ворон не могли поживиться этой падалью.       Бертиса стояла на краю пепелища, уперев руки в боки, и её лицо, перепачканное сажей и кровью, не выражало ничего, кроме усталого, профессионального удовлетворения. Ещё один гнойник вырезан. Ещё одна нора скверны залита огнём и известью. Работа сделана.       Иглик сидел на обломке стены, бестиарий был раскрыт на коленях, но не более. Он смотрел на догорающие руины, и его мысль, острая и печальная, блуждала где-то далеко. Сколько таких храмов? Сколько таких костров? И каждый раз одно и то же: кровь, пепел, тишина. И вера, которая не спасает, а требует жертв.       Лиаф, стоявший рядом, хлопнул его по плечу, вырывая из раздумий. — Не кисни, брат. Дело сделано. А сделано дело — гуляй смело. Вернее, — поправился он, усмехнувшись, — ищи новое дело.       Игомонд, как всегда, стоял в стороне. Его чёрный силуэт застыл у кромки леса, маска была обращена к догорающему храму, но мысли его были далеко. С братьями. С капитаном. С теми, кто сейчас сражался в темноте, пока он стоял здесь и смотрел, как догорают трупы. — Эй, Ненавистник! — окликнула его Бертиса. — Хватит статую изображать! Подойди, дело есть.       Игомонд медленно, словно нехотя, повернулся и сделал несколько шагов в сторону группы. Его движения были плавными, текучими, как у хищника, готового в любой момент сорваться с места.       Бертиса открыла рот, чтобы отдать очередное распоряжение, но её взгляд, скользнувший по опушке, внезапно остановился. Рука её метнулась к мечу, но через секунду опустилась. — А это ещё что за... — пробормотала она.       Из-за деревьев, со стороны заходящего солнца, вышла фигура. Высокая, стройная, закутанная в лёгкий плащ, несмотря на вечернюю прохладу. В руках фигура держала меч — длинный, изящный, сделанный из светлого металла, который, казалось, светился в лучах заката. Короткие волосы фигуры, спадавшие на плечи, отливали бордовым оттенком, а походка была лёгкой, почти танцующей. — Не может быть, — выдохнул Иглик, и на его обычно сдержанном лице расцвела улыбка. — Руя!       Одна из крестоносцев. Руя. Взгляд Божий. Фигура приблизилась, и теперь все могли разглядеть её лицо. Оно было красивым, с высокими скулами, точёным носом и карими глазами, которые сейчас смотрели на собравшихся с мягкой, чуть усталой улыбкой. На лбу девушки горел золотой крест — такой же, как у всех крестоносцев. — Glorificatum Alteorum, братья и сёстры, — произнесла она, и её голос, чистый и мелодичный, прозвучал в тишине как песня. — Рада видеть, что вы целы. А то местные всё пугали меня рассказами, что придётся искать ваши души в объятиях Матери Погребённых. — Alteorum Gloria, — ответили все хором, но в их голосах звучала неподдельная радость.       Лиаф, забыв о всякой субординации, подскочил к девушке и, не церемонясь, обнял её, приподняв над землёй. — Руя! Глазам своим не верю! Ты как здесь оказалась? Последний раз пересекались на северных рубежах.       Руя рассмеялась и смех был лёгким, как звон колокольчиков. — Была, — ответила она, высвобождаясь из объятий и поправляя плащ. — Была, да сплыла. Высший указал путь. Сказал, что здесь нужна помощь. А я, как вы знаете, спорить с Высшим не привыкла.       Она подошла к Иглику и легко коснулась его плеча. — Разум Божий. Всё анализируешь? Всё записываешь?       Иглик улыбнулся, и в его глазах мелькнула теплота. — Пытаюсь, сестра. Но с твоим появлением анализировать станет сложнее. Ты всегда вносишь хаос в стройные ряды моих мыслей. — Хаос — это творчество, — парировала Руя и, подойдя к Бертисе, остановилась перед ней. Две женщины встретились взглядами. В глазах Бертисы горел вызов и привычная колкость. В глазах Руи текла спокойная уверенность и тень той же колкости. — Бертиса, — произнесла Руя, и в её голосе послышалась насмешка. — Командуешь? Как всегда? — А ты, как всегда, лезешь не в своё дело, — огрызнулась Бертиса, но в её тоне не было настоящей злобы. — Ладно, хоть меч принесла. Может, пригодится. — Орудие всегда пригождается, — спокойно ответила Руя.       