Часть 2. Пазл за пазлом

      Загудели двигатели, самолёт оторвался от взлётной полосы, унося группу Stray kids и их команду в другую страну, навстречу новому туру и первому его концерту.              Воздух на борту был пропитан лёгкой нервозностью. Хаён, сидевшая среди других визажистов, ловила на себе взгляд, который прожигал её из другого ряда. Минхо, откинувшись в кресле, казался погружённым в музыку в его наушниках, но его тёмные глаза, полные тоски, раз за разом скользили по ней.       Каждый её шаг по проходу он отслеживал с хищной внимательностью. И когда она, наконец, поднялась и направилась к хвосту лайнера, к туалетным кабинкам, он, не выдержав, отстегнул ремень и пошёл следом. Сердце Хаён забилось чаще, когда за её спиной послышались шаги и боковым зрением она заметила кто идёт за ней.              Хаён только успела выйти из кабинки, как сильные руки Минхо мягко, но неумолимо схватили её и прижали к прохладной перегородке, скрытой от посторонних глаз в узком пространстве у кухни бортпроводников.       — Минхо… — начала она, но её протест утонул в его губах.       Это был не просто поцелуй. Это было долгое, жадное, переворачивающее душу действо. В нём была вся тоска разлуки, всё напряжение последних недель и яростная радость от этой украденной близости в поднебесье.       — Мы не можем… вдруг кто-то… — прошептала Хаён, чуть отстраняясь.              Его пальцы вцепились в её талию, он прижался к её губам с новой силой и тогда её руки сами нашли его шею, впиваясь в мягкие волосы на затылке. Он дышал ей в губы, в кожу щеки, когда на секунду оторвался, чтобы прошептать хрипло, срывающимся голосом.       — Я так по тебе скучал… Ты не представляешь…       Она ничего не ответила, только прижалась лбом к его плечу, пытаясь перевести дух.       — Возвращайся, иначе… — ещё один быстрый, влажный поцелуй — и он резко развернулся, скрывшись в той самой кабинке, из которой она вышла.       Дверь щелкнула замком. Хаён поправила одежду и, стараясь дышать ровнее, на дрожащих от адреналина и возбуждения ногах, пошла на своё место, по спине бежали мурашки от прикосновений Минхо.       В это время, за закрытой дверью, Минхо, прислонившись лбом к прохладному пластику, зажмурил веки до звёздочек. Тело горело, в висках стучало. Образ её распахнутых, потерянных глаз, её запах сводили с ума. Его рука скользнула вниз, к напряженной плоти, он сжал её через тонкие спортивные штаны. Так возвращаться нельзя. Дрожащими пальцами он стянул их с себя, а после обхватил прохладной ладонью член. Казалось сердце упало вниз и теперь пульсировало где-то в районе живота. Стиснув зубы, он задвигал рукой и застонал (благо звук заглушился звуком турбин), представляя, что это её пальцы, а ещё лучше её губы обхватывают его горящий желанием, возбуждённый до предела член. В голове промелькнуло, что он сейчас как подросток. А потом эту мысль выбила другая — он представил её тихие стоны, отчего рука сама начала двигаться ещё быстрее. Перед глазами расплылись белые точки, свободной рукой он упёрся в стену, а после его словно пронзил электрический разряд, принося мимолетное освобождение и горькое послевкусие тайны со вкусом её губ.

