Часть 3 (на грани безумства, слияние душ)

Той ночью, в его уютной, немного безумной мастерской, при свете камина и блуждающих огоньков, Алиса наконец нашла слова. Она взяла его руку в свою. «Ты сказал, что твоя любовь безумна, — прошептала она. — А моя... моя, наверное, самая здравомыслящая вещь во всех мирах. Потому что любить тебя — это самое правильное, что я когда-либо делала. Я люблю тебя, Таррант». И когда их губы наконец встретились, это было уже не нежное прикосновение, а долгожданное землетрясение. Сначала осторожно, почти робко, словно пробуя на вкус реальность происходящего. Но затем плотины терпения Шляпника рухнули. Его поцелуй стал глубже, требовательнее. Вся его сдержанность, все страхи и ожидания вырвались наружу с мощью подземной реки. Он был уже не эксцентричным джентльменом, а голодным зверем, наконец-то получившим доступ к своему вожделенному сокровищу. Его руки скользнули по ее спине, прижимая ее к себе так плотно, что она чувствовала каждую мышцу его худого, но сильного тела через слои ткани. «Алиса... моя Алиса...» — его голос был хриплым шепотом, губы скользили по ее шее, оставляя горящие следы. Ее собственное дыхание сбилось. Разум, обычно такой ясный, тонул в нарастающей волне желания. Она впустила в себя его безумие, ответила ему такой же страстью, впиваясь пальцами в его растрепанные волосы, чувствуя, как дрожат его руки, расстегивая пуговицы на ее платье. Одежда была досадной, нелепой преградой. Его сюртук полетел на пол, увлекая за собой жилет и галстук-бабочку. Ее платье, это сложное сооружение из кринолина и кружев, сдавалось под натиском его нетерпеливых пальцев. Швы трещали, крючки расстегивались с тихим щелчком. Он не был грубым, но в его движениях была животная, неконтролируемая срочность, словно он боялся, что она снова исчезнет, если он не прикоснется к ней прямо сейчас, не почувствует кожу, не убедится, что это не сон. Вот уже и ее корсет ослаб свои объятия. Прохладный воздух комнаты коснулся ее обнаженной кожи, но стыда не было — лишь предвкушение. Он откинул голову, чтобы посмотреть на нее, и в его глазах пылал такой восторг, такое благоговение и голод одновременно, что у нее перехватило дыхание. «Ты... самое совершенное безумие из всех, что я когда-либо видел», — прошептал он, и его ладони, шершавые от работы с фетром и иглами, обжигающе нежно обняли ее талию, скользнули выше, к груди. Она ахнула, выгибаясь навстречу его прикосновениям. Ее собственные руки скользили по его торсу, исследуя рельеф ребер, тугую кожу, старые шрамы — карту его одинокой, сумасшедшей жизни. Каждое прикосновение было словно вспышка, зажигающая нервные окончания. Он поднял ее на руки — она была такой легкой в его объятиях — и перенес на груду мягких подушек и стеганых одеял в углу комнаты, служившую ему постелью. Последние преграды — ее тонкие панталоны, его брюки — были сброшены в темноту. И когда их тела наконец соединились, это был не просто акт физической близости. Это было падение в кроличью нору, куда более головокружительное, чем первое. Это было слияние двух одиноких душ, двух половинок безумия, нашедших друг друга. Он двигался в ней с первобытной, неистовой силой, но в каждом толчке, в каждом сдавленном стоне сквозь стиснутые зубы сквозила нежность, поклонение, бесконечная преданность. Она встречала его ритм, обвивая его ногами, впиваясь ногтями в его спину, теряя грань между болью и наслаждением. Мир сузился до треска огня в камине, до его тяжелого дыхания у ее уха, до шепота ее имени на его губах и до нарастающего, неудержимого вихря внутри, который вот-вот должен был поглотить их обоих. Когда кульминация настигла их, это было похоже на взрыв. Она вскрикнула, зажмурившись, ее тело напряглось в дуге, а он, с последним, сдавленным рыком, обрушился на нее, прижимая к себе так сильно, словно пытался вобрать ее в себя, сделать частью своего существа. Тишину нарушало только их прерывистое, тяжелое дыхание. Он не отпускал ее, его лицо было запрятано в изгибе ее шеи. Алиса чувствовала, как бешено стучало сердце в унисон с ее собственным. Она провела рукой по его мокрой от пота спине, и он вздрогнул от прикосновения. Он медленно поднял голову, и в его глазах, таких близких, не было и тени безумия. Там была лишь бездонная, чистая, оголенная любовь. «Я никогда тебя не отпущу, — прошептал он, и это было не страстное обещание, а простая, непреложная истина. — Никогда». «И не надо, — ответила она, притягивая его губы к своим для нового, уже нежного и медленного поцелуя. — Я дома». А за окном, в лунном свете, на ветке сидел Чеширский Кот. На сей раз он не ухмылялся. Он просто смотрел на звезды с редким для него выражением тихого, почти человеческого удовлетворения. Иногда даже самое безумное безумие обретает совершенный, абсолютно здравый смысл.