Она перевела взгляд на Игомонда, стоящего чуть поодаль. Тот не двигался, но Руя чувствовала, как его взгляд из-под маски изучает её. Она сделала шаг в его сторону, затем ещё один, пока не остановилась в двух метрах от него. — Игомонд, — сказала она тихо. — Очень рада тебя видеть. Слава твоя не столь позитивна, но, надеюсь, что братья и сестра на дают тебе скучать в одиночестве.       Игомонд молчал. Его маска была непроницаема. Но он чуть качнул головой. — Ты чем-то встревожен? — спросила Руя, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на озадаченность.       Игомонд медленно покачал головой. Он не мог говорить — не здесь, не сейчас.       Руя, кажется, поняла. Она кивнула и, развернувшись, направилась обратно к группе. — Ладно, формальности закончены. — Она посмотрела на Бертису. — Что у нас? Где остальные? Где капитан?       Бертиса вздохнула и коротко, по-военному, ввела её в курс дела. О погоне. О разделении. О Кровавом Братстве. О странном мироходце Лололошке. О Лисе, которую нужно спасти.       Руя слушала молча, её карие глаза становились всё серьёзнее. — Значит, капитан с Лоргоном в самой гуще, — резюмировала она, когда Бертиса закончила. — А мы тут копаемся в пепле. — Она повернулась к лесу, туда, где на северо-востоке уже сгущались сумерки. — Я пойду к ним. — С ума сошла? — рявкнула Бертиса, но не со зла, а из чистого беспокойства за сестру. — Одна через погань, усиленную Братством? Да и нам тут рук не хватает. Ещё простых жителей защищать нужно. — Я не одна, — спокойно ответила Руя. — Со мной мой меч, мои глаза. И Высший. — Она посмотрела на Бертису, и в её взгляде читалась твёрдая, нерушимая уверенность. — Я нужна им там. Я это чувствую.       Бертиса хотела возразить, но осеклась. Она знала этот взгляд. Спорить с Руей, когда та смотрела так, было бесполезно. Это всё равно что спорить с восходом солнца. — Ладно, — буркнула она. — Иди. Но если с тобой что случится, я тебя из-под земли достану и прибью второй раз.       Руя улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, почти нежной. — Договорились, сестра. — Она подошла к Иглику, положила руку ему на плечо. — Береги себя, брат. И передай Лоргону, что я в пути. Пусть знают, что я иду. — Не выйдет, Руя. Второй экземпляр уничтожен, — Иглик тяжело вздохнул и его взгляд показывал всю его злость и печаль за бестиарий заместителя капитана, что был уничтожен в огне очищения.       Руя сперва замерла, а затем её лицо озарила усмешка, когда она представила как Лоргону было неловко перед Разумом Божьим. Но Руя не стала более затягивать. Она развернулась и, не оглядываясь, скрылась в лесу, растворившись в сгущающихся сумерках так же бесшумно, как и появилась. Только лёгкий шелест листвы обозначил её путь.       Бертиса смотрела ей вслед, и на её лице, впервые за долгое время, не было ни злости, ни сарказма. Была только тихая, гордая улыбка. — Девчонка с мечом, — пробормотала она. — Вечно лезет в самое пекло.       Лиаф подошёл и встал рядом. — Зато она проницательна, — заметил он. — Авось и пригодится. Неизвестно до конца, можно ли новому мальцу доверять, да и воины Братства бывают не промах.       Игомонд, всё это время стоявший неподвижно, вдруг повернул голову вслед ушедшей. Его маска была обращена к лесу, и в этой позе читалось нечто, похожее на надежду. Они идут. Все идут. Мы не одни.       Иглик, заметив это, тихо произнёс, обращаясь скорее к себе, чем к остальным: — Нам не ведомо одиночество, пока живы те, чей свет мы отражаем. Пока живы они — живы и мы. Все вместе. Даже на расстоянии. И сейчас этот свет становится ярче.       Он посмотрел на небо, где уже зажглись первые звёзды, и его сердце наполнилось тихой, спокойной уверенностью. Битва продолжалась. И в этой битве у них было оружие посильнее мечей и молотов. У них была вера друг в друга, что билась на равне с верой в Высшего...