***

      На следующей день в гримёрках концертного стадиона царила суета. В одной из них, Хаён, собравшись с мыслями, с лёгкой улыбкой наносила хайлайтер Феликсу, который сидел в кресле. Он выглядел безмятежно и сияюще.       — Ты сегодня прямо светишься, Феликс-а, — мягко сказала она. — В чём твой секрет? Выспался?       Но её спокойную работу нарушал метроном, ходящий по комнате. Минхо, мрачный и напряжённый, расхаживал из угла в угол, словно раненый тигр в клетке. Он снова и снова бросал колючие взгляды на её руки, касавшиеся лица Феликса.       — Минхо-хён, с тобой всё в порядке? — наконец, спросил Феликс, поднимая одну бровь. — Ты ведь так протопчешь в полу дыру.       Минхо резко остановился. Его взгляд упал на визажистку, которая в который раз зашла в гримёрку и стала робко приближаться к нему с кистями.       — Нет, — отрезал он и она сразу же вышла. — Она… — он махнул рукой в сторону, куда она ушла, — в прошлый раз сделала мне больно. Не хочу с ней работать. — Он повернулся к Феликсу и Хаён, и его глаза намеренно оценивающе скользнули по ней, будто он видит её впервые. — Ты, визажистка Феликса, хочу чтобы ты сделала мне макияж.       Хаён почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Визажистка Феликса». Эти слова прозвучали как пощёчина. Но она всё равно кивнула, стараясь сохранить профессиональное выражение лица.       Когда Феликс освободил кресло и Минхо занял его место, напряжение исходящее от него стало почти осязаемым. Хаён взяла тональную основу, но её пальцы дрожали.       — Не так густо, — тут же буркнул Минхо, отстраняясь. — И контур…       — Контуринг ещё даже не начат, — тихо, но чётко парировала Хаён.       — Тени… в прошлый раз были какие-то блёклые…       Это было последней каплей. Она резко и со стуком опустила кисть на стол и, наклонилась к нему так близко, чтобы только он слышал. Глаза её вспыхнули в гневе и от этого голос оказался несколько громче, чем она хотела.       — Господин Ли Минхо, если ты думаешь, что твоё плохое настроение даёт тебе право срываться на мне, ты сильно ошибаешься. Либо сиди смирно и доверься мне, либо ищи себе другую «визажистку Феликса», которая стерпит твой вздор и не сделает больно.       Феликс, наблюдавший за этой сценой, широко раскрыл глаза. Он никогда не слышал, чтобы милая и спокойная Хаён так разговаривала с кем-либо. Но, скрыв улыбку за рукой, он подумал: «Так ему и надо. Наконец-то она поставила его на место».       — Ладно, я пойду… э-э-э… размяться, — поспешно сказал Феликс и выскользнул из гримёрки.       Как только дверь закрылась, маска высокомерия с лица Минхо рухнула. Он схватил руку Хаён и прижал ладонь к своей щеке, его взгляд стал глубоким и полным раскаяния, как у щеночка.       — Прости… Прости, детка. Я просто… Я с ума схожу, когда вижу, как ты прикасаешься к кому-то другому. Даже если это работа. Даже если это просто мой друг Феликс. Я так скучал по твоим рукам, что стал сходить с ума, когда увидел как ты его касаешься…       Он потянул её к себе и поцеловал нежно, умоляюще, просяще.       — Я обо всём подумал. После этого тура… я всё расскажу Чану. Обещаю. Больше не хочу прятать тебя хотя бы от своей группы. А после и менеджерам расскажу.       Он снова коснулся её губ, вкладывая в поцелуй всю свою боль, обещание и надежду. И в этот самый момент дверь распахнулась.       На пороге застыл Хёнджин. Его взгляд перебежал с их сплетённых рук на взволнованно отпрянувшую от Минхо Хаён, а после на виновато-испуганное лицо Минхо. Лицо Хёнджина потемнело.       — Вы что, совсем спятили? — его шёпот был резким и злым. Он захлопнул дверь и шагнул внутрь. — Здесь, в гримёрке, куда в любой момент может войти кто-то? Чан, менеджер, да кто угодно! — Он ткнул пальцем в сторону Минхо. — Ты думаешь только о себе и своих чувствах! А о ней подумал? — Его взгляд смягчился, обращаясь к Хаён. — Если вас увидят, ему-то что? Выговор, нагоняй. А на кого выльют весь гнев? Кто будет виноват в глазах менеджеров? «Соблазнила айдола». — он показал кавычки в воздухе, — Карьера может быть разрушена… А может и ваши отношения… Ты это понимаешь? — произнёс он последнее с отчаянием и жалостью, смотря на Хаён.       Минхо опустил голову. Слова Хёнджина врезались в него, как самые острые ножи, потому что были чистой правдой. Он смотрел на любимое, но сейчас испуганное лицо Хаён и впервые по-настоящему осознал, какую цену может потребовать их тайна. Не от него, а от неё.       В гримёрке повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием троих людей, чьи судьбы оказались переплетены в этом опасном танце.       — Я побуду за дверью, пока вы заканчиваете макияж и свои милования перед концертом, но это последний раз, хён, когда я на стрёме! — и Хёнджин вышел за дверь.       Хаён снова потянулась к кистям, но Минхо обхватил её ладони, притягивая к себе.       — Прости… прости меня, глупого… Но мой влюблённый мозг совсем не соображает… Я буду осторожнее впредь и обещаю не грубить тебе больше. Я очень тебя люблю, детка. — Минхо быстро и легко чмокнул её в губы и смирно сел в кресле, ожидая когда она сделает ему макияж.       Хаён кивнула и взяла в руки спонж и тональный крем, нанесла немного на кожу и принялась аккуратно, равномерно распределять его.       — А я люблю тебя… Нам правда нужно быть осторожнее, я не хочу чтобы ты пострадал.       — Почему ты так говоришь… Я больше переживаю за тебя, милая…       Минхо повернул голову и поймал взгляд её голубых глаз.       — Обещаю, что скоро всё расскажу и будет немного проще. Я уже не дебютант, чтобы всё нам запрещать. А хочешь, когда приедем, сходим на двойное свидание, с Хёнджином и его девушкой-парфюмером?       Хаён счастливо улыбнулась и продолжила наносить концертный макияж.

