Часть 2 ( тусклые деньки, жаркое возвращение )

Мир Алисы встретил ее серым небом и привычным, давящим порядком. Воздух Лондона был густым от угольной пыли и условностей, а не от сладкого аромата заварного крема и безумных идей. В своей опрятной спальне, смотря на выцветшие обои, она чувствовала себя так, будто надела старый, тесный наряд, который когда-то считала удобным. Первые дни прошли в тумане. Она механически выполняла свои обязанности: посещала светские рауты, беседовала с матерью, пыталась улыбаться знакомым. Но ее мысли были далеко. Она ловила себя на том, что ищет в толпе высокую, худощавую фигуру в цилиндре, прислушивается, не раздастся ли за спиной быстрая, торопливая речь, усыпанная сумасшедшими метафорами. Ночи были худшими. Во сне она снова была там: слышала его смех, чувствовала тепло его руки, когда они танцевали на Бахромчатых полях, видела, как его глаза смягчались, когда он на нее смотрел. А потом просыпалась в тишине своей комнаты, и реальность обрушивалась на нее с новой силой. В груди ноет пустота, острее любой физической боли. Зачем я ушла? — этот вопрос преследовал ее. Из-за какого-то глупого чувства долга? Из-за страха, что этот мир не настоящий? Но он был настоящим. Более настоящим, чем все, что ее окружало сейчас. Его смех был настоящим. Его сумасшедшие, преданные глаза были настоящими. Тот прощальный поцелуй в щеку... он горел на ее коже, как клеймо, напоминая о том, от чего она добровольно отказалась. Она подходила к зеркалу в прихожей, тому самому, через которое когда-то попала в Подземелье, и прикладывала к нему ладонь, зажмурившись, в отчаянной надежде, что стекло станет жидким и увлечет ее за собой. Но оно оставалось холодным и твердым, безжалостно отражая ее тоскующее лицо. День за днем, все было серым...без него.. Она пыталась зарисовать его образ в своем альбоме, но карандаш не слушался, не мог передать ту живость, то безумие. Она ловила себя на том, что бормочет под нос: «Вполне воронье похоже на письменный стол!» — и горько улыбалась, потому что никто вокруг не понимал шутки. Даже жесткий отпор Хэмишу, который она дала, не принес облегчения. Это был лишь акт отчаяния, попытка очистить свое пространство от всего, что напоминало ей о жизни, которую ей навязывали. Избавившись от Хэмиша, она лишь сильнее ощутила пустоту, оставленную Шляпником. С каждым днем желание вернуться становилось все нестерпимее. Она снова ощущала себя той маленькой девочкой, которую все считали странной. Но теперь она знала, что ее странность — это не недостаток, а ключ. Ключ к миру, где ее понимали. Где ее любили... такой, какая она есть. Он там, думает, что я его бросила. Что тот поцелуй ничего не значил, — терзалась она, глядя на недорисованный портрет. Я должна была сказать ему. Должна была остаться. Сожаления съедали ее изнутри. Мысль о том, что он сейчас один, что его надежда угасла, что он снова погружается в меланхолию из-за нее, была невыносима. Она не просто хотела вернуться в Подземелье. Она жаждала вернуться к нему. К его хаосу, его теплу, его безумному, преданному сердцу. Именно эта жажда, это глубокое, всепоглощающее раскаяние и стали тем магнитом, который вновь привел ее на опушку того самого леса. Она не искала портал — она шла на зов собственного сердца, которое осталось там, с ним, и билось в такт его собственному, полному надежды и страха. --- А тем временем, в своем домике-мастерской, Шляпник безумно мерил шагами комнату, строя планы, как добраться до ее мира. Он не мог знать, что в этот самый момент его тоска и ее тоска, как две половинки разбитой чашки, тянулись друг к другу, готовые наконец-то соединиться. --- От лица Шляпника Дни слились в недели. Надежда, поначалу такая яркая, начала тускнеть и угасать, как чайная свечка. Шляпник стал бледнее, его шутки — тише, а безумства — более меланхоличными. Он перестал красить розы и придумывать новые сорта чая. «Она поцеловала меня по-дружески, — твердил он себе, глядя на свое отражение в потрескавшемся чайнике. — Просто на прощание. Я, старый безумец, все придумал. Две недели — это просто визит вежливости». Чеширский Кот, видя его страдания, даже перестал подшучивать, что было красноречивее любых слов. Белая Королева, узнав о его тоске, пригласила его во дворец. «Таррант, — сказала она мягко, — ты увядаешь на глазах. Пойди в зал Зеркал. В самое большое. Оно может показать тебе того, кого твое сердце