***

      Сознание возвращалось медленно, неохотно, как вода в пересохшее русло после долгой засухи. Лиса открыла глаза и первое, что она почувствовала, был запах. Тяжёлый, металлический, пропитанный смертью. Запах крови.       Она лежала на холодном каменном полу. Тело ломило, каждый мускул кричал от усталости, а голова гудела, будто по ней ударили колоколом. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, тускло мерцал меч Айвена. Его лезвие, чистое и сияющее, резко контрастировало с кровавым месивом вокруг.       Лиса медленно, с трудом, приподнялась на локте. Комната, в которой она находилась, была той же самой — лаборатория, где с ней пытались сделать что-то... страшное. Три тела в чёрных латах лежали на полу в тех же позах, в которых она их оставила. Кровь запеклась на камне тёмными, почти чёрными пятнами. На столах всё ещё стояли банки с ужасным содержимым, и запах стоял такой, что к горлу подкатывала тошнота.       Лиса зажала рот рукой, подавляя рвотный позыв. Её взгляд упал на её собственную одежду. Рубашка, когда-то светлая и чистая, теперь была залита кровью. Чужой кровью. Она с ужасом посмотрела на свои руки, они тоже были в багровых разводах, и под ногтями запеклось что-то тёмное.       «Я убила их. Я убила людей».       Мысль пришла неожиданно, острая, как нож. Лиса зажмурилась, пытаясь отогнать видения: лица воинов перед смертью, их глаза, полные ужаса и боли. Она видела, как меч в её руке входил в их тела, как кровь хлестала фонтанами, как они падали и умирали. И самое страшное — она не чувствовала ничего. Тогда, в тот момент, ею управляла не её воля, а сила меча, возможно, воля самого Высшего. Она была марионеткой. — Я не хотела, — прошептала она, и её голос сорвался. — Я не хотела...       Слёзы хлынули из глаз потоком, смешиваясь с запёкшейся кровью на щеках. Лиса свернулась калачиком, прижав колени к груди и обхватив их руками. Её тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Она плакала беззвучно, уткнувшись лицом в колени, и каждый всхлип отдавался болью в груди.       «Это не я. Это была не я. Это меч. Это...»       Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались в осколки. Она была не воином. Она была эльхой, дочерью леса. А теперь её руки были в крови, и эта кровь никогда не смоется. Никогда.       Время тянулось бесконечно. Лиса не знала, сколько прошло минут или часов. Она просто сидела в углу, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку невидящим взглядом. Меч Айвена лежал рядом, его сияние постепенно угасало, словно и он устал от всего этого кошмара.       И вдруг Лиса почувствовала холод.       Это был не тот холод, что исходит от камня или сырости подземелья. Это был иной холод — пронизывающий, абсолютный, идущий не снаружи, а изнутри, из самой глубины бытия. Холод, от которого кровь стынет в жилах, а сердце замирает на мгновение, прежде чем забиться снова.       Она подняла голову.       В дверном проёме, откуда начинался коридор, ведущий в темноту, стояла фигура. Чёрная. Абсолютно чёрная, как сама пустота между звёздами. Она была человеческого роста, но её очертания постоянно менялись, текли, переливались, не позволяя взгляду за что-то зацепиться. Из этой черноты горели два белых, бездонных светила — глаза. И в этих глазах не было ни угрозы, ни сочувствия. Только наблюдение. Вечное, бесстрастное наблюдение.       Смотрящий.       Лиса не знала его. Ведь никогда не видела подобного существа раньше, никто из смертных не видел его и не оставался в здравом уме. Его образ не был вбит в саму ткань этого мира, в легенды, в страх, в надежду. — Ты... — прошептала она, и её голос прозвучал тихо, как дуновение ветерка.       Смотрящий не ответил. Он просто смотрел на неё, и этот взгляд пронизывал насквозь, видел каждую её мысль, каждый страх, каждую каплю крови на её руках.       Затем он двинулся.       Не шагом. Он просто исчез из дверного проёма, оставляя после себя загадочную дымку, что, возможно, появлялась из-за резкой смены температуры, и появился ближе, метрах в трёх от неё, уже внутри комнаты. Чёрная фигура замерла, и белые глаза снова уставились на Лису.       