***

      Концерт был оглушительным вихрем, в котором танцы сливались с музыкой, а музыка — с бешеным биением сердца. Для Минхо этот вечер стал испытанием на прочность. Каждый выход на сцену был подобен выходу на арену — он чувствовал на себе не только восторженные взгляды тысяч фанатов, но и её взгляд, единственный, который имел для него значение именно сегодня.       И когда свет софитов выхватывал его из темноты, он преображался. Ли Минхо, недовольный и ревнивый в гримёрке, растворялся, уступая место Ли Ноу на сцене — харизматичному, мощному, неукротимому. Его движения были отточенными и резкими, они выглядели как выплеск накопившейся агрессии и энергии. Он выкладывался не на сто, а на все двести процентов, словно пытаясь через танец и пение выразить всё, что было скрыто внутри: и страсть, и вину, и обещание, данное ей в тишине гримёрки. В перерывах между песнями, стоя у края сцены и глотая воздух, его взгляд неизменно находил её. Хаён стояла за кулисами, в тени, с набором кистей и пудрой наготове, её профессиональный взгляд оценивал макияж, сбитый потом. Но в эти мгновения их глаза встречались, и происходил безмолвный диалог. Он — измученный, полный благодарности за её присутствие и поддержку. Она — спокойная, всепонимающая, посылающая ему едва заметный, ободряющий кивок. В её взгляде он читал: «Я здесь. Я вижу тебя. Ты великолепен».       Во время его небольшого соло в одной из песен про любовь, когда он, запрокинув голову, брал высокую ноту, его рука непроизвольно сжалась у груди, там, где под сценичным костюмом билось его преданное ей сердце. Это был мимолётный, интимный жест, незаметный для толпы, но понятный только ей одной — потому что она уже не раз его видела. Хаён прикусила губу, чувствуя, как по щекам разливается тепло от того, что он думает о ней даже там, стоя на сцене перед тысячами фанатов.       Когда финальные аккорды последней песни отгремели и группа, тяжело дыша, выстроилась для прощания, Минхо был мокрым от пота, но на его лице сияла улыбка — настоящая, не сценичная. Он украдкой поймал взгляд Хаён в толпе за кулисами и незаметно подмигнул. В этот момент прожектор выхватил блеск в углу её глаза — счастливую слезу, которую она поспешно смахнула, пока никто не видел.       Шоу закончилось. Занавес упал. Но для двоих это было не окончание, а лишь начало новой, еще не написанной главы, обещание, которое витало в воздухе, наполненном грохотом аплодисментов и эхом только что спетых тайком ото всех для неё песен.