жаждет видеть. Недолго». Сердце Шляпника забилось чаще. Он почти побежал в зал. Подойдя к огромному, в серебряной раме зеркалу, он увидел в нем не свое отражение, а уютную гостиную в викторианском стиле. И Алису. Рядом с ней стоял тот самый, несимпатичный аристократ — Хэмиш. Шляпника пронзила ледяная стрела ревности. Он сжал край рамы, готовый отвернуться, но не мог. Хэмиш что-то говорил, пытался взять ее руку, намекал на возобновление ухаживаний. И тогда Алиса, его милая, воспитанная Алиса, отчитала его так, что тот попятился с глупым видом. «Хэмиш, — сказала она четко и холодно, — моя жизнь — это не товар на аукционе, а мое сердце — не лот, который можно купить за титул и состояние. Оставьте меня в покое. Навсегда». Шляпник едва не рассмеялся сквозь боль, переполненный гордостью за нее. Он наблюдал, как Алиса поднялась в свою спальню. Она подошла к мольберту, на котором стояла недорисованная картина. И Шляпник замер. На холсте был он. Не карикатура, не абстракция, а он — с его безумными глазами, растрепанными волосами и той самой, чуть печальной улыбкой, которую он носил, думая о ней. Она рисовала его. По памяти. В его груди снова расцвела надежда. Яркая, как алое сердце Червовой Королевы, и прочная, как лучший фетр. Он не выдумал этот поцелуй. Она скучала по нему. Она видела его. --- Прошло еще несколько недель. Таррант больше не мог ждать. Он был безумцем, а безумцы не должны подчиняться правилам. Он решил искать способ, любой способ, чтобы добраться до ее мира. Он уже выходил из дому, направляясь в Лес Забвения, где, по слухам, росли цветы, способные открывать порталы, как вдруг на опушке увидел ее. Алиса. Настоящая. Она стояла, оглядываясь, с тем же знакомым ему выражением легкого недоумения и восторга. В руках она сжимала небольшой сверток. У него замерло сердце. Он не верил своим глазам. «Алиса?» — его голос сорвался на шепот. Она обернулась, и ее лицо озарилось такой радостной, сияющей улыбкой, что все сомнения развеялись. «Шляпник! Я... я не могла остаться. Я договорилась с мамой, сказала, что уезжаю в длительное путешествие для учебы». Он не помнил, как оказался рядом. Он схватил ее в объятия, поднял в воздух и закружил, смеясь и прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. «Я так по тебе скучала, — прошептала она, когда он наконец поставил ее на землю, но не отпустил. — Там, без тебя, все было таким... серым и предсказуемым». Он смотрел на нее, и все плотины, сдерживавшие его чувства, рухнули. Страх уступил место безумию надежды. «Алиса, я не могу больше молчать. Эти недели без тебя были адом. Это безумие, возможно, самое великое из всех моих безумий, но я люблю тебя. Люблю так сильно, что от этого кружится голова и время останавливается. Люблю каждую твою улыбку, каждую умную мысль, каждый твой шаг по этому миру. Я безумен, и моя любовь безумна, но она настоящая. Я не могу жить без тебя». Алиса смотрела на него широко раскрытыми глазами, ее щеки пылали румянцем. Она открыла рот, чтобы ответить, но их прервал знакомый бархатный голос. «Наконец-то! — Чеширский Кот материализовался на ветке над ними, его ухмылка была шире обычного. — А я уж думал, мне придется вас толкнуть, прикинувшись, например, романтическим порывом ветра. Продолжайте, не стесняйтесь. Это очень трогательно. Особенно твоя речь, Шляпник. Очень пафосно. Практически поэзия». Шляпник нахмурился, но Алиса рассмеялась, ее глаза сияли. Она взяла его за руку. «Не обращай на него внимания. Давай просто пойдем. На чаепитие. Наше чаепитие». По пути на их любимую полянку она снова поднялась на цыпочки и, поймав его врасплох, снова поцеловала в щеку. «Это чтобы ты не сомневался», — тихо сказала она, и в ее взгляде читалось все, что она не решалась сказать Шляпник застыл, глядя на нее с немым вопросом и нарастающим счастьем во взгляде. Чаепитие в тот день было самым счастливым за многие годы. Они не говорили о высоком, просто пили чай, смеялись над шутками Сони и Мартовского Зайца, а их взгляды постоянно встречались, даря друг другу смущенные, полные невысказанного счастья улыбки. Шляпник то и дело поправлял ее салфетку, их пальцы случайно касались друг друга, и от этих прикосновений по телу Алисы бежали мурашки. Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в цвета закатного безумия, Алиса не стала искать зелье. «Я останусь. Настолько, насколько смогу», — сказала она, глядя на Шляпника.