Лиса вжалась в стену. Её сердце колотилось где-то в горле. Она хотела закричать, позвать на помощь, но голос пропал. Она хотела вскочить, убежать, но тело не слушалось.       Смотрящий исчез снова. И появился ещё ближе, прямо у входа в коридор, ведущий в темноту. Теперь он стоял там, на пороге, и его белые глаза, казалось, звали её за собой. — Что... что ты хочешь? — выдавила Лиса.       Тишина. Только холод, струящийся от чёрной фигуры, становился всё ощутимее.       Смотрящий не говорил. Но его присутствие, его взгляд, его перемещения — всё это было яснее любых слов. Он звал её. Он хотел, чтобы она пошла за ним. Туда, в темноту. Туда, где, возможно, ждало что-то важное. Или что-то страшное.       Лиса посмотрела на меч Айвена. Он лежал рядом, тёплый и знакомый. Она могла бы взять его. Могла бы остаться здесь, ждать, пока придут свои. Могла бы...       Но Смотрящий не оставлял выбора. Он снова исчез и появился ещё дальше в коридоре, и теперь его фигура едва угадывалась в темноте, лишь два белых огонька горели в глубине, как маяки.       «Он зовёт меня,» — поняла Лиса. — «Зовёт меня. Но зачем?»       Ответа не было. Был только холод и зов.       Лиса медленно, с трудом поднялась на ноги. Тело дрожало, ноги подкашивались, но она заставила себя сделать шаг. Затем ещё один. Она подошла к мечу, наклонилась и подняла его. Сталь была тёплой, и тепло это немного успокаивало, прогоняя ледяной ужас.       Сжимая меч обеими руками, Лиса шагнула в коридор, туда, где горели два белых огня. Смотрящий снова двинулся, появляясь всё дальше и дальше, ведя её за собой в самую глубину, в самое сердце тьмы.       Шаги Лисы эхом отдавались от стен. Холод становился всё сильнее, но она шла. Потому что выбора не было. Потому что её звал Бог, хоть она этого и не понимала. И потому что где-то там, впереди, возможно, ждали ответы на вопросы, которые она боялась задать.       А сзади, в комнате, залитой кровью, остались лежать три тела, три загубленные жизни и запах смерти, который будет преследовать её до конца дней.

***

      Двое эльхов, молодая женщина и детёныш — стояли на пороге комнаты, которую крестоносцы превратили в поле боя. Дверь, снесённая могучим плечом Жельфа, валялась в стороне, открывая проход в коридор, уходящий во тьму. Воздух здесь был чуть легче, чем в самой лаборатории, но всё ещё спёртый, тяжёлый, пропитанный запахом крови и химии.       Эльха, которую звали Сайрин, сжимала руку своего сына Тая так крепко, что костяшки её пальцев побелели. Тай, мальчик лет семи на вид, с такими же, как у матери, остроконечными ушами и большими испуганными глазами цвета тёмного неба, жался к её ноге, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, слиться с тенью, чтобы те страшные люди в чёрном не нашли их снова. — Мама, — прошептал он на эльхийском, и его голос дрожал. — Куда мы?       Сайрин не ответила. Она смотрела на проём, ведущий в коридор. Оттуда, из темноты, доносились звуки — далёкие крики, звон стали, грохот камней. Там шёл бой. Там их спасители и бывшие палачи сражались с теми, кто держал их в клетках, кто резал их сородичей на части, как скот.       «Идите, — подумала она, обращаясь к незнакомым воинам с золотыми крестами, чувствуя их силу. — Идите и будьте сильны. Мы помолимся за вас.»       Она подтолкнула Тая вперёд. — Нам туда, — сказала она тихо, боясь привлечь ненужное внимание, и указала в противоположную сторону, туда, откуда пришли эти люди, ведомые верой и неведомой судьбой. — Наружу. На свет.       Они пошли.       Коридор был узким, стены давили, и каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным тишиной. Сайрин считала шаги, чтобы отвлечься от страха. Десять. Двадцать. Тридцать. Вокруг валялись обломки, щепки от разбитых ящиков, какие-то тряпки, пропитанные бурым. И тела.       