***

      Воздух в просторном номере Чана в отеле был тёплым и домашним, пахнущим пиццей, сладкой газировкой и приятной усталостью после триумфального первого концерта их тура. Ребята развалились на диванах и креслах, как измождённые, но счастливые тряпичные куклы.              Обсуждение прошедшего шоу, или «разбор полётов», как это называл их лидер, подходило к концу. Чан, сидя на полу, оперевшись спиной на диван, мягко, но обстоятельно разбирал ключевые моменты, хваля каждого, но и отмечая мелочи, над которыми стоило поработать.       Минхо сидел, откинувшись в глубоком кресле, одинокая сосредоточенная фигура на фоне всеобщей расслабленности. Он кивал в ответ на замечания Чана, изредка вставлял односложные «ага» или «понял», но его мысли были далеко. Эйфория от сцены ещё пульсировала в крови, но её уже вытесняло другое, более острое и желанное ожидание. Каждый нерв в его теле был натянут, как струна, ожидая сигнала.       И вот он пришёл. Тихая для всех, но оглушительная для него вибрация в кармане штанов. Он будто получил удар током — лёгкая дрожь пробежала по телу, а уголки губ сами собой поползли вверх. Он сдержанно, стараясь не привлекать внимания, достал телефон. На экране висело короткое сообщение: «Я в твоём номере».       Вся его показная усталость испарилась в одно мгновение. Минхо поднялся с кресла с такой внезапной лёгкостью, будто и не проводил только что несколько часов в изматывающем ритме.       — Ладно, я, пожалуй, пойду, — произнёс он, слишком быстро, голос его звучал чуть выше обычного. — Отсыпаться надо.       Он потянулся за своей толстовкой, движения его были порывистыми, выдававшими нетерпение. Он не смотрел ни на кого, сосредоточенный на одной цели — на выходе. Но эта самая плохо скрываемая улыбка, что играла на его губах, словно предательский лучик солнца в пасмурный день, не ускользнула от Чана.       Лидер наблюдал за ним скрытно, прикрываясь бокалом с колой. Он видел, как меняется Минхо — от расслабленного до собранного, от уставшего до полного энергии. Видел этот особый, сияющий взгляд, который бывает только у тех, кто ждёт очень важной встречи. Он увидел в нём Хёнджина…       — Минхо, ты куда так спешишь? — мягко спросил Чан, откладывая телефон. Его голос был спокоен, но в глубине глаз зажёгся тот самый аналитический огонёк, с которым он часами мог работать над музыкой. — Пицца ещё не закончилась, побудь ещё чуть-чуть.       — Устал, — бросил Минхо через плечо, уже почти у двери. — Голова раскалывается. Всем спокойной.       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. А в номере повисла короткая пауза. Феликс что-то весело говорил Чанбину, Хёнджин лениво комментировал проигранный на телевизоре футбольный матч, ничего не заподозрив. Но Чан их уже не слышал.       Он медленно поставил бокал на стол, его взгляд был прикован к закрытой двери. В памяти всплывали обрывки: странная разговорчивость Минхо в самолёте, его нервозность в гримерке сегодня утром — узнал от Феликса, тот особый взгляд, который он бросал в сторону визажистов… И теперь эта поспешность, это сияние.       — Что за… — снова тихо прошептал Чан себе под нос, и на его лбу залегла новая лёгкая морщинка беспокойства.       Он откинулся на спинку дивана, но его мысли уже унеслись вслед за ушедшим другом, выстраивая разрозненные пазлы в тревожную, ещё не ясную, но настойчиво складывающуюся картинку.