Первое тело появилось через сорок шагов. Воин в чёрных латах лежал ничком, раскинув руки, и из-под его шлема натекла тёмная, почти чёрная лужа. Тай, увидев это, помрачнел и уткнулся лицом матери в бок. — Не смотри, — прошептала Сайрин, закрывая ему глаза ладонью. — Просто иди.       Они перешагнули через тело. Сайрин старалась не думать о том, что этот человек ещё недавно был живым, дышал, возможно, имел семью. Она старалась не думать о том, что он, вероятно, был одним из тех, кто тащил её сородичей на столы.       Следующее тело лежало чуть дальше, у развилки. Оно было разрублено почти пополам — страшный удар, от которого латы разошлись, как бумага, и внутренности вывалились наружу. Запах здесь был невыносимым. Сайрин зажала нос и рот рукой, потащила Тая быстрее, чтобы скорее миновать это место.       Третье. Четвёртое. Пятое.       Чем дальше они шли, тем больше тел встречалось на пути. Коридор превратился в кровавую дорогу, вымощенную трупами. Здесь работал не просто воин — здесь работала ярость. Гнев, обрушившийся на головы врагов с такой силой, что камни стен покрылись трещинами, а пол был залит кровью, что с трудом впитывалась.       Тай не плакал. Он замер, притих, его глаза, расширенные от ужаса, смотрели на всё это как в страшном сне. Он видел отрубленные руки, головы, валяющиеся отдельно от тел, видел оружие, брошенное в панике, видел следы отчаянной борьбы, закончившейся смертью. — Кто... кто это сделал? — спросил он шёпотом. — Наши спасители, — ответила Сайрин, и в её голосе прозвучала странная смесь ужаса и благодарности. — Люди с золотыми крестами. — Они... они хорошие? — не унимался Тай.       Сайрин помолчала. Она сама не знала ответа на этот вопрос. Люди, которые спасли их, были страшны в своей ярости. Но они спасли. Они убили тех, кто мучил эльхов. Значит... значит, они хорошие. Должны быть хорошими, хотя, если судить по рассказам, то именно эти люди вели против них борьбу. Сайрин было трудно понять их замыслы, но ей хотелось дать надежду своему сыну. — Да, — сказала она твёрдо. — Они хорошие.       Они шли дальше. Коридор начал подниматься вверх, каменные ступени сменили ровный пол. Воздух становился чуть свежее, запах крови постепенно выветривался, уступая место запаху сырой земли и прелой листвы.       И вдруг они увидели свет.       Не факельный, не магический — настоящий, живой, золотистый свет уходящего солнца, пробивающийся сквозь щель в каменной кладке. Выход был завален какими-то досками и камнями, но сквозь них можно было протиснуться.       Сайрин бросилась вперёд, забыв об осторожности. Она разгребла доски, порезав руки об острые края, но не чувствуя боли. Ещё одно усилие, и проём расширился настолько, что можно было вылезти.       Она выбралась первой, затем протянула руки Таю и вытащила его.       Свежий воздух ударил в лицо, как пощёчина. Сайрин зажмурилась, вдыхая полной грудью, и почувствовала, как слёзы текут по щекам. Запах леса, мокрой травы, сосновой смолы — после смрада подземелья это казалось раем. Ноги эльхи сами вывели её наружу из колокольни. Она открыла глаза и увидела небо. Чистое, вечернее, с первыми звёздами на востоке и багровыми полосами заката на западе. — Мама, — прошептал Тай, стоя рядом и тоже глядя в небо. — Мы... мы на свободе? — Да, — ответила Сайрин, и её голос сорвался от переполнявших её чувств. — Да, маленький. Мы на свободе.       Она обернулась и посмотрела на тёмный провал входа, откуда они только что вышли. Там, в глубине, гремел бой. Там остались их спасители — люди с золотыми крестами, которые убивали так же страшно, как и их враги, но которые подарили им жизнь. — Спасибо вам, — прошептала она, обращаясь к тем, кто был внизу. — Спасибо вам, незнакомые воины. Пусть ваш путь будет светлым. Пусть ваши мечи никогда не тупятся, а сердца не знают сомнений.       Она постояла ещё мгновение, глядя на полную луну, а затем взяла Тая за руку и повела его в лес. Прочь от этого страшного места. К надежде.       А где-то далеко позади, в каменных коридорах, продолжалась битва. И никто из сражающихся не знал, что двое спасённых стоят сейчас на опушке леса, вдыхают свежий воздух и молятся за них.

***

      Деревня Посики жила своей обычной жизнью. Солнце клонилось к закату, заливая золотым светом соломенные крыши, плетёные изгороди и утоптанную до каменной тверди землю на главной улице. Где-то мычала корова, звали детей заботливые матери, пахло свежим хлебом из пекарни и навозом из конюшен — привычный, уютный запах мирной жизни.       Староста деревни шагал по направлению к дому оценщика драгоценностей. Дом этот стоял на отшибе, ближе к лесу — толстый, кряжистый старик со странностями, которого деревенские побаивались и уважали одновременно. Говорили, он знает толк в камнях, которые иногда находили в здешних холмах, и может отличить простой кварц от настоящего сапфира с закрытыми глазами.       Староста нёс в кармане нечто, от чего его ладонь потела, а сердце билось чаще обычного. Камень. Тот самый, что дал ему странный путник в клетчатом шарфе, который переночевал у них в сарае, а потом исчез в лесу. Камень был холодным на ощупь, гладким, как стекло, и внутри него, казалось, горел свой собственный, тусклый золотой свет. Староста не знал, что это такое, но чуял, что вещь не простая. Очень не простая.       Он постучал в тяжёлую дубовую дверь. Изнутри послышалось кряхтенье, шарканье, и наконец дверь приоткрылась, явив миру сморщенное, как печёное яблоко, лицо с острыми, хитрыми глазами. — А, Староста, — прошамкал оценщик. — Чего надо? Опять кто-то нашёл блестяшку в ручье и думает, что разбогател? — Не блестяшку, — тихо сказал Староста, оглядываясь по сторонам. — Пусти в дом. Дело важное.       Оценщик удивлённо приподнял кустистую бровь, но посторонился, впуская гостя.       Внутри было темно, пахло травами, пылью и чем-то кислым. Всё пространство занимали стеллажи с книгами, ящички, шкатулки, и только в центре, под единственным окном, стоял массивный стол, заваленный инструментами, весами и лупой на гибкой ноге. — Ну, — буркнул оценщик, зажигая масляную лампу. — Показывай.       Староста, помедлив, вытащил камень из кармана и положил на стол.       Свет лампы упал на золотую поверхность, и в тот же миг в комнате словно стало чуть светлее. Камень отозвался, внутри него заструились, задвигались тонкие, как паутинки, прожилки, вспыхнули, погасли, снова вспыхнули. Он пульсировал. Медленно, ритмично, как сердце спящего зверя.       Оценщик замер. Его рот приоткрылся, глаза расширились до невозможности. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и коснулся камня кончиком пальца. Дёрнулся, будто его ударило током, но руку не убрал. — Святые угодники... — прошептал он. — Что это? Что это такое, Староста? — Я у тебя хотел спросить, — ответил Староста, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле. — Ты ж оценщик. Ты должен знать.       Оценщик схватил лупу, поднёс её к глазу и принялся разглядывать камень со всех сторон, переворачивая его, приближая к свету, даже нюхая и, кажется, вслушиваясь в ритмы пустоты. — Не знаю, — признался он наконец, и в его голосе звучало благоговение. — Я не знаю, Староста. Я видел алмазы, сапфиры, изумруды, рубины. Я видел камни, что светятся в темноте, и камни, что лечат от лихорадки. Но такого... — Он покачал головой. — Такого я не видел никогда. Это не из наших копей. Это не из наших земель. Это... это откуда-то ещё. Откуда-то очень далеко.       Он отложил лупу и уставился на Старосту в упор. — Где ты это взял?       Староста помолчал. Он думал о странном путнике, о его усталых глазах за стёклами очков, о клетчатом шарфе, о том, как легко и просто он отдал ему этот камень, словно это был обычный речной голыш. — Путник дал, — ответил он наконец. — Странник. Тот самый, о коем говорят. Может, ты слышал. Заночевал у нас в сарае, а утром ушёл. Это было отдано в благодарность за приют. И больше ничего.       Оценщик смотрел на него с недоверием. — Путник? Простой путник? И отдал такое? — Он снова перевёл взгляд на камень, который продолжал мерцать своим внутренним светом. — Староста, ты понимаешь, что это... что это бесценно? Что если бы я мог продать это в столице, я бы... — Он задохнулся от собственных мыслей. — Я бы купил эту деревню. И десяток таких же. Я бы... — Я не продаю, — перебил его Староста твёрдо. — Я просто хотел узнать, что это. — И что ты будешь с ним делать? — спросил оценщик. — Хранить под подушкой? Это же... это сила, Староста. Неизвестная сила.       Староста взял камень в руку, ощутил его прохладную гладкость, его тихое, едва уловимое пульсирование. — Буду хранить, — сказал он просто. — Как память. О том, что мир больше, чем мы думаем. О том, что чудеса случаются. И о том, что иногда они приходят в облике усталого путника в клетчатом шарфе.       Он сунул камень обратно в карман, кивнул ошеломлённому оценщику и вышел вон, оставив старика стоять посреди комнаты с открытым ртом.       На улице уже совсем стемнело. Зажглись первые звёзды. Где-то далеко, за лесом, шла битва, лилась кровь и решались судьбы. А здесь, в маленькой деревне Посики, староста шёл домой, сжимая в кармане кусочек иного мира, и думал о том, что, возможно, этот странный путник был не просто путником. Возможно, он был вестником. Вестником того, что времена меняются, и что старый мир уже никогда не будет прежним.       А камень в его кармане тихо пульсировал, отсчитывая время до чего-то нового, неизведанного и